Satellite

6 апреля Намджун полагался на Юнги во многих вещах: в поддержке, когда это касалось принятия решений в группе; в идеях для новых песен и концептах, которые можно попробовать; когда нуждался в друге, готовом утешить, если стресса становилось слишком много. Потому что Юнги понимал, Юнги был с ним с самого начала, когда существовали только они вдвоём и Бан ПиДи, сидящие в одиночестве в тесной холодной студии с урчащими желудками и трясущимися руками, с их сердцами, нервно колотящимися в груди, и их умами, заполонёнными мыслями о провале; с сомнениями в том, насколько успешной окажется их карьера, в том, как далеко на самом деле заведут их таланты и амбиции в мире, где всех заботили лишь деньги, а не исполнение чьей-то мечты. Юнги был рядом во время всех взлётов и падений, начиная с поздних ночей, когда они рыдали друг у друга на плечах, перегруженные колоссальным стрессом, и заканчивая моментом, когда они выиграли их первую награду на МАМА. Юнги был на его стороне каждый раз, выглядя таким сильным, таким прелестным и скромным, таким благодарным и уважительным несмотря на то, как усердно он, блять, трудился для этого и насколько, блять, он всего этого заслуживал, — так вдохновляющий Намджуна продолжать двигаться вперёд, продолжать сражаться, чтобы просто увидеть улыбку на лице Юнги, когда старания окупаются сполна. Он привык считать, что влюблён в Юнги, ещё с тех времён, когда он всё ещё был неуклюжим подростком, который не знал ничего о том, как ощущается любовь. Он никогда ни с кем не встречался, хоть и спал с несколькими людьми, закончив старшую школу; а после — появился Юнги и разрушил все представления о том, насколько самоотверженными и неравнодушными люди должны быть, о том, как забота и любовь должны преподноситься — и даже при том, что их отношения начались со споров и разногласий, нежели с гармонии — он понимал, что то, что он чувствовал к Юнги, простиралось за пределы всех известных ему представлений о любви: в прошлом — восхищение, уважение и вдохновение переплавились в совершенно новое представление о том, какой может быть любовь и как она зарождается. Так был ли он всё-таки влюблён в Юнги? Да, конечно же, блять, был. Каждый, кто встречал Юнги, сразу же влюблялся в него; остальные мемберы всегда подтверждали, насколько это правдиво, тем, что души не чаяли в нём и так хорошо заботились о хёне, без конца его балуя. Но был ли он влюблён в Юнги в том самом романтическом смысле? Нет, совсем нет, и он научился принимать этот факт таким, какой он есть. Он был так глубоко, беззастенчиво, платонически влюблён и полностью удовлетворён тем, как надёжно его сердце лежало в руках Юнги. Он сделал бы что угодно для Юнги, только чтобы увидеть его улыбку, услышать смех и отложить хандру в дальний ящик, чтобы она никогда не охватывала его разум снова. Намджун достал бы звёзды с неба, если бы это сделало Юнги счастливым, он принял бы за него пулю, если бы знал, что Юнги будет в безопасности; и как бы глупо это ни звучало, он ничего не мог с собой поделать. Юнги знал это тоже, несмотря на то, что слова никогда не произносились вслух, и то, что он жаловался и корчился каждый раз, когда Намджун ловил его, чтобы затянуть в крепкие объятия, шептать в его ухо, что он так, так сильно любит его, что он почти тает. Он клал голову на грудь Намджуна и тихо напевал, а сердце Намджуна бешено колотилось, потому что любить Юнги было так ошеломляюще. Почти эйфорически, если цитировать их песню. Большая часть его музыки была вдохновлена Юнги в каком-то смысле. Даже если текст посвящался женщине или оставался достаточно нейтральным, чтобы фанаты могли интерпретировать его так, как им заблагорассудится, в нём всегда оставалась небольшая отсылка к Юнги, обнаружить которую можно было, лишь взглянув действительно, по-настоящему достаточно глубоко, в ином случае никто бы не смог найти её. Намджун сомневался, что даже остальные мемберы или сам Юнги смогли бы обнаружить эти отсылки, которые он добавлял в песни. Многие из них были просто мыслями о Юнги, которые приходили ему на ум, — и он бы никогда не набрался храбрости, чтобы высказать их вслух, именно поэтому некоторым из них суждено было остаться секретом, известным только ему, Намджуну, и даже спустя десятки лет никто кроме него не узнал бы, откуда они появились и что значат. И их новая песня не была исключением. Что ж, возможно, она говорила обо всём куда прямолинейнее, чем прошлые песни, в связи с тем, что Намджун особенно тщательно подбирал куплет для Юнги, основываясь на том, что в последнее время его ментальное и физическое здоровье действительно было в хорошей форме; на том, что доктор разрешил Юнги закончить курс антидепрессантов и медикаментов для его плеча впервые с их дебюта. Так что Намджун не мог не гордиться собой за то, что нашёл в себе смелость выплеснуть эти мысли на бумагу и даже показать Хосоку, от которого заслужил одобрение и понимающую улыбку, когда тот возвращал текст. Конечно, он всё-таки немножко струсил, когда перевёл текст на английский вместо того, чтобы оставить его на корейском, оправдывая это тем, что так их флоу будет звучать лучше — что, впрочем, тоже было правдой, но точно уж не главной причиной. Кроме того, Намджун осознавал, что если Юнги просто спросит его, о чём говорится в тексте, то ему придётся предпринять неловкую попытку перевести текст для Юнги, зная, что его смысл уже не будет ощущаться так, как если бы Юнги просто знал английский достаточно хорошо, чтобы понять текст самому, без посредников. Зарубежные фанаты, скорее всего, уловят суть, Намджун был уверен, как только станет известно, что текст писал он, а не Юнги, и Намджун не знал, не терпелось ли ему услышать все теории об RM и Шуге или больше нервничалось. В любом случае, дело было не в том, что подумают фанаты — а в том, что же подумает Юнги, что он почувствует. И это было именно тем, чего больше всего ждал Намджун, сидя в своей студии, рассматривая экран телефона, на котором светился ответ Юнги на сообщение, которое он недавно отправил. Была почти полночь, и хотя все остальные отправились по домам отдыхать, он знал, что Юнги наверняка всё ещё работает в студии, занимаясь продюсированием и игнорируя требования Сокджина и Хосока притащить свою задницу домой не позже, чем в ближайший час. Так что Намджун попросил его спуститься к нему, чтобы показать куплет, который он сочинил, а Юнги ответил согласием; и теперь дело оставалось за малым — переждать несколько минут тишины. Несколько минут тишины с его сердцем, колотящимся в груди так сильно, и с его руками, холодными и влажными от пота; и с его разумом, наполненным мыслями о том, что стоит отправить этот куплет в мусорку, потому что это уже наверняка чересчур, а сам Намджун так очевиден, и Юнги посмеётся над ним, таким глупым влюблённым идиотом, и— Раздался стук в дверь, и Намджун подпрыгнул от удивления, кубарем выкатившись из своих мыслей. Стало слишком поздно что-то придумывать — пути назад не было. Юнги уже стоял за дверью студии, и Намджуну некуда было бежать и негде прятаться. Так что он прочистил горло, уселся обратно в кресло, вцепившись руками в подлокотники, чтобы они не дрожали так очевидно, и изломанным, подскочившим на тон вверх голосом пискнул: — Входи, хён. Дверная ручка медленно повернулась, и дверь открылась, являя Намджуну Юнги, стоящего в тусклом свете коридора. Его волосы были убраны назад с помощью повязки, щёки были румяными и розовыми; он был одет в футболку цвета хаки и чёрные спортивки. Кроме того, на ногах у него была пара сандалий от Dr. Martin, которые совершенно не подходили к погоде, царившей снаружи, — холодный ветер и затянувшийся снегопад — но Намджун знал, что Юнги проводит внутри отопляемого здания компании так много времени, что может одеваться, как только ему захочется. — Джун-а, — мягко поприветствовал он, проходя внутрь, и толкнул дверь, чтобы закрыть её, даже не взглянув. Намджун улыбнулся, внезапно почувствовав, как волна ностальгии омыла его и унесла к тем ночам, которые они с Юнги проводили похожим образом: только они вдвоём, застрявшие в студии, оттачивающие и корректирующие лирику посреди ночи. В прошлом Юнги был другим — более закрытым, более замкнутым, но теперь Юнги, стоящий перед ним, был большим, чем он мог просить, большим, чем просто другом и хёном. — Привет, — ответил Намджун, его красноречие предало его снова. — Ты хотел, чтобы я взглянул на какую-то лирику? — спросил Юнги, подходя к его столу. Он потёр глаза, а его губы немного надулись, и Намджуну захотелось схватить его и утянуть на свои колени, чтобы обнять, поворковать, как с новорождённым малышом, — именно таким странным образом мыслил его мозг, когда дело касалось Юнги. Он знал, что все они в группе хотели заботиться друг о друге — в конце концов, они были семьёй, Намджун любил их как братьев. Но с Юнги… С ним он хотел быть уверен, что балует его, относится к нему именно так, как он того заслужил. Но в итоге Юнги сел в другое кресло, а мысли Намджуна быстро вернулись к реальности. Он резко выпрямил спину, вслепую пытаясь нащупать на столе рукой листок с текстом и говоря, заикаясь: — Э-эм, да. Вот она, прямо здесь, — на что брови Юнги приподнялись в ожидании. А затем Намджун неуклюже уронил листок на пол к их ногам, и Юнги мягко хихикнул. Они все уже привыкли к его недостатку ловкости, к его склонности к разрушениям, но казалось, что Юнги это никогда не раздражало. Это было даже мило, признавал тот в определённые моменты. Наклонившись, он поднял листок, а когда уселся обратно, Юнги уже протягивал руку, чтобы забрать лирику; их пальцы легко столкнулись на полпути. Намджун пытался казаться невозмутимым, пока глаза Юнги пробегали по строчкам, и рассматривал складки на его лбу и поджатые в концентрации губы, но вдруг понял, что ёрзает на стуле, несмотря на все свои усилия — он то скрещивал ноги, то вновь расставлял их, руки покоились то на подлокотниках, то на коленях, грудь то вздымалась, но опадала в нервном вздохе. Взгляд Юнги мгновенно ухватился за это, почти неловко, а сам он поднял глаза на Намджуна и спросил: — Ты в порядке? — и его щёки вспыхнули, он весь замер, будто бы пойманный на месте преступления. — Ага, я в норме, — заверил Намджун. Но Юнги продолжал смотреть на него, так что Намджун небрежно взмахнул рукой и взъерошил свои волосы. — Серьёзно, хён, я в полном порядке, — повторил он. — Я просто- Я надеюсь, что тебе понравится куплет, вот и всё. Я правда много работал над ним, он написан для тебя, так что я просто… Да. Юнги фыркнул, улыбнулся и вернулся к листку, чтобы прочитать текст снова. Намджун выдохнул — он даже не заметил, что задержал дыхание, — и направил всю свою концентрацию на то, чтобы вести себя нормально, пока Юнги дочитывает. — Судя по тому, что я успел увидеть, он хорош, — произнёс он, откидываясь назад на стуле и скрещивая свои лодыжки. — Тебе только нужно объяснить для меня некоторые детали, чтобы я знал всё наверняка. Хотя я уверен, что с текстом всё в порядке, даже если он и на английском. Я верю, что ты не выставишь меня на посмешище. Они мягко рассмеялись в унисон. — Что ж, это обнадёживает, — ответил Намджун. — Понятия не имею, как бы мы смогли дать такое количество интервью в Америке, если бы ни один из вас не доверял мне в плане перевода. А ведь я мог болтать какую-нибудь чепуху всё это время, и никто бы из вас ничегошеньки не заподозрил. Юнги склонил голову в сторону, выглядя сомневающимся. — У меня достаточно знаний в английском, чтобы смочь распознать, если бы ты нёс всякую чушь. Не считай меня настолько простачком, Джун-а, — он протянул листы с лирикой Намджуну, возможно, для того, чтобы тот объяснил текст на корейском, о чём они говорили ранее. — Мне просто нужно поработать немного больше над словарным запасом и отточить мою грамматику, и тогда, вероятно, я буду почти настолько же хорош, как и ты. Намджун держал листок обеими руками, вновь просматривая то, что написал. Было бы так легко просто скомкать его, выбросить к чёрту и сказать Юнги, что всё это было шуткой. Но Юнги мог читать его словно открытую книгу, и наверняка он бы почувствовал, если бы Намджун попытался соврать. Кроме того, раз уж он обнаружил в себе достаточно смелости, чтобы написать этот текст, поделиться им с Хосоком и даже дать прочитать Юнги, хоть тот и едва ли понимает половину, то, наверное, ему ещё хватит этой смелости, чтобы пройти до самого конца, правильно? — Ну, — начал он, облизывая свои губы только для того, чтобы нервно вытереть их досуха тыльной стороной руки мгновением позже. К счастью, Юнги не выглядел так, как будто собирается встать и уйти. — Куплет не очень большой, но я просто подумал, что он подойдёт тебе- Исходя из того, где ты сейчас и как именно себя ощущаешь, — его взгляд упал на плечо Юнги, и тот дал знак, что понял, о чём речь, крошечным кивком. — Потому что сейчас ты счастлив, ты больше не сидишь на таблетках, ты больше не испытываешь боль, и оттого просто так хорошо видеть тебя таким- В этом и фанаты тебя очень поддерживали. Так что да… Я просто хотел изобразить тебя здесь и сейчас, предоставить целому миру шанс увидеть тебя таким. Он остановился, мысли всколыхнулись в его голове, когда он заметил, как брови Юнги нахмурились, нос сморщился, а нижняя челюсть немного выступила вперёд. Он выглядел расстроенным, почти- словно бы Намджун сказал что-то не то. Это заставило его тяжело сглотнуть, вернуться мысленно к их диалогу и прокрутить его с самого начала в попытке понять, что же могло послужить причиной. Было ли дело в упоминании медикаментов или самой травмы? Раньше Юнги никогда не делился с фанатами большими подробностями, однако и скрывать не то чтобы пытался. Фанаты, которые знали их с давних времён, были в курсе, что он боролся с депрессией, СДВГ и что его плечо постоянно беспокоило его. Они знали, как усердно он старается быть счастливым ради них, даже если он испытывал боль каждой клеточкой тела каждую секунду каждого дня. Среди фанатов было также много тех, кто мог по-настоящему понять его, потому что они вели подобную борьбу в своей собственной жизни. Так что Намджун пришёл к выводу, что это едва ли могло стать причиной такой реакции. — Хён, — он подскочил со своего стула, вместе с тем подкатывая его ближе, пока его колени не столкнулись с коленками Юнги. — Хён, мне жаль, если тебе не нравится эта лирика. Если ты не захочешь выступать с нею, то тогда я просто напишу что-то новое. Я клянусь, я не хотел тебя огорчать- Возможно, ему стоило больше думать о Юнги, нежели зацикливаться на мыслях внутри собственной головы, потому что в таком случае он смог бы заметить быстрее: рука Юнги поверх его губ, его резкий вдох, который он попытался скрыть, глянцевый блеск в глазах, капли слёз, скатывающиеся по его щекам. И внезапно ностальгия вернулась, как блядский удар под дых: все те тёмные, одинокие ночи, в которых Юнги так усердно старался быть храбрым ради него, быть сильным, готовым поддержать хёном, неподвластным эмоциям, которые были лишь препятствием на пути. Она напомнила о Юнги, который скрывался за своим суровым фасадом, который отказывался ломаться под весом стресса, обрушивающегося на него. О Юнги, который всё-таки однажды сломался, но только наедине с собой, только с Намджуном; о Юнги, которого Намджун прижимал к себе столько раз, что сейчас уже и не сосчитать. Он помнил, как Юнги дрожал в его руках, сдавленно плакал в его плечо и цеплялся руками так, как будто бы исчез с лица Земли, если бы не сделал этого. Он мог помнить Юнги, который выглядел таким маленьким и хрупким — такой непохожий на человека, которым представал перед публикой, перед Бан ПиДи, перед компанией и позже — перед Хосоком, Сокджином и макнэ. Он мог помнить, как он целовал волосы Юнги, его лоб, его щёки, просто чтобы сделать хоть что-то, что может помочь. И он помнил, с какой-то странной болью в груди, которая казалась одновременно ужасной и восхитительной, как Юнги отодвинулся слишком далеко в тот момент, когда Намджун наклонился, чтобы поцеловать его снова, как их губы встретились, пусть и всего на краткий миг, и как они оба отскочили друг от друга, удивлённые. Намджун, запинаясь, бормотал извинения и клялся, что это была случайность, что он никогда не сделал бы ничего такого без разрешения Юнги и что блять, он такой придурок. А Юнги просто сидел там, вытирая свои слёзы, со взглядом, устремлённым в пол, пока вдруг мягко не положил свою ладонь на бедро Намджуна, заставляя замолчать. Он закрыл свой рот и наблюдал с величайшей осторожностью, как Юнги поднялся со стула, чтобы сесть на Намджуновы колени. Рука на бедре проскользнула вверх по телу и устроилась на щеке, прохладная по сравнению с пылающей кожей, и Намджун мог поклясться, что потерял свой рассудок, когда Юнги поцеловал его — куда более уверенно — в следующий момент. Тот кризис, через который он уже проходил, пытаясь понять, что он чувствует к Юнги, тогда только лишь усугубился, и даже больше — когда Юнги прошептал ему в губы, что Намджуну следует трахнуть его — вытрахать из него весь стресс, и боль, и грёбаное дерьмо, — когда он позволил Юнги стянуть свои штаны, и его уже чудеснейшим образом твёрдый член качнулся меж ними. Когда Юнги привстал ровно настолько, чтобы можно было снять джинсы и бельё, открывая для Намджуна то, что он никогда не ожидал увидеть: маленькую, розовую и влажную киску вместо члена, но она ощущалась так идеально, когда Юнги медленно опустился на него, седлая и пропуская через себя каждую эмоцию, и позволил войти в себя, хныча и плача ещё больше, отчего сердце Намджуна почти разбилось. Сейчас же секс для них перестал быть обыденным занятием, просто потому что стресса стало гораздо меньше, к тому же, Юнги значительно улучшил состояние своего тела и разума, так что Намджун был практически убеждён, что они никогда больше не вернутся к необходимости использовать друг друга подобным образом. И всё же, когда он протянул свои ладони, чтобы обрамить ими лицо Юнги, когда он ощутил слёзы на кончиках своих пальцев и услышал, как Юнги пытается совладать со своим дыханием, когда увидел его трясущиеся плечи, но не мог ничем помочь — тогда он почувствовал, что они вернулись к тому, с чего начинали. И во всём этом был виновен он. Конечно же, блять, это была его вина. — Хён, прошу, не плачь, — прошептал он, надеясь, что не звучит настолько же потерянным, насколько себя ощущал. Он хотел, чтобы Юнги почувствовал себя лучше, а не хуже, а если он будет сходить с ума, то все попытки улучшить ситуацию окажутся бесплодны. — Хён, мне жаль. Я просто хотел создать что-то такое, что заставило бы тебя чувствовать себя хорошо, н-не так плохо, как вот сейчас. Я обещаю, я напишу новый текст, хорошо? И тогда у тебя более не будет нужды быть расстроенным. Он сидел, замерев в терпеливом, осторожном ожидании, пока Юнги старался прийти в чувства. Он позволил Юнги сидеть тут и плакать, вытирать слёзы, а потом, когда вдруг Юнги, казалось, выбрался из этой ужасной кроличьей норы своего разума, его рука оказалась на груди Намджуна, толкая назад, а Юнги смеялся — в самом деле смеялся, шмыгая носом. И пускай Намджун почувствовал себя сбитым с толку такой мимолётной сменой эмоций, он всё равно ощутил тепло в своей груди, видя и слыша, как смеётся его самый прекрасный хён. — Идиот, — проворковал Юнги, потянувшись, чтобы похлопать Намджуна по колену. Они всё ещё находились ближе, чем следовало, но всё равно не так близко, как желалось Намджуну — не так, как он привык держать его в своих руках и убеждаться, что тот чувствует себя счастливо и безопасно в Намджуновых руках. — Ты волнуешься по пустякам. Намджун сделался ещё более сбитым с толку. Разве не естественно то, что он беспокоится, когда один из его друзей или членов семьи чувствует себя опечаленным? Разве ему не должно быть дела до этого? — Я-я… — запнулся он, остановившись лишь потому, что он не знал, что сказать. Нечасто случалось такое, что он терял дар речи, только не с тех пор, как он адаптировался к своей роли их лидера, их доверенного лица, их переводчика в течение многих лет, но каким-то образом Юнги завёл его в тупик. Хотя Юнги всегда приводил его в замешательство, даже в тот момент, когда они только познакомились, поэтому то, что происходило, не было удивительным. — Х-хён, я- А рука Юнги двинулась, скользя от его колена к бедру, к животу, к груди, и голову Намджуна омыло воспоминаниями о первом разе, когда они занялись сексом, когда Юнги сделал те же самые движения. И когда ладонь легла на его щёку, Намджун не смог скрыть ни свой резкий выдох, ни то, как распахнулись глаза. — Джун-а, я счастлив, — произнёс Юнги, голос был плавен, глубок, мягок. Намджун почувствовал, что подвисает. — Это счастливые слёзы. Оу. Оу. Вероятно, Намджуну следовало подумать об этом. Конечно же, это были слёзы счастья, потому что — конечно же — Юнги был счастлив сейчас, находясь в хорошем месте своей жизни, а Намджун — грёбаный идиот — что ж, как Юнги и сказал, — раз подумал, что лирика, написанная им, слишком откровенно поведала эту историю, показала миру слишком много метаморфоз, произошедших с ментальным, эмоциональным и физическим состоянием Юнги с момента дебюта до настоящих времён; раз подумал, что лирика была настолько плоха, чтобы разжечь слёзы гнева или печали. С другой стороны, такой редкостью было видеть, как Юнги плачет, тем более — плачет от счастья, и это так поразило Намджуна, что он автоматически представил худший исход событий. — Оу, — прошептал он. — Ага, «оу», — усмехнулся Юнги, наклоняясь ближе к его креслу. — В смысле, я знаю, что это не первый раз, когда ты пишешь лирику для меня — или для кого-либо из нас, — но это впервые, когда я почувствовал себя подобным образом. Теперь лирика соотносится со мной в позитивном ключе, и пускай я понимаю не все слова, я всё ещё ценю, что ты сотворил этот текст для меня. Что ты написал эти строчки, думая о том, как хорошо я сейчас себя ощущаю. И мне кажется, фанаты полюбят этот трек, когда услышат его. — Это славно, хён, — прошептал Намджун, чудом отыскавший в себе способность вновь говорить. Его руки инстинктивно раскрылись, приглашая Юнги в объятия, пусть они и не были предназначены для утешения — Намджун просто нуждался в том, чтобы почувствовать Юнги ближе в этот момент. — Я так счастлив, что тебе понравился куплет, — добавил он, когда Юнги встал перед ним, другой своей рукой упёршись в спинку Намджунового кресла для баланса, и скользнул к нему на колени. Их губы встретились в одно мгновение, и хотя этот поцелуй отличался от тех, торопливых, случившихся под влиянием стресса, которые они делили в прошлом, Намджун не мог не желать их так же сильно, как и тогда. И всё-таки новые нравились ему больше: Юнги целовал его медленнее, это было легче, чем когда все их тёмные, тяжёлые чувства вырывались наружу и полыхали между ними, как пожар. Но теперь тех плохих чувств больше не было. Был только Юнги и его счастье, и Намджун не мог просить ни о чём большем. Казалось, будто прошли часы, пока они делили поцелуи, хотя Намджун и был уверен, что это не продлится более нескольких минут. Но Юнги всегда имел особую власть над ним, позволяя его гиперактивному мозгу просто… отключиться на время. Это позволяло Намджуну фокусироваться на чувствах, а не на размышлениях, и он не планировал упускать этот счастливый шанс, не тогда, когда Юнги изначально чувствовал себя хорошо, а не только после того, как Намджун выебал из него всю душу. А когда они разделились, чтобы глотнуть воздуха, он не смог сдержаться: — Так сильно люблю тебя, Юнги-хён, — выплеснулось из его рта. Обычно Юнги корчил рожицы или вёл себя так, будто это худшая вещь, которую ему приходилось слышать, но в этот раз он ответил: — Я тоже тебя люблю, Намджун-а. Желудок Намджуна сделал кульбит, когда тот услышал, как Юнги говорит ему такие вещи. Из всех мемберов Юнги был единственным, который едва ли когда-то говорил ему о своей любви — эти моменты можно было пересчитать по пальцам одной руки, тогда как другие ребята — Хосок, Чимин и Тэхён — напоминали об этом практически каждый день, а Сокджин и Чонгук — еженедельно. По этой причине он так ценил каждый раз, когда эти слова произносились Юнги — дорожил этими моментами, чтобы они навсегда оставались с ним, потому что Намджун ни за что, никогда в жизни не позволил бы померкнуть воспоминанию о любви Юнги к нему. Намджун прижал Юнги ближе, целуя второй раз. И Юнги застонал ему в рот — то ли от неожиданности, то ли от удовольствия, но это не было важно. Было одно весомое обстоятельство — это Юнги на его коленях, и Намджун хотел приласкать и побаловать его лучшим из способов, которые знал; он мог лишь надеяться, что Юнги позволит ему это, пока настрой всё ещё держался в верном направлении. — Так нормально? — спросил он тихо. Юнги кивнул. — Я был бы слегка расстроен, если бы было иначе. Хватка Намджуна усилилась, а член смущающе быстро затвердел в его штанах, пока промежность Юнги тёрлась о низ его живота. — Хорошо, — пробормотал он, толкнувшись навстречу. — Я так ужасно сильно хочу тебя, хён. Юнги не ответил ему, просто встретив его следующий толчок на полпути, и позволил удовольствию рассказать всё за него. Голова Намджуна откинулась на спинку кресла, глаза закатились, а Юнги тихо простонал в ответ. Они продолжали врезаться друг в друга, пока руки Намджуна сжимались всё крепче вокруг талии Юнги, а колени его хёна стискивали его бёдра. С каждым движением тепло растекалось между ними, заполняя воздух, пока Намджун не ощутил пот на своём лбу, груди, спине. Щёки Юнги вспыхнули нежно-розовым цветом, таким похожим на тот милый дурманный румянец, появляющийся, когда Юнги был пьян, и Намджуну на секунду захотелось остановить время, чтобы оценить потрясающую иронию момента — пьяным выглядел Юнги, но это Намджун был тем, кто по-настоящему опьянён. Он был так всецело опьянён Юнги, что это определённо станет вдохновением для новой песни со множеством тайных слов и смыслов, которую он непременно напишет, когда будет в более здравом уме, чем сейчас. Он поцеловал Юнги вновь. Он не мог противиться этому желанию, не тогда, когда его сердце колотилось в груди так, будто бы он был в состоянии глубочайшего шока, и уж тем более не тогда, когда Юнги выглядел таким великолепным и идеальным перед ним, над ним. Намджун ощущал, что Юнги тает, когда он целует его, пробуждая что-то такое в его эго, что твердило: как бы редко Юнги ни приходил к нему за разрядкой тела и ума, всё равно оставалось что-то, в чём Юнги полагался на него так же сильно, как это делал и Намджун, ожидая, что Юнги, даже молчаливый, всегда будет на его стороне, когда он будет в этом нуждаться. Это заставляло Намджуна чувствовать себя желанным, нужным, и он почти пожелал очутиться дома, чтобы уложить Юнги на постель и доставить ему то удовольствие, которое тот заслужил, но в таком случае всё ощущалось бы иначе — не с такой интенсивностью, не таким важным, — если бы они оказались не здесь, следующими по пути к своему блистательному будущему и заново проживающими часть своего тяготящего прошлого. Именно это делало момент куда более особенным — таким, как будто он был создан только лишь ради них, и Намджун искренне не желал, чтобы ощущение этого ускользнуло от него так скоро. Он разорвал их поцелуй, прокрадываясь руками под футболку Юнги, будто уговаривая подняться и обнажить мягкое, гладкое раздолье живота и груди; Юнги поднял руки, и Намджун стащил футболку через голову, повязка сдвинулась вслед за движением. Из-за этого отросшие волосы Юнги упали ему на лицо, обрамив тёмные сияющие глаза и скрыв кончики ушей, и Намджун бездумно выронил футболку из своих рук. — Ты такой… — вдохнул он, впитывая в себя вид такого Юнги и надеясь, что пройдёт не слишком много времени до того, как он увидит Юнги обнажённым целиком; до того, как он сможет утонуть в его прелестной киске и заставить Юнги чувствовать себя так же изумительно, как он — заставлял Намджуна. — Хён, ты… Юнги поднялся со стула, и первым, о чём Намджун подумал, было то, что Юнги хочет уйти, что всё вот так вдруг заканчивается, даже не успев, чёрт возьми, начаться, однако он вернул себе рассудок, когда руки Юнги потянулись к спортивным штанам, когда его большие пальцы подцепили пояс и медленно, легко потянули вниз — пока Юнги не переступил через них. Должно быть, его бельё сползло вместе со штанами, потому что теперь Юнги стоял перед Намджуном целиком голый, а его кожа почти сияла в студийном освещении. — Ты тоже, Джун-а, — слова прозвучали как приказ, однако Юнги первым потянулся к его футболке и потащил её вверх. Намджун наклонился вперед ровно настолько, чтобы футболка не застряла между его спиной и стулом, и, когда Юнги дотянулся до его шеи, он поднял руки, мышцы мягко двинулись под кожей, пока футболка не была снята целиком и не упала на пол точь-в-точь так же, как и футболка Юнги пару минут назад. — Штаны тоже. Намджун понимал, чего от него хочет Юнги, однако совсем не доверял своей координации в этот момент, так что он предпочёл просто оттянуть их вниз, к коленям; бельё последовало за штанами мгновением позже. Из-за этого губы Юнги изогнулись в улыбке, но он подавил её и снова уселся на колени Намджуна, притираясь вплотную, позволяя члену Намджуна проскользнуть между складок промежности — так, словно его член был создан специально для этого местечка. Всё было таким влажным — таким, таким мокрым, — что Намджун прикусил губу от того, насколько хорошо это ощущалось, насколько киска Юнги была тёплой, зовущей и принадлежащей самому восхитительному человеку, которого он когда-либо встречал. — Хён, это всё… Точь-в-точь, как тогда, — пробормотал Намджун, неспособный совладать с собой, когда Юнги положил одну из ладоней ему на щёку, будто бы собираясь поцеловать. Его сердце подскочило к горлу, когда он увидел, каким шокированным выглядел Юнги, но затем черты его лица смягчились и он вправду поцеловал Намджуна, с незнакомой нежностью. В любом случае, это не было менее приятно. — Как тогда, когда всё было куда тяжелее. Мы могли лишь мечтать о том успехе, который у нас есть сейчас. Я помню, каким ты был тогда, хён. Совсем другим, и как много ты делал для всех нас и ничего — для себя самого… Юнги заёрзал на его коленях, приподняв бёдра. Намджун колебался всего мгновение, прежде чем опустить взгляд вниз, чтобы проследить за тем, как рука Юнги прокрадывается между ними; Намджун резко втянул воздух, когда пальцы обернулись вокруг члена. Юнги сместился ещё чуть-чуть, и Намджун ощутил, как головка его члена давит на что-то куда более влажное, мягкое и разгорячённое. А затем Юнги начал опускаться на его член; Намджун медленно погружался в него, завладевая каждым его дюймом — с его немного надутыми губами и вспыхнувшей зарумянившейся кожей, пока, наконец, Юнги не насадился до конца, утопив Намджуна глубоко, глубоко внутри. В мозгу Намджуна произошло короткое замыкание, когда стенки Юнги сомкнулись вокруг, сжались так тесно, что вся вереница мыслей вылетела из его головы к чёрту. Хриплый стон вырвался из него, когда бёдра бесконтрольно подались вверх, а Юнги напрягся в его руках. — Извини, — торопливо произнёс он, плавно поглаживая спину Юнги на случай, если он случайно сделал больно вместо того, чтобы подарить удовольствие. Превращение в лидера, каким он был на сегодняшний день, означало быть довольно-таки осторожным человеком — хотя в большей степени в плане осмотрительности, чем беспокойства о чём-либо, — и этот процесс довольно скоро распространился и на его личную жизнь. — Ты в порядке? Колени Юнги стиснули его бёдра. — Да, — кивнул он, глаза взволнованно блестели. — Ощущается хорошо, — и точно так же, как Намджун помнил, как и все другие мелкие детали, которые накладывались друг на друга из прошлого в настоящее, Юнги наклонился ближе, его губы коснулись уха Намджуна, когда он прошептал: — А теперь, думаю, ты должен трахнуть меня. И ох, Намджун не знал, что и думать. И лишь каким-то чудом просто сделал то, о чём просили: приподняв Юнги настолько, чтобы его член наполовину выскользнул из влажного лона, упершись ногами в ковер, напрягая мышцы, без колебаний толкнулся в него так, будто нуждался в этом больше всего на свете. Он был быстр, груб, когда его бёдра ударялись о бёдра Юнги, но также он и не контролировал себя более — сейчас он не был лидером RM, Ким Намджуном, которого видели фанаты и целый мир. Он вернулся туда, в 2011, когда он и Юнги проводили так много времени в одиночестве, измученные стрессом, нуждающиеся в ком-то, кто бы понял их, в ком-то, кто мог разделить с ними чувства и заверить, что всё будет в порядке, что однажды они будут самой успешной kpop-группой в мире. Он снова был в той тускло освещённой комнате с неработающим отоплением и старым звукозаписывающим оборудованием, перемотанным скотчем, пока Юнги плакал в его плечо и говорил, что хочет уйти, может, даже умереть, а Намджун держал его и целовал. Он вернулся к расцвету своих подростковых лет, к тому парню, который целенаправленно занимался сексом с Юнги, надеясь, что так он вытрахает из него все эти мысли и чувства, что останется с хёном, которого он любил, который улыбался и смеялся и которому не нужно было бы больше носить с собой такое бремя. Юнги из настоящего был именно таким, о котором Намджун мечтал ещё тогда, и этот Юнги, стонущий для него, был так прекрасен, так хорошо принимающий его член своей идеальной тесной киской. Их разделяла рука, Намджун чувствовал, как лихорадочно Юнги касается своего клитора; его голова склонилась к плечу Намджуна, кажется, он был так слаб, что мог лишь сидеть и принимать то, что ему дают. Прошло совсем немного времени, и Намджун почувствовал, как Юнги кончил, естественная смазка потекла из него, грязные влажные звуки заполнили пространство, пока Намджун продолжал трахать его, ощущая, как дрожало тело, и слыша, как голос взлетает всё выше и выше. — Блядство, — выругался Юнги. — Блять, Джун-а. Он замедлился, когда рука Юнги перестала трогать клитор, весь мокрый и блестящий, и выкроил мгновение, чтобы поцеловать Юнги уже в сотый раз. Поцелуй был небрежным, обоим не хватало дыхания, когда их губы встретились. Но также он был полон электричества, такой ошеломляющий, Намджун не смел прекратить его, пока Юнги не сделал это первым. Но затем он подался вперёд вновь, возможно, этот второй поцелуй был даже более жарким и лихорадочным. Руки Юнги обернулись вокруг плеч Намджуна, а стоны лились прямо в его уши, и блять, это было точь-в-точь, как в прошлом, так что Намджуну не потребовалось много времени, чтобы оказаться на грани блядского оргазма. — Хён, — он задохнулся, знакомое жжение разлилось в его животе слишком, слишком быстро; он даже не знал, сможет ли остановить это, если попробует. — Хён, я кончаю- Его бёдра задрожали, он почувствовал, как подрагивает его член, наполняя Юнги. Это ощущалось так хорошо, в миллион раз лучше, чем в прошлом, особенно с тем знанием, что теперь Юнги был в своей лучшей форме, чем когда-либо. И когда он украдкой опустил руку вниз, чтобы потереть клитор Юнги, он почувствовал, как хён дрожит в его объятиях, когда услышал, как ломается голос Юнги во втором оргазме — это было совершенно новое ощущение. Ничего не происходило несколько минут, лишь Юнги рухнул на него и тяжело дышал в его плечо. Момент был полон такого напряжения, что Намджун чувствовал себя почти сломленным им — в хорошем смысле, конечно же; — и даже когда его член обмягчал и выскользнул из Юнги, выпуская вслед за собой потёки спермы на их бёдра, он не мог найти в себе мотивации или сил пошевелиться. — Юнги-хён, — позвал он в какой-то момент, но не получил ответа; а даже если бы и получил, то всё равно не знал бы, что сказать. Еще одно «я люблю тебя», возможно? Но никакие слова не вмещали в себя то, что именно и как много он чувствовал. Но вдруг звук телефона Юнги разрушил момент, и хён со стоном выпрямился, глядя Намджуну в глаза — у того даже сердце остановилось на секунду. — Джун-а, — мягко произнёс он; большие пальцы поглаживали Намджуновы тёплые щёки, — спасибо. Намджун глупо кивнул, а в следующее мгновение Юнги оказался на ногах, чтобы взять свой телефон со второго кресла. Он прочитал имя звонящего и закатил глаза, откладывая телефон на сидение. — Это Джин-хён, — сказал он, и Намджун улыбнулся. — Ничегошеньки важного, я уверен. Юнги начал поднимать свою одежду с пола, а когда закончил — кинул её на стул к телефону и подошёл к столу Намджуна, чтобы взять моток бумажных полотенец, которые стояли прямо за колонками: напитки постоянно проливались и могли однажды повредить оборудование, так что Юнги строго-настрого наказал держать полотенца поблизости. Он с осторожностью обтёр себя, тихое шипение сорвалось с губ, когда шероховатое полотенце коснулось чувствительного клитора, и Намджуну пришлось вцепиться руками в подлокотники; он вдруг почувствовал, что ему хотелось бы большего, но попросить было бы, вероятно, слишком эгоистично. Намджун поднялся, а затем подошёл к Юнги и обернул свои руки вокруг его талии в тот момент, когда хён сменил позу, продолжая очищать себя; Юнги издал тихий звук «умпф» в тот момент, когда его спина встретилась с грудью Намджуна; они взглянули друг на друга в смущении. Намджун сжал его в своих руках так крепко, как только смог. Он спрятал своё лицо на плече у Юнги, дыша его запахом и наслаждаясь осознанием того, что Юнги был целиком его в этот момент — что он будет принадлежать Намджуну и мемберам ещё несколько лет, пока не истечёт срок их контрактов и пока им не придётся расформировать группу из-за призыва на военную службу. Будущее представлялось довольно туманным, потому что кто знает, что случится, когда они вернутся из армии? Вернётся ли Юнги в BigHit? Будут ли они поддерживать связь? Будут ли они друзьями в обычной жизни так же, как были друзьями по работе? Продолжит ли Юнги оставаться такой же крепкой опорой в его жизни? Самое трудное в этом всём — это то, что они не узнают ответов, пока будущее не наступит, и иногда Намджун боялся получить эти ответы. А пока… Пока что он будет жить прошлым и настоящим и ценить каждый момент, когда Юнги с ним, мотивирующий, вдохновляющий быть музыкантом и лидером, которым он так усердно старался стать. Теперь они с Юнги смогут записать тот куплет, который он написал, и поделиться им с целым миром, и тогда Намджун увидит невероятную прекрасную улыбку Юнги, которая появится, когда они закончат работу над песней; Юнги будет знать, что его жизнь — их жизни — будут становиться всё лучше и лучше благодаря упорной работе и поддержке остальных. Теперь Намджун будет держаться изо всех сил, потому что он всё ещё способен на это, и будет проходить через все жалобы и искажённые болью выражения лица Юнги, просто чтобы убедиться, что хён прекрасно понимает, насколько он важен, насколько он любим. — Джун-а, я не могу дышать. Что ж, и Намджун тоже.