Убийца и Провидица

      Афелию было не до сна — он тайно пробрался в давно забытую часть пещеры, куда не ходил ни один из ныне живущих. Тёмные своды грота чувствовались роднее общих покоев стражи, куда юношу отправили разлучив с сестрой. Холод пробирал до костей, но он не мог сравниться с тем мраком пустоты, что лишь разрасталась в нём без улыбки Алуны. Без её голоса сама луна отвернулась от него, оставив в своей тени полного одиночества. На дне грота было озеро, что мерцало потусторонним светом в полной темноте. Парень снял с себя рубашку и прыгнул в воду, опускаясь на самое дно и проплывая в расщелину, всё пытаясь найти ответ на вопрос, что так и не смог задать ей. Среди непроглядной тьмы ему глядели цветы, сами по себе чернее ночи, но с сияющей сквозь толщу воды серединкой. Одиночка только со слов сестры помнил про цветок, но даже та рассказывала о нём лишь как о далёкой и жуткой легенде. И вот хрупкие лепестки поднимались из тёмных глубин. Аккуратно, будто растения созданы из хрупкого весеннего льда, лунари сорвал несколько, забывая о гнетущем холоде и горящих без воздуха лёгких. Поднявшись с добычей из воды на каменистый берег, он внимательно разглядывал не потерявшие форму цветки, тяжело отдышавшись после погружения. Молчание пещеры разбавлялось странной, неестественной вибрацией воздуха вокруг ноктума, словно тот шептал о незримом. Не имея ничего, кроме маленькой пиалы, черноволосый пальцами растёр лепестки, и те пролили свои скупые слёзы. Либо найти ответ, ради чего и во что потерянному вновь верить, либо умереть в попытках отыскать новое предназначение утратившей смысл жизни. Пересохшие от волнения губы сделали глубокий глоток и скривились от невыносимой боли, что битым стеклом продиралась сквозь глотку. С оглушающим стуком чаша упала на каменный пол. Яд начал пожирать свою жертву изнутри, сменяя ощущение холода, боли, отчаянья - жуткой бездной агонии, что не давала пошевелиться, пока своды проносили эхом жуткий кашель и предсмертный хрип. Афелий лишь упал на колени и сжался в комок, ожидая своей участи.       Пока у него в голове не раздался знакомый голос: — Настоятельница… — Алуна редко звучала неуверенной, но сейчас, слыша в пелене боли её голос, брату хотелось утешить её еле различимые метания. — Да, дитя? Я уверена, что никто, кроме тебя не достоин сделать этот шаг. Ты же дочь двух лун, и храм откроет перед тобой все двери, дав твоему свету сиять во всю мощь. — Но Афелий… Не хочу, чтобы он остался один. Он не видел ничего, кроме отчуждения и страха, что тенью скользят за нашей спиной, и долга, что был острее лунного камня. Решил сражаться, дабы отгородить от этого зла меня… — Помнишь предсказание, что ты узрела, когда твой брат ушёл на защиту путников в безлунной ночи? Одному путь на алтарь, а другому — среди звёзд. Вы дети судьбы. Ему откроется путеводная, когда придёт время. Но ты это видишь лучше меня, иначе бы не ушла из вашей обители, разделившись с ним. — Вы правы… Я поднимусь на ступени. Помолимся луне, чтобы храм открылся мне. Уж холод рассвета проникает под кожу. Добрых снов.       «Феля, я спасу нас. Всех. Надеюсь и один ты сможешь найти себя…» — незаметная слеза скользнула из глаз девушки, но близнец чувствовал её обжигающей полосой, что спустилась по скуле. Боль продолжала разрывать тело, но воин начал двигаться, борясь с оковами отравы, что не давали пошевелиться. Он взял почти пустую фляжку с водой, деревянными пальцами выжал туда остальные цветки ноктума. Прямо на мокрое, продрогшее тело легла рубашка. Холод уже не чувствовался, а в пустоте ноктума возникла цель, с которой он больше не собьётся. Вернувшись к своей кровати, он уснул без снов, привыкая к сжигающему ощущению яда, что оставил в жилах только желание наконец защитить сестру от опасностей, пусть и в последний раз, пока та не растворится навечно за занавесом небес.       Проснувшись через несколько часов, лунари больше не чувствовал острой парализующей боли, лишь мышцы жестоко ныли, как после особо усердной тренировки. Даже не думая будить других, он оделся в одеяние стражника, нацепив под накидку с наплечниками грудную пластину, но не трогая неудобные для перехода по горным путям наголенники. Потом выдохнул и заглянул под подушку — там лежал очень тонкий, полупрозрачный шарф, сотканный будто из лунного света: подарок сестры. Положив его себе на плечи и расправив длинные края, направился к главнокомандующему в обители.       Тот разговаривал с пожилой настоятельницей, и неслышное перешёптывание почти сменилось почти криком. Но юноша подошёл к ним, кланяясь. — Мне нужно пойти … — вместо тихого ровного шёпота Афелиус начал хрипеть, быстро умолкнув. Его голос разрывало на осколки, отдаваясь битым стеклом в горле. — Там слишком опасно, жрецы всех храмов соберутся там, но мы с детьми просто не успеем, — продолжал главный страж, но настоятельница вместо того, чтобы слушать его, обернулась в сторону подопечного, долго вглядываясь в него с непроизносимой печалью в глазах. И, тяжело выдохнув, ответила послушнику, уже не споря с воином напротив. — Иди. Она ждёт тебя. Он поведёт туда тех, кто пожелает идти туда из наших братьев и сестёр, — старший думал возразить, но посмотрев на подчинённого, лишь сжал губы в тонкую нить и, махнув рукой, удалился. Черноволосый поклонился и ушёл к выходу, не сказав более ничего.       Взяв на дорогу флягу и свою пару клинков из лунного камня, Афелий вышел из убежища. Несколько женщин и мужчин в жреческих одеяниях уже стояли у сводов пещеры и юноша, поклонившись, указал в сторону храма, жестом зовя за собой. Те переговорили между собой, и, кивнув проводнику, двинулись следом. Путь к храму словно отпечатался под кожей у таргонца, и они вместе пошли кратчайшей дорогой, к полуночи уже оказавшись в расселине перед вратами. Почитателей луны было несколько сотен — и в основном это были женщины в жреческих одеяниях. Мужчин было меньше. И совсем немного тех, кто выбрал своей стезёй сражения во благо остальных, как и сам Афелий. Алуна стояла на возвышении, одетая в скромное платье с похожим шарфом на плечах и смотрела внимательно в толпу. Брат её затерялся, не желая отвлекать жрицу в самый ответственный момент. Под общий хор арка, возвышающаяся на множество ступеней, вспыхивала орнаментом под лунным светом, пока символы не сложились в одно целое, заставляя проход засиять. В нём виднелись множество колонн и древнее сооружение с полумесяцем, над которым сияла другая луна, отражая физического близнеца. Прикусив губу почти до крови, послушник наблюдал, как его сестра гордо шагает по ступеням, а сердце начало бешено биться, не то разрываясь от последнего мига с самым родным человеком, не то ощущая зловещую тишину, что заглушила множество голосов. В последний момент та обернулась к своему народу, поднимая руки к небу и бесцельно пытаясь найти знакомые глаза в море людей, прекрасно зная, что брата тут не должно быть. — Две Луны вновь пересеклись, та, что светит смертным, и та, что сияет потусторонним. Откройте мне врата Марус Омегнум, как открыли вы близнецам путь в этот мир. Я приму как дар свою судьбу, и проведу Вашим светом тех, кто нуждается в ночи.       Врата вспыхнули вместе с чужеродным светом в сводах пещеры на главном выходе. И тишина разразилась топотом латных сапог и испуганными криками. Пришли Солари — глупцы, что считают любое светило кроме солнца — ложью, будто не видят они луны и мириад звёзд. Провидица застыла, видя сверху щиты и копья, что горели всепожирающим пламенем. Их было немного, но ведь и защитить безоружных было почти некому. День надежды лунари превращался в трагедию, заливаясь кровью тех, кто оказался на пути у ослеплённой армии. И даже сил Великой жрицы не хватит, чтобы отразить эту безумную атаку.