Изящество и грация

｢✦✦✦｣

      Казуха – это лёгкость.       Как-то раз, в глубокой дрёме Томо почудилась священная сакура с горы Наруками: сама красота, само изящество и грация. Не меньше, чем божественный дар, спустившийся с небес, и шелест лепестков ее успокаивал, завораживал, а их лёгкое колыхание на ветру казалось чем-то волшебным, необычным, и Томо самозабвенно шёл к дереву, очарованный его зовом. Раскрыв глаз, лёжа на теплом камне, он вдруг принял силуэт перед ним за ту самую родную сакуру, пред которой когда-то преклонял колени, молясь не столько за себя, сколько за самого драгоценного человека на земле... Но нет. Проснувшись окончательно он понял, что нет больше пурпурных листьев, нет темных штормовых облаков и нет святящихся цветов вокруг: есть только лёгкая улыбка на тонких губах Казухи, которая в тот миг показалось прекраснее любых божественных подачек.       В другой раз уснул Казуха. Он любил прижать к груди острые колени, прикрыть глаза, опереться на теплый камень и лежать на солнышке, забыв обо всем и обо всех, напоминая Томо щеночка или котёнка. Он, как и обычно, сел перед своим сокровищем, закрывая его от лучей: Каэдахара так любил ощущать, как они легко играют на его коже, что моментами и вовсе забывал, стирал из памяти, что может перегреться. И Томо всегда успевал в эти моменты, смотрел на него и с опаской, да даже думал о том, чтобы прикоснуться к нему, но вдруг сон прелести будет потревожен? Вдруг он проснётся, мило протрёт глаза кулаками, как делал это обычно, и зыркнет недовольно, заставляя почувствовать вселенскую вину?       Но однажды любопытство пересиливает страх, а желание потрогать становится невыносимым, и Томо, кусая губы и шепча что-то чуть жалобно, проводит рукой по чужим волосам. Легко, невесомо, но этого достаточно, чтобы почувствовать их мягкость, восхититься ей и жить воспоминаниями об этом моменте ещё долгие годы.       Целую вечность Томо мог наблюдать за тем, как спит его сокровище. А ещё за тем, как он двигается. Когда Казуха, бросившись на Томо и сжав в своей восхитительной ладони его глаз бога опрокинул его наземь, защищая от злобных помыслов Сёгуна, он кричал: кричал истошно, громко, но тянул Томо за собой из последних сил, пока дурацкий кристалл между пальцев прожигал кожу, стремясь добраться до костей. Томо винит себя за то, что не остановил его тогда: он лично бинтовал Казухе руку, когда тот в бреду метался по постели от боли, а Камисато-сан пыталась успокоить его прохладой своих рук. И даже когда Казу-Казу плакал во сне, когда дёргался из стороны в сторону, каждое его движение все ещё было пропитано грацией. Прелесть с детства делала все грациозно: даже то, как Казуха дышит, кажется Томо изысканным, невероятным. То, как он после одергивал руку пару месяцев, вспоминая, что лучше пока ничего ей не трогать, тоже было изящным. То, как он обнажает свой меч, без раздумий бросаясь в боль ради близких, изящно. То, как он молчаливо ступает босыми ногами по прохладной воде, изящно. С другой стороны, будь на то воля Томо, он бы носил Казу-Казу на руках, даже если созерцать лёгкую кошачью поступь прелести больше никогда не пришлось.       – Томо, — говорит Казуха как-то раз, и ветер нежно ласкает пряди его волос. Сам анемо архонт не в силах устоять перед аккуратной улыбкой и очаровательными сияющими глазками, что может сделать Томо? — ты мне нравишься.       И то, как Казу-Казу чмокает его в щёчку после этого... Да, тоже изящно.