Царевна

      По запястью и выше, почти до самого локтя: бинт ложится плотно и крепко, словно накладывающие руки этим занимаются давно и профессионально. Люмин даже не смотрит на него, и мужчина проваливается в поток лихорадочных мыслей.       Как они вообще до этого докатились?       Тарталья жмурится, кривится, и нос отдает болью: кожа на переносице рассечена и крайне медленно затягивается под коркой засохшей крови и мази.       Травы пахнут ужасно. Едкость лезет в нос, душит его, но Чайлд вдыхает медленно глубже. В остром аромате трав едва ощущается сладкий мед.       Мужчина смотрит на Странницу из-под ресниц долго, тяжело скользит взглядом по светлой спине с едва заметными шрамами на лопатках — впору шутить о потерянных крыльях.       Но он не уверен, насколько в шутке окажется самой шутки. Не уверен, что хочет задумываться дальше теплых нежных рук, обрабатывающих его раны.       Раны, которые Люмин едва ли больше часа назад нанесла ему сама.       В груди хрипит, дышится тяжело. Едва уловимый шлейф меда исчезает, стоит девушке отойти к столу, и в голову ударяет яростный запах лечебных трав.       — Терпи, — Странница даже не оборачивается к нему, разминает травы в ступке, стоя к нему спиной, после чего бросает через плечо неловкий взгляд.       — Кажется, в этот раз я и правда переборщила.       Ее собственные руки испачканы кровью, а на одном плече наливается фиолетовым синяк, но более серьезных ран расфокусированный взгляд Аякса зацепить не в силах.       Он просто едва слышно смеется.       — Ну что ты, царевна, — мужчина давит улыбку, откинувшись спиной и затылком на стену, и прикрывает глаза. — Это была отличная драка.       Тело в огне, гудит немилосердно, и теперь чужие руки ощущаются спасительной прохладой, стоит Люмин поднести ладонь ко лбу Тартальи.       — У тебя жар из-за ран, — тонкий аромат меда становится сильнее, почти перебивает чертову мазь, и он улыбается уголками губ, делая тихий, но глубокий вдох. Люмин качает головой, но больше ничего не говорит, просто присаживаясь рядом.       Приходится с трудом разлепить глаза, но Чайлд довольно полуулыбается: девушка так близко к нему сейчас, что он мог бы притянуть ее к себе согнутой в локте рукой.       Тарталья хочет. Сил никаких нет, но он очень хочет прикоснуться сам, так что приподнимает слабо руку и протягивает, насколько может. Странница осторожно берет его за перевязанное запястье и укладывает руку на его собственные колени, хмурясь.       — А где это мы, царевна? Это не гостиница, не Банк… не бюро даже.       — Это всего лишь чайник, — отвечает Люмин просто.       Чайлду кажется, что чью-то голову сегодня ударили слишком сильно. Его или же ее?       Люмин поднимается со стула и отходит к окну. Рассветные лучи уже заглядывают в комнату, Чайлду приходится неудобно наклонить голову, чтобы не ослепнуть. Девушка стягивает плотные шторы к центру, после чего растерянно останавливается у подоконника.       — Из Палаты я не успела тебя дотащить до какого-нибудь приличного места из-за грозы, поэтому… считай, что ты сейчас у меня дома.       — Дома у Странницы, — задумчиво проговаривает Тарталья. Он постепенно сползает вниз, с головой укладываясь на кровати, шевелясь с явным трудом. — В чайнике?       Люмин кивает.       — Объясню, если очень захочется, когда поправишься.       Мужчина хмыкает. Раны припекает из-за мази, но боль постепенно уходит.       Раз за разом, каждую неделю — они встречаются в Золотой палате согласно расписанию. Люмин бьется остервенело, с каждым разом все жестче, пока наконец даже Формы Духа начинает не хватать, чтобы победить.       Аякс чувствует, как медленно начинает кипеть кровь при очередном взгляде на эту внешне хрупкую, схожую с порывом ветра девушку: она размазывает его по полу палаты.       Раз за разом. В какой-то момент ему начинает казаться, что она может приказать ему просто лечь под ее ногу, кадыком — под каблук, и он ляжет. Он бы, кажется, даже рад, но собственные принципы еще держат на плаву.       От самих принципов осталось, правда, мало, да и повисли они на ниточках как марионетки: у Чайлда ведь принцип таких в живых не оставлять.       А потом вспоминает: таких, как Люмин, больше нет. И от этого под ребрами сдавливает до искр из глаз и едва слышного стона.       — Не пытайся встать, — Люмин садится снова рядом, осторожно поправляет подушку под свинцовой рыжей головой. Тарталья фыркает.       — С чего дорогой царевне так обо мне печься, м? — Странница только хмурится, после чего вздыхает тихо — заметно устало. — Я думал, теперь ты при подобной возможности колебаться не будешь.       — С того, что ты — единственный достойный партнер для спарринга, и очень не хотелось бы искать кого-то другого.       Ложь. Чайлд давит слабую улыбку: она запомнила, правда запомнила, какую глупость ляпнул он в лагере. Не может же он сказать ей… правду.       Аякс снова силится поднять руку, но Люмин накрывает ладонь своей, гладит успокаивающе — или ему это уже мнится от запахов трав и тонкого шлейфа меда?       — А где твоя верная боевая подруга? — скалится криво, осторожно выворачивает ладонь так, чтобы переплести пальцы: невинно, но показательно почти, говоряще, кричаще.       «Посиди со мной вот так. Пожалуйста.»       Девушка остается. Сжимает чужую ладонь в своей, и Тарталья про себя кроет благим снежнавским дрожь в пальцах; самые кончики будто к молниям привязали и теперь покалывают с усмешкой.       — Паймон отдыхает снаружи. Следит, чтобы с нами ничего не случилось.       — А может?       — Всегда может.       Чайлд фыркает. Боль локализуется: вот, она в предплечьях, плечах, грудной клетке и ребрах. Особенно ноет там, в районе солнечного сплетения, но он прекрасно привык объяснять себе это пережатой в бою грудиной.       Форма Духа опустошает, выпивает все без остатка. Все его тело — один огромный шрам, где-то поновее, где-то постарше.       Нежные пальцы скользят по росчерку под ключицами, едва касаются, но этого хватает, чтобы заставить вздрогнуть.       Аякс готов поклясться, что на мгновение ее дыхание оказывается прямо у кожи, за ухом, в таком нежном месте, что показаться просто не может… но вот она, его царевна меда и ветра: Люмин отстраняется, выпутывает руку и поправляет одеяло.       Сил говорить уже тоже нет. Остается только вздыхать тихо, смотреть тоскливо вслед.       Тарталья беззащитен перед ней. Оголен до предела как нерв перед хирургом, безоружен.       И все же — все еще жив.

***

      В забытьи ему даже нравится. Перед глазами медленно плывут, мерцая, круги; кожу порой точечно покалывет прохладой и влагой: Люмин обтирает его прохладной тряпочкой, смоченной в чем-то, пахнущем кедром и горечью.       Чайлд слепо тянется, на ощупь пытается отыскать чужие руки, перехватить и притянуть к себе, но, стоит коснуться, тепло исчезает словно Странница — мираж, рассеивающийся в темноте вокруг него. Он силится открыть глаза, но веки слиплись. К горлу подкатывает мерзкий комок, спирающий дыхание, и бока обжигает болью.       Сломанные ребра, задевая легкие, медленно встают на место.       На сколько еще раз этой хрупкой оболочки хватит, прежде чем доспехи Духа раздавят все его кости?       Аякс слышит шепот. Крутится в темноте пространства, ничего не видя перед собой, пытается идти на шепот. Беспомощность отяжеляет ноги, мужчина двигается замедленно, словно увязнув в болоте.       Он тонет в плавящихся мыслях и теле, рвано хватая воздух ртом, захлебываясь духотой и тьмой, пока не чувствует руку в своих волосах. Тарталья подается затылком навстречу, и пальцы тянут рыжие пряди мягко, заставляя вынырнуть.       — Чайлд.       Мужчина жмурится. Чувствует в сжатых ладонях мягкое, замирает растерянно, прежде чем медленно, с усилием открыть глаза.       — Отпусти меня.       Тарталья ослабляет хватку. На светлой коже плеч краснеют следы его пальцев; Люмин смотрит ровно, точно в глаза, снизу вверх, поджав тонкие губы.       У него внутри все переворачивается.       «Прости. Прости, Люмин, я не хотел. Я не знаю, что сделал.»       Ее пальцы все еще сжимают его волосы в попытке оттянуть от себя. Аякс дышит часто поверхностно, смотрит невидяще на девушку, прижатую им к постели, и пытается понять.       — Что я сделал?       Странница не отвечает. Смотрит долго напряженно, вздыхает она едва слышно, пока наконец не притягивает чужую голову к плечу, утыкая мужчину носом в себя.       Он едва уловимо скользит ладонями по плечам, заглаживая будущие синяки, и глубоко втягивает тонкий аромат меда.       Люмин молчит.       — Прости.       Чайлд слышит, как колотится ее сердце. Девушка перебирает пряди на его затылке, вздыхает тихо и только через долгие мгновения осторожно утягивает не сопротивляющегося совершенно мужчину вверх, помогая сесть.       — Это просто был кошмар. Я понимаю.       Тарталья помнит, как сжимал в темноте ее шею. Тонкую, с такой нежной кожей, что, прихвати как следует зубами — порвешь.       — Тебе нужно вернуться на подушки.       Следы пальцев обрамляют шею Странницы словно аляповатое украшение. Он скрипит зубами тихо, откидывается назад и рвано выдыхает.       — Я…       — Мы обсудим это позже.       Голос у Люмин ледяной. Острые шипы тона бьют больно между ребрами, и ему хочется сжаться от понимания, что он все испортил. Подползти к ней по постели сейчас, уложить голову на колени и забыть о том, как скулит позвоночник — и собственная совесть.       Взгляд у Люмин холодный. А руки теплые.

***

      День здесь тянется бесконечно долго. Прогретая комната душит, и при первой возможности двинуться Аякс с трудом выползает из кровати, медленно бредет по коридору и замирает на входе в зал.       Полный шкафов с книгами, с отделенной гостевой частью. На пороге его встречает серый комок: сонная кошка лениво приподнимает голову, уютно устроившись в кресле, смотрит задумчиво, после чего с тихим фырком снова сворачивается клубком, спрятав нос под лапой.       Мама говорила ему, что так можно определить, что на утро будет мороз.       Тарталья устало улыбается.       Мебели мало, домик еще не успели обжить, но ему кажется здесь уютно. Отдаленно напоминает родительский дом в Морепеске.       Мужчина пытается позвать Странницу, но связки не слушаются. Он прокашливается, качая рыжей головой, и звучит на всю залу сипло. Недовольная кошка в кресле переворачивается с бока на бок, разбуженная воскликом.       Никто не отвечает.       Чайлд старательно прислушивается, но не слышит движения в доме. Он понимает, что подняться по лестнице на второй этаж сейчас если и сможет, то спускаться точно придется кубарем — его покачивает из стороны в сторону, но по крайней мере голова гудит уже не так сильно.       А под ребрами все равно болит.       На улице ночь. Аякс вдыхает медленно прохладный воздух, едва выйдя на широкое каменное крыльцо, после чего замирает: огромные острова земли, занятые множеством зданий, висят прямо в ночном небе, и только призрачные, полупрозрачные мосты соединяют их один за другим.       Тяжело опускается на ступеньки, упирает локти в колени и растрепывает собственные волосы.       Он, кажется, сломал все окончательно. У них есть правило: не нападать друг на друга вне Золотой Палаты и вне четкого задания. Это позволило им провести границу, через которую переступить — значит, написать у себя на лбу «Предатель».       Ему мерещится, что кожа на его лбу уже горит от выгравированных на ней букв. Инстинктивно Чайлд принимается тереть лицо, жмурясь, после чего зарывается в пряди и сжимает их, растерянно глядя перед собой.       Он бы понял, реши Люмин просто бросить его здесь на веки вечные.       За спиной слышится шорох.       — Ох, а вот и наш маленький гость, — Тарталья удивленно оборачивается на щебечущий голос и с усмешкой рассматривает поселившуюся в чашке птичку размером с кабана. — Госпожа предупредила меня о том, что вы останетесь у нас ненадолго. Надеюсь, вам уже лучше? Госпожа была очень расстроена вашим состоянием!       Чайлд улыбается едва заметно.       — Бывало и хуже, так что… госпоже беспокоиться не о чем. Кто ты?       Птичка неловко покачивается в чашке, пожимает плечами и все также сильно щурит глаза.       — Ох… я дух этого места. Зовите меня просто Пухляшом.       — Пухляш, — Аякс с улыбкой кивает. — Чайлд Тарталья. Ты не знаешь, где сейчас Люмин?       — Госпожа вышла из чайника утром, когда вы уснули. Обещала вернуться к ночи. Уже скоро должна быть…       Тарталья поднимает задумчивый взгляд к небу и потирает ладони, после чего бросает через плечо просто:       — Тогда, пожалуй, я подожду ее здесь.       Шороха за спиной в ответ он не слышит.

***

      — Почему ты не в постели?       Чайлд чуть не валится со ступенек крыльца. Кажется, он задремал, пока ждал Странницу, и теперь осоловело озирается, пытаясь найти взглядом стоящую за спиной Люмин.       — Твой пернатый друг сказал, что ты должна скоро вернуться…       — Тебе нужен покой и много сна, если хочешь быстро восстановиться, — резко обрывает его девушка. Тарталья садится на крыльце боком и смотрит на нее снизу вверх: закутанную в плед, с синяками под глазами. Она очевидно очень устала, но все же возвышается над парнем почти грозно, хмуря светлые брови.       — Царевна, я хотел бы…       — Отправляйся спать, — Странница разворачивается на пятках и собирается вернуться в дом, но чужая рука крепко сжимает плед и не дает двинуться дальше. Девушка бросает через плечо непонимающий взгляд.       Аякс смотрит на нее как щенок.       — Люмин, пожалуйста.       Она замирает.       — Чего ты хочешь?       — Извиниться.       — Я уже сказала, что все понимаю, Чайлд, — голос ее заметно смягчается, и Тарталья подается вперед, чтобы едва обернувшуюся девушку осторожно взять за руку, выпустив плед:       — Я помню, о чем мы договаривались. И не хотел нарушать твоих границ вот так. Ни в коем случае.       Люмин улыбается, — ему кажется, что будто бы нежно — и внутри разливается тепло. Обволакивающее и такое же ярко ощутимое, как ее рука в его волосах.       — У тебя руки ледяные. Идем, не хватало еще, чтобы ты простудился сверху. Поднимайся.       Он не двигается с места — только ластится к руке словно большой довольный кот, жмурится и бодает ладонь. Люмин смеется, и Чайлд готов поклясться, что сердце у него пропускает удар.       — Идем же, говорю. Я принесла нужную мазь, сменю тебе бинты и спать.       Он не смеет спорить.

***

      На сей раз запах мази почти пьянящий, пряный, ударяющий в голову словно молодое вино. Тарталья смеется, смотрит из-под век на девушку разнеженно, сжимая ее руку в своей. Люмин — раскрасневшаяся, тяжело дышащая от смеха — не замечает взгляда, пока мужчина не тянет тыльную сторону ее ладони к губам, неотрывно глядя в чужое лицо.       — Ты такая красивая, когда смеешься, царевна.       Люмин отвечает долгим, почти смущенным взглядом. Почти — потому что Аякс замечает, как в глубине золотистых глаз загораются искорки, которые она с трудом может скрыть.       — Я же просила: не называй меня так.       — Прости, ничего не могу с собой поделать. Тебе слишком подходит.       Странница отводит взгляд, свободной рукой принимается расправлять складки платья. На оборке виднеется капля крови, девушка пытается отскоблить ее ноготком, но ничего не получается. Чайлд просто смотрит, прикрыв потемневшие до иссиня-черного глаза.       Хочется притянуть ее к себе, спрятать под боком и дышать только этим ласковым запахом меда.       — Я могу остаться, если хочешь, — Люмин оборачивается, смотрит на мужчину сосредоточенно. Тот не сразу осознает, что щеки резко загораются от чужих слов.       Такая нежная. Он поглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони, улыбаясь уголками губ.       — Хочу, — после небольшой паузы говорит Аякс, после чего, отведя взгляд куда-то в сторону, осторожно смещается с середины постели к краю, освобождая для девушки больше места.       Люмин высвобождает руку и встает с постели, чтобы погасить лампу у входа в комнату. На светлых стенах слабым отпечатком остается свет луны через большие, будто бумажные окна, и этого хватает, чтобы в сумраке видеть чужие глаза напротив.       — Расскажи про дом, — Люмин подкладывает ладонь под щеку и зевает тихонько, и в голове Тартальи проскакивает мысль, что так она очень похожа на сонного котенка: когда он оказался в Фатуи, отец только притащил домой едва родившую кошку с котятами. Один постоянно тоже умилительно зевал, даже если только проснулся, и засыпал прямо так, на бегу, в погоне за своими братьями и сестрами.       От Люмин веет домом, теплом и спокойствием, и это сбивает, путает.       Как человек, проводящий большую часть жизни в пути, может дарить такой уют одним лишь тихим дыханием рядом?       Чайлд хочет протянуть руку, коснуться светлых волос и заправить прядку за ухо, но осекается, укладывает лишь ладонью вверх между собой и Странницей. Едва шевелит пальцами, но понимает, что в темноте, скорее всего, она этого жеста не увидит.       — Что ты хочешь узнать, царевна?       Девушка смешно морщит нос в ответ на обращение. Тарталья улыбается уголками губ.       — Тевкр упоминал, что ты пишешь домой. Не думала, что Фатуи можно поддерживать контакт с семьей.       — Фатуи много чего можно, — он усмехается криво, щурит синие глаза. — Если знать, как. К тому же… они банально не знают о письмах.       Люмин хмурится и придвигается чуть ближе.       — Часто выходит писать?       — При первой возможности стараюсь. Младшие хотят историй про приключения, теперь, вот, Тевкр про Институт часто спрашивает. В каждом письме приходится придумывать ему новые приключения Одноглазика.       Девушка задумчиво скашивает взгляд на чужую руку перед собой.       — Думаешь, долго тебе еще удастся все скрывать?       По перевязанным плечам проходит едва заметная дрожь. Чайлд вздыхает тихо и прикрывает глаза.       — Так долго, насколько возможно. Лучше всего, если он вообще не узнает. Я не хочу, чтобы он считал меня…       Слова замирают на языке. Люмин смотрит прямо, он чувствует внимательный взгляд золотистых глаз на себе, после чего прохладная ладонь ложится в его и осторожно сжимает. Аякс не спешит открывать глаза — только сжимает чужую руку в своей осторожно, на пробу, сразу же ослабляя хватку.       — Кто еще в курсе?       — Родители, конечно. Тоня, кажется, догадывается, но ничего не говорит. Антон точно не знает, им с Тевкром ни к чему это.       — Сколько им вообще?       — Тоне скоро будет шестнадцать, — в голосе мужчины слышится улыбка, и Люмин невольно заражается ей, улыбается в ответ в темноту. — Антону тринадцать. Тевкру только десять недавно стукнуло.       — Самый младший, а уже в такую даль добрался сам.       — Да, он у меня молодец, — Чайлд смеется тихо, качая головой. — Может, конечно, я его и разбаловал немного… но я сделаю все, чтобы он оставался таким ребенком как можно дольше. Дети без детства становятся крайне несчастными взрослыми — а я не хочу, чтобы кто-то из моих близких был несчастен.       Люмин моргает несколько раз подряд, ощущая, как синие глаза смотрят прямо в душу. Взгляд цепляется, вынуждает вдохнуть поглубже, замерев. Тарталья осторожно смещает ладонь и переплетает пальцы, сжимает девичью руку в своей мягко, но крепко, — надежно — не встретив сопротивления.       — А о чем ты обычно пишешь помимо Института? — Люмин чувствует подложенной ладонью, как горит щека. Чуть перекладывается на боку иначе, чтобы уложить голову прямо на подушку, словно пытаясь спрятаться.       Аякс улыбается.       — О разном.       — Тевкр говорил, что ты пишешь им обо мне.       В темноте грудной смешок слышится неловким и одновременно таким смущенным, что Люмин невольно сама сжимает чужую руку крепче.       — Бывает. Изредка. Так, пару фраз.       — Он смог узнать меня по твоим письмам, и потому пошел со мной в Ли Юэ, — вздергивает брови девушка. — Ты уверен, что ничего не хочешь мне сказать?       Она не уверена, у кого после этих слов ухнуло сердце в груди: у нее, от того, как смело это прозвучало, или у него.       — Хочу, Люмин.       Взгляд у Чайлда как у щенка. Грустный, мягкий и зачем-то преданный.       Он тихо выдыхает и придвигается ближе, замирает, оказавшись почти вплотную. Притягивает ее ладонь к своей груди, к открытому пространству между бинтами — туда, где лучше чувствуется колотящееся сердце.       Шепот над самым ухом кажется Страннице игривой насмешкой, но тон у мужчины совершенно серьезный. Он едва не задевает носом ее щеку, замирая в сантиметрах от лица.       — Если бы ты решила убить меня сейчас, я бы не сопротивлялся.       Она выдыхает тихо. Смотрит в глаза сначала растерянно, долго вглядывается в сапфировую радужку, пока наконец не тянет чужую руку, сжимающую ее собственную, к своей груди, повторяя жест Аякса.       — Но я не стала бы этого делать сейчас, — шепот выходит сипловатым, и Люмин улыбается, замечая, как удивленно вскидывает брови Тарталья.       Смущение во взгляде довольно быстро сменяется нежностью — и заметной игривостью, звучащей в заниженном голосе:       — И что бы сделала моя царевна вместо этого?       Девушка прикрывает глаза, сжимая чужую руку крепче. Он чувствует тыльной стороной, как бьется ее собственное сердце — так бьется запертая в тесную клетку птица, не способная развести широко свои огромные крылья, — и тянется навстречу, потираясь кончиком носа о переносицу.       Люмин не отстраняется. Она улыбается, едва не смеется тихо, и свободной рукой проводит по рыжим волосам. Чайлд ластится к руке, прикрывая в неге глаза.       — Может быть, что-то такое?..       Странница подается вперед, прижимается губами к уголку чужих и замирает так на несколько долгих секунд.       Аякс не дышит. Он задерживает дыхание, тянет вторую руку к чужим волосам и обхватывает светлую прядку, пропуская шелк между пальцами.       — Это куда более жестокое наказание, чем если бы ты просто решила меня убить, царевна, — шепчет Чайлд едва слышно, пока Люмин смотрит на него с улыбкой, перебирая рыжие прядки на макушке.       — Не нравится?       — Нет. Нет, я не… не знаю. Сделай так еще раз.       — Хочешь, чтобы я сделала так еще раз?       — Да, пожалуйста. Сделай так еще раз.       Она снова целует его в уголок губ, затем снова — в другой, после чего бодает носом в щеку легко, с усмешкой. В чужой груди рождается схожий на урчание и стон вместе звук. Тарталья утыкается лбом в ее плечо, после чего подтягивает ближе, вплотную, прижимая к горячей груди, одной рукой обнимая за талию так, чтобы можно было отстраниться. Другой он неловко перетягивает одеяло с себя на обоих, кутает, после чего на молчаливый вопрошающий взгляд отвечая отчетливо смущенно:       — Ты холодная. Руки ледяные, нос тоже. Не могу же я оставить царевну мерзнуть.       Руки у Люмин и правда холодные. А взгляд теплый.