Грехопадение

      Берит могла бы сказать, что Семеро Архонтов ей свидетели — невозможно оставаться беспристрастной, когда возбуждение заменяет собой кровь, кипя под кожей и вызывая нестерпимый зуд, который способно снять лишь одно конкретное создание.       Но это создание — один из Семерых. Один из семерых, чья хватка ощущается ярче всякого прикосновения воды из источника; что вжимает с силой её в скалу, да так, что не помогут молитвы; так, что останутся обязательно синяки и на обхваченных бёдрах, и на шее, по которой проходятся обветренные губы в требовательных поцелуях-укусах.       Моракс никогда не был для неё Архонтом, которым он был для людей; Берит никогда не была для него властительницей руды и рудокопов, которой поклонялись шахтёры.       Властелин Камня, сходящий к людям, оплот здравомыслия и мудрости, бессменный символ власти, воплощение царственности, не имел ничего общего с Мораксом, что проявлялся лишь наедине с ней. Она видела его в те моменты, когда от его мощи расходились трещинами горы, обнажая свою раскрытую сердцевину, мерцающую мириадами драгоценных камней, что были подвластны ей; она видела его в те моменты, когда осмысленности в глазах, напоминающих собой расколотый кор ляпис, не оставалось, а руки багровели с каждым убитым врагом. Она видела его драконью суть — видела в нём первобытный голод, даже когда наступили времена мирные и спокойные. Если людей он ещё способен обмануть — своей статью, внеземной красотой, аристократичной манерой, — то её может даже не пытаться.       Берит никогда не поверит в его стойкость духа — ведь видела в нём отражение каждой трещины, что прошлась по её драконьему сердцу.       Но даже так — зная всю уродливую изнанку друг друга — Берит не любила никого так же, как Моракса; не могла довериться никому так же, как Мораксу.       Берит никого и никогда не желала до такого же исступления так же, как Моракс — жаждет её. Вопреки всем бессмертным бедам, что преследовали их на протяжении бесконечного века, они связаны нитью — горящей позолотой так же ярко, как руки Моракса, что подхватывают её под бёдра, заставляя в отчаяния привставать на цыпочки, чтобы суметь принять всю обрушившуюся на неё страсть.       Совсем рядом гремит водопад — этот источник её святое место, её место силы, куда она каждый раз приходит, стоит утратить веру в себя и своё туманное будущее. Но ничто не изменит того, что её не существует отдельно от Моракса, которому она поклялась в верности, и ради которого выменяла жизнь на возможность служить ему — потому чувствовать его жар, его хватку драконьих когтей на коже, именно в этом месте, ощущается не меньше чем благословением.       — Мо-ракс, — шепчет с придыханием Берит, находя время вздохнуть меж грубых и отчаянных ласк, царапая Властелина Камня по загривку, как животного, коим он и является большую часть своей жизни.       Сейчас в нём — драконьего в сотни раз больше, чем фальшиво-людского. Узкие зрачки топятся в золоте дикого взгляда, узорчатые руки царапают проступающей чешуей, а низ живота тянет от одного осознания, что перед ней сейчас почти полноценная драконья ипостась — потому и ощущается кожей влажный и тяжёлый след раздвоенного члена, мажущего по коже предэякулятом.       Нутро горит от одной мысли, чтобы принять в себя своего Властелина полностью, заставляя сильнее впиться неосознанно выпущенными когтями в крепкие плечи. Едва ли боль тревожит его, воплощение литой силы; даже не обратив внимания на её жест, Моракс на мгновение отрывается от искусанной шеи и хватает Берит за подбородок, вынуждая приподнять голову и посмотреть ему в глаза.       Она, прожившая в этом мире куда больше молодого и импульсивного Моракса, отчего-то чувствует себя совершенно юной и неловкой перед его взглядом. Щёки горят, но она не уверена — от стыда ли, или же от чистейшего вожделения — того же, что зажгло её глаза, в которых отчетливо читается восторг.       Взгляд Моракса скользит от глаз Берит до её губ, которых касается сначала подушечкой большого пальца, а после надавливает когтём, заставляя приоткрыть рот.       И его шёпот, на который он переходит, когда вновь склоняется ближе к ней, заставляет вздрогнуть от очередной волны возбуждения, прошедшейся вдоль позвоночника:       — Мне стоит отдать приказ, или ты по собственной воле отдашься мне?       Нет ни желания, ни возможности привычно дразниться; даже если Моракс делает вид, что задаёт ей вопрос, это всё равно ощущается приказом, против которого она никогда не осмелится пойти.       Сам Моракс это прекрасно знает — ему не нужен словесный ответ, достаточно и того, как Берит стыдливо отводит взгляд. Потому самовольничает, когда вновь возвращает ладони на её бёдра, но в этот раз — ради того, чтобы подхватить и заставить обхватить ногами его за торс.       Берит охает, внезапно ощутив себя ещё ближе к его пышущему жару телу; оба члена, зажатые меж ними, трутся о кожу, вызывая мурашки. Прижатая к твёрдой скале, она ощущает себя беспомощной, вопреки своему могуществу, что в руках Моракса оказывается мнимым, потому оставляет право выбора ему одному.       И его выбор, как истинного Властелина, что всегда знает, чего желает, остаётся неизменным — заполучить всё, что способно хоть немного унять его многовековой драконий голод.       Когти с силой проходятся по чешуе, покрывающей спину, когда Моракс одним слитным, резким движением входит в неё; тело прошивает удовольствием от ощущения горячего члена, что растягивает её изнутри, пока второй — задевает клитор, словно дразня скользнув вновь по животу.       Хочется привычно выдохнуть слепую мольбу, воззвав к Архнотам, но всё кажется бессмысленным, ведь один из них до приятной боли сжимает её бёдра, прежде чем отвести свои и вжаться обратно, словно на пробу, а после — взять устойчивый темп, и каждый резкий, собственнический толчок отзывается дрожью к ногах, которые Берит крепче сжимает в попытках удержаться за единственное, что ещё связывает её с этим бренным миром.       Пальцы запутываются в распущенных, чуть влажных волосах, а когти царапают кожу головы; Моракс реагирует на хаотичные, бессвязные прикосновения к себе низким рокотом, впиваясь губами в основание шеи. Вновь растревоженные укусы дают о себе знать, но всё это — совершенно не важно.       Единственное, что имеет смысл — горячее, крепкое тело Моракса, что тесно прижимается к её груди; требовательные поцелуи, обрушившиеся на её губы, в которых тонет каждый несдержанный стон; чувство, когда Моракс замирает, и его кульминация разливается теплом по её нутру и животу.       Моракс отстраняется — сперва позволяет нервно выдохнуть, оставляя на губах лишь фантомное ощущение чужих клыков на них, а после почти выскальзывая из неё, но не полностью.       Едва она успевает собрать мысли и спросить его — чувствует, как рядом с первым членом пристраивается и второй.       Приятно быть адептом, что ближе всего к личному Богу.