Грехопадение

      — Смотри только в зеркало, договорились? — шепчет на ухо Лини, почти игриво-мурлыкающе, и от его низкого тона Аннабель пробивает дрожь.       Знать бы ей, куда деться; даже если Лини её не попросил, едва ли смогла бы что-то поделать с зеркалом напротив. В его гримёрке оно большое, наглядное, Аннабель прекрасно видит свои заалевшие щёки и развязанный корсет; пока что не видит, но чувствует, как ловкие пальцы Лини оказываются под подолом, касаются края кружевных чулков — не видит, но слышит, как он громко сглатывает, едва нащупав край кружева, — и аккуратно задирают платье, в зеркале собирающееся складками у бёдер.       Все её платья — ужасно неудобные в деле; многослойные, покрытые кружевами, попробуй разберись, где там что, но Лини нравится.       Лини нравится всё красивое; он Аннабель любуется искренне и открыто, не стесняясь ни во весь голос комплиментов делать, ни липнуть к ней, словно ещё одно украшение. Никто уже внимания не обращает, привыкнув, что при любом удобном случае Лини рук при себе не держит, то под локоть беря, то с пышными кудрями играясь. И лишь Аннабель, густо краснеющая из раза в раз, знает, какие фривольные глупости он шепчет.       Лини любит всё красивое, и особенно — Аннабель. Аннабель красавица, настоящая леди, до мелочей разбирающаяся в этикете, но с кукольной, приторной идеальностью, и это единственное, что Лини в ней не нравится.       Он бережно дорожит именно такими моментами — когда она с настоящим румянцем, когда аккуратная причёска безнадежно растрепана, а нежно-розовый блеск смазан по приоткрытым губам. Когда подол её красивого платья смят, шёлковые чулки сползли ниже положенного, а сама она смущена настолько, что и думать про старые ужимки забывает. Именно в такие моменты Аннабель по-настоящему красива, а остальное его не волнует.       Лини касается её бёдер, гладит любовно — весь, несмотря на сценический образ, соткан из нежности, которую не думая отдаёт тем, кого любит больше жизни, и ему, бесконечно искреннему в моменты близости, и слова против не хочется сказать за все шалости, потому что его не выходит любить иначе, кроме как безоговорочно и полностью.       Но даже вне сцены у него не отнять страсти к вниманию, что всегда обязано быть приковано именно к нему.       Лини любит так, чтоб глаза в глаза; они у него потрясающие, блестящие, как два аметиста, взгляда не отвести, словно одной улыбкой и хитрым взглядом он способен загипнотизировать. Всё лицо, высеченное так, чтоб поддерживать смешливый вид, настолько притягательное, что хочется любоваться им бесконечно. Даже если Аннабель сгорает от стыда и едва не отводит смущённый взгляд, даже если не привыкла ни к вниманию, ни к проявлению любви к ней, она готова добровольно пойти на то, чтоб в Лини, как в первородной воде, раствориться.       Но его любовь к зеркалам всё ещё смущает неимоверно.       — Смотри в зеркало, — мурлыкающе напомнил Лини, отвлекая от своего голоса шаловливыми пальцами, скользнувшими по краю нижнего белья.       А Аннабель только и смогла, что с дрожью в голосе простонать, когда Лини ввёл в неё два пальца, заставляя машинально прогнуться в спине и чуть шире развести ноги. Послышался смешок Лини над ухом.       — Восприму это как восторжение моей ловкостью рук, — довольно произносит Лини, целуя Аннабель в шею, не словами, так действиями вынуждая её поднять голову и вернуть взгляд к отражению.       — Как же… — Аннабель головы больше не отпускает, он прикрывает глаза со всхлипом, — ты ужасно шутишь.       — Ты меня недооцениваешь, — шепчет Лини, широко лизнув по покрывшейся мурашками коже.       — Можешь ещё хуже?       — Могу начать ещё и фокусы показывать.       И захотелось хохотнуть, но вышло лишь снова застонать, когда он согнул пальцы, дразня и без того чувствительное нутро. Сумей Аннабель вспомнить про стыд, обязательно засмущалась бы и собственного возбуждения от одних подразниваний, и пошлого хлюпанья смазки.       Лини склоняется над ней, упираясь ладонями в стол, прислоняясь грудью к её спине, и его жаркий шёпот находит мочку уха:       — Ну, ну, не отворачивайся. Помнишь ещё, о чём мы договорились?       Аннабель возвращает вечно ускользающий взгляд к отражению, видя и собственное раскрасневшееся лицо, растрёпанные волосы и то, как Лини довольно ухмыляется — почти невидно из-за её макушки.       Но прекрасно слышно его вкрадчивый шёпот. Как он снова прижимается губами к мочке, как обжигает шёпотом — ты такая хорошая девочка, ты знаешь? — а следом прихватывает её зубами. Прекрасно ощущаются его длинные пальцы, настойчиво доводящие её до исступления каждый раз, — ты такая красивая, Ан-на-бель, самая красивая у меня, — заставляя забывать всё, даже собственное имя, ни никогда не забывает имени Лини, которое выдыхает вместе со сдавленным стоном, когда вздрагивает всем телом и кончает. Он продолжает шептать сбивчивую похвалу, пока чувствует дрожь её тела, и лишь после этого вытаскивает пальцы.       Аннабель едва хватает сосредоточенности, чтобы ухватиться за самодовольным отражением Лини, и заметить, как он абсолютно бесстыже облизывает пальцы, заставляя вмиг вынырнуть из сладкой неги. Но едва она успевает со стыдливым возмущением заговорить, он щёлкает пальцами второй руки:       — Смотри…       И ловким движением являет прелестный цветок, который ей же и протянул со словами:       — Самой прелестной леди Фонтейна полагается.       Аннабель раскраснелась так, что даже уши обожгло:       — Ты ужасен, ты абсолютно ужасен, Лини.       — Не принимаю ничего, кроме восторга.