И я всегда говорил, что пройдёт время и встанет всё на своим места,
Ну вот встало, тебе что-то не устраивает?
Конечно не устраивает, мы проебали любовь всей своей жизни.
Мы проебали любовь всей своей жизни.
Наконец они стояли друг на против друга. В считанном метре. Их глаза встретились. И они оба моментально утонули. И оба могли бы протянуть друг другу руки, если бы не...
— Привет, — сиплым голосом начал Алексей, пытаясь скрыть его дрожь и скромно опуская вниз взгляд. Он, конечно, вдоволь не насытился её прекрасными, как пена в океане волн или ливень под солнцем, глазами, но и не мог не сгорать от стыда перед нею.
Страх нацепил кандалы на горло, оккупировал дар речи и каждую конечность.
— Привет, — тихо, едва ли не шёпотом, ответила Юлия, проводя одной своей рукой по второму запястью и также уставившись в пол.
Что он скажет дальше, зачем он здесь?
Навальный не придумывал каких-то важный речей перед приездом к ней. У него в голове вообще не было
ничего кроме блеска её губ, искр её глаз, мягкости её кожи и румянца её щёк. И мчался он тоже импульсивно, на нервах, пропитанный полнейшей паникой. Но ехал. Потому что знал, где его дом. Где и с кем ему станет спокойнее, легче. Даже если сейчас он не знает, что говорить, что делать и для чего всё это происходящее.
Просто иногда, когда кто-то нужен больше кислорода (и даже сам является твоим кислородом) — ты способен на всё. На абсолютно всё.
Голова и плечи содрогались, прежде чем
он наконец посмотрел на
неё.
В ней так приятно тонуть.
— Юль... — Алексей шептал.
— М? — и Юлия говорила очень тихо. Так, будто они не на лестничной клетке.
— Юленька... — это забралось в голову и осталось там очень надолго. А ещё можно бесконечно повторять о том, как сердце глухо застывало от этого "Юленька", и как немели мизинцы на руках, и пульсировало от шеи до челюсти, и как ощущение приятнейшей и до безумия странной дрожи путешествовало по всему холодному от страха телу.
Неужели он действительно... — не успела подумать она, как он прервал её мысли:
— Знаешь...
Нужно было находить в себе силы, чтобы продолжить. Но когда ты вновь смотришь на неё, эту прекрасную, до буквальных мурашек красивую, слова подбирались сами.
Лишь бы она не страдала. Лишь бы мы имели возможность касаться.
возможностькасаться.возможностькасаться.возможностькасаться.
— Тогда... то, что я сказал тебе на кухне, тогда...
— Да, практически две недели назад, — она перебила его, говоря абсолютно в пустоту, будто уже начиная анализировать, будто уже начиная очередную волну страданий.
— Да... да, практически две недели назад, — он вздохнул, — то, что я сказал тебе, до каждого последнего звука — сплошная ложь.
В головах пронёсся тот отвратительный диалог. Юлия неосознанно сжала руки, получая очередную дозу неприятных покалываний во внутренних сторонах ладоней от впивающихся ногтей. Алексей сжимал желваки до такого же мерзкого ощущения в челюстях. Они оба обрывисто дышали; оба перемешивали, как самые тошнотворные коктейли, свои чувства; оба были прожжены молниями; оба были проткнуты катанами; оба были обрублены на мелкие детали; оба устраивали самосоженние внутри; оба блуждали в тумане, взвывая на невидимую луну; оба не ощущали пульса; оба хотели брать руки друг друга, прижиматься, дышать в тела, говорить комплименты и признаваться в любви, но оба были со слезами на глазах и стояли на расстоянии.
— То, что ты мне не нужна и без тебя будет отлично, и то, что мне не нужна твоя поддержка, — продолжил тот, всхлипывая и закусывая щёку до уже такого известного ощущения металла на зубах, лишь бы не начать навзрыд реветь, — и даже твой запах, и твои объятия, и твой голос... мне нужно, Юлечка, — последние три слова он тихо и сильно прохрипел, как самая настоящая смерть.
А всё происходящее и было смертью. Зябкой, ломающей, самой мучительной и самой болезненной.
— Очень нужно.
Внутри было ощущение, что Юлия не сдержится вовсе:
Я так хочу обнять его... боже, я не могу держать себя в руках. Может ну её —
эту гордость и попытку доказать, что мне есть цена? Но ведь действительно есть. Но я... я хочу его обнять.
А в мозги вновь стрельнули те его слова, на той кухне поздним, тёплым, но безумно холодным вечером. Стрельнули, как из крупнокалиберного, заставляя сомнения развеяться:
Но как бы не хотелось... у меня нет доверия совсем. Я не верю ему. Вдруг он лжёт? Он лжёт. Наверняка лжёт. Если бы нужна была —
не поступил бы так.
— Я люблю тебя. Я без ума от тебя, — но слова, произнесённые осевшим, болезненным голосом, были переполнены искренностью. А глаза — любовью. Это было понятно и известно им двоим. Потому что только до ужаса влюблённый и виноватый может говорить так, будто сейчас разорвётся на части. Будто сейчас сделает всё, что
она ему скажет — от танца на углях и кострах до взрыва планет и галактик, — Позволь мне, пожалуйста.
И Алексей потянулся за её ледяной рукой своими горячими ладонями. Только он успел взяться за края тонких, нежных пальцев, как она тут же одёрнула ладонь и отступила сама. Этого касания было достаточно, чтобы тысячи мурашек волнами окутали всё его тело. Достаточно, чтобы иметь вескую причину больше никогда не мыть эту руку. Достаточно, чтобы петь внутри, истерить и кричать от высшей степени полученного удовольствия. Достаточно, чтобы улететь на вершину Вселенной и найти её конец. Достаточно, чтобы продолжать чувствовать эти пальцы на себе и долго видеть на фалангах следы. Достаточно, чтобы сойти с ума и оставить здесь все свои мысли.
Но переламывал всё один момент — он больше не может прикоснуться. Она больше не позволит. Её это не устраивает.
Только не говори, малышка, не говори, что разлюбила... — даже от одной мысли убийственно свистели пули, дотрагиваясь до сердца.
— Солнышко... — слёзы уже давно увлажняли его сухие щёки, но он даже не тянулся их вытирать. Оставил руки висеть в воздухе, словно всё ещё пытаясь поймать её прикосновение.
Только когда её тело предательски содрогнулось — заколыхалась грудная клетка и плечи, а голова опустилась ещё ниже, Алексей резко сделал импульсивный шаг вперёд. Хотелось осторожно взять и прижать к себе, не позволяя её слезинкам опускаться. Но они закапали.
— Солнце, солнце, солнце, — эти его торопливые, трепетные слова, с каждой буквой становившиеся всё громче, только заставляли всхлипывать пуще прежнего, ведь чтобы услышать их, нужно было испытать такой ад, — извини меня. Прости меня, прошу тебя, молю, пожалуйста. Прости.
А. Навальный снова поднял руки выше, чтобы прижать их к плечам Юли, но она дёрнулась назад, почувствовав холодную стену ещё до того, как он успел почувствовать даже секундное тёплое касание.
— Не трогай, — грубо отрезала в ответ так, что губы его криво разрезались в предистеричном состоянии.
— Хорошо... хорошо... — понимающе закивал тогда.
Они ещё молчали и он терзал себя внутри оттого, что вот она, перед ним — такая маленькая, в одной лишь футболке посреди подъезда, хрупкая, плачет из-за него и он не может ничего сделать.
Ведь могу... могу обнять. Могу утешить. Но примет ли она это? — но вдруг совсем грубо прервал свои мысли, —
А нужно ли об этом вообще думать!?
И подошёл к ней ещё на шаг,
захватил в свои объятия, прижимая к своей грудной клетке, ощущая всё её идеальное тело своим, и все её атомы, сливающиеся со своими. И ощущая её неровное, очень быстрое дыхание возле себя. И отдавая ей такое же в макушку. И поглаживая по предплечью, и притягивая ближе, и
растворяясь в ней целиком и полностью. И сходя с ума, пребывая одновременно в эйфории, раю и в огне, аду оттого, что обнимает любовью и причиняет боль одновременно.
Это могло бы быть приятнейшим касанием, если бы она не плакала. А он ненавидел её слёзы. И ненавидел себя, когда они были вызваны им.
— Я так виноват... я так виноват, девочка моя. Я так сильно виноват. Я не должен был... это самая ужасная ошибка. Я не совершал ничего хуже... я-... — быстро шептал Алексей, наклоняясь носом к её волосам, жмурясь от своих слёз (которые старательно пытался сдерживать, лишь бы они не трогали её) и вдыхая этот
запах ванили. Такой потрясающий запах. Я безумно соскучился по нему... я хочу его больше. Мне очень мало.
— Отпусти, — пробормотала ему в грудь, не отвечая на объятия совсем, но оставляя на его белой кофте мокрые следы от своих слёз.
Я все равно не поверю. Или верю... но он бы не поступил так. Зачем? Он сделал это ужасное, а теперь обнимает. Я не хочу. Не хочу, чтобы обнимал и не хочу, чтобы отпускал. Но он бросил меня. Предал.
И злоба окутывала Юлю от этого факта.
— Малышка моя, мне так жаль. Ты нужна мне, очень.. я вообще не могу без тебя дышать.
И ведь это было настоящей правдой — в течение этих объятий его лёгкие словно открылись — Алексей наконец мог сделать глоток воздуха и ощутить его, насыщаясь кислородом. Но не насыщаясь ею столько, сколько нужно было. А разве кислород важнее?
— Я без тебя вообще ничего не могу. Я знаю — я сделал тебе очень-очень больно и очень-очень плохо, но пожалуйста, извини меня, солнце моё...
— Твоё? — громко вырвалось из её уст, прежде чем она вырвалась сама из его крепких и цепких рук. Но было достаточно оттолкнуться, чтобы он в полнейшей растерянности дал ей отступить, — Разве я твоя? — продолжила она, уже полностью перейдя на истеричный крик, вся в слезах и покрасневшая, помятая и бледная, — Ты сам говорил — я тебе не нужна! Так какая я твоя?! Если бы была твоей, и если бы нужна была, — она сделала резкий глоток воздуха, еле переводя дыхание, — ты бы не сделал так! Не сделал бы. Не предал бы. Это предательство, Лёша, предательство! А я уже не верю. Ни во что не верю, ни в одно твоё слово. То, что ты сказал раньше и то, что сейчас — ни во что не верю! А хотелось бы хоть во что-то. Просто уходи. Уходи, как ушёл тогда. Уходи!
Это наверняка слышали их соседи. Это наверняка слышал весь мир. Это наверняка слышало его сердце с петлёй на шее. Дверь захлопнулась вслед за ней прямо перед носом Навального, и через секунду она уже съезжала по стене, прижимая коленки к себе и рыдая в них так, что он прекрасно слышал это. Но не мог ничего поделать. И от этого хотелось умереть. В буквальном смысле. Такая безвыходность приводит к смерти. Умереть внутри, как спичка, сжигаясь. Чтобы осталась одна бессмысленная, дотлевшая оболочка.
И от этого он определённо умирал. Полноценно умирал.
***
Навальный ехал домой в опустившемся тумане. Дождь тарабанил по автомобилю, тарабанил по сердцу. Капилляры на белк
ах полопались. Взгляд исподлобья даже не видел дорогу. Перед глазами мерцали пурпурные пятна, несобранные силуэты, двойные линии, тройные очертания. Он еле заметно шатался, не имея сил даже держать свою голову и держать руль автомобиля.
А когда доехал — сел на краешек кровати и стал смотреть в пол чуть дыша. Удушливыми волнами его сердце сжимала тоска. Слёзы замерли на щеках, стали подсыхать, перемешиваясь с ливнем. А мысли были нигде. Они испарились. Остались в подъезде. Остались на фалангах пальцев.
Это впервые, когда он не верил в себя. Когда он не верил в то, что всё будет хорошо. И когда взмывал головою к потолку, крича от безысходности до сорванных связок так, что соседи слышали.
***
Юлия уже сидела с чашкой чая в руке. Таблетка успокоительного была на столе перед ней. Подбородок она подпёрла рукой, а сердечко, способное разорваться — камнем.
Так значит, я ему нужна, — ну конечно нужна. И она полностью была уверена в этом, без капли сомнения, —
но где гарантия, что он не поступит так больше? Где гарантия его любви? Будет ли она?
Поздняя ночь, а застывшие пальцы с остатками его касаний, которые она тщательно сохранила в голове также, как и он (потому что взлетала от его рук таким же безумным образом, как и он от её), набирают номер. Этим нужно поделиться с подругами. Потому что в каком-то роде, этим можно было гордиться — переступить через своё желание сжать его торс и поддаться соблазну простить.
А я бы очень хотела простить, но это страшно.
***
Лучики оставили поцелуй на щеке, лбу и волосах. Солнце медленно проникало в окно квартиры, игриво касаясь глаз так, что пришлось проснуться и щуриться, приподнявшись на локтях.
Который час? — всего 7:08. А уснул он 40 минут назад, оставив телефон на своём теле. Телефон с открытым Инстаграмом. Меняется всё — дни и ночи, недели и события, но беспокойный сон длительностью не более, чем в 4 часа и аккаунт Юли остаются для Алексея неизменными уже которые сутки.
В этот раз всё ещё хуже — истощённый организм, не в силах бороться со стрессом, вырубил Навального, пока тот в очередной раз впивался опухшими и покрасневшими, прямо как у наркомана, глазами в свой наркотик. А солнце — разбудило.
А может быть, это какой-то знак? Меня будит солнце. Не то, которое мне нужно. Но я ведь могу сделать по-другому.
Позвонил Жданов. Навальный ещё не успел произнести ни слова, как тот осыпал его с ног до головы в грубой форме:
— Алексей, я всё понимаю. Но если тебя сегодня не будет на работе, извини, но я просто поставлю новые замки на офис ФБК или вскрою твою дверь в квартире. Мы конкретно заебались от твоих недохождений. Че бы ты там щас не делал, даже если я тебя разбудил, я просто жду на работе в 10. И не дай бог мы не запишем расследование. Певчих уже сходит с ума — представляешь, она за тебя дописывает сценарий! Твою часть. А я за тебя вожусь с документами и почтами, которые тоже по твоей части. А Волков за тебя вчера ходил на встречу, на которой должен был присутствовать ты. И вообще, мы блять всё, за тебя, делаем, но ты вроде не в спецприемнике. Как это понимать, начальник ты наш? Вот просто не дай бог... добрых снов. А лучше начинай собираться сейчас.
И послышались гудки. И идти Алексей, конечно, ни куда не собирался. Как минимум потому, что из головы не выходила картинка вчерашнего диалога. Её руки, её губы, её глаза, её слёзы. Душу вытравило, растоптало и растерзало. В который, мать его, раз.
В который ебучий раз. Это невозможно. И самое отвратительно —
это моих рук дело. Блять.
И как работать, когда из всего необходимого осталась только
она и все мысли тоже будут заняты ею? И как функционировать, как жить, как существовать? Как не вспомнить те её слова, как не начинать пускать слёзы, как не начинать грызть губу, как не начинать ненавидеть себя?
Как работать, когда после ночного крика в пустоту и в уши соседям, связки до безумия болят? Всё болит? Конечно, оставалось только опуститься обратно на кровать, перелечь на бок от солнечных лучей и не до конца прикрыть веки, опускаясь в мысли о ней и о том, что нужно будет сделать, чтобы не втоптать себя в грязь окончательно. И как не зарыдать, когда не хватает слёз, а молчаливые истерии в подушку продолжаются прямо сейчас?
В шее стояло чувство, как нож подставили к горлу. Как сделали надрез на коже. Как пошла кровь. Как перемешался с нею страх. И как не хотелось больше. А ты ведь сам требовал ножа!
боль.боль.боль.боль.боль.
Самая огромная боль, которую он только ощущал за все года своей жизни. Абсолютно без преувеличений.
Она не разлюбила, не-е-ет. Она не верит, но хочет. Она страдает. И чья же это вина? И мне нужно что-то с этим делать. Не плакать, а что-то делать.
***
10:40 — об этом говорили стрелки на настенных часах. 21:18 — об этом говорили цифры на телефонном звонке.
— Ну я просто поверить не могу, офигеть... — завороженно проговорил женский голос на том конце, — хотя я тебе говорила! Все мы говорили!
— Лен, да я сама в шоке... а ещё-... ой, подожди, в дверь стучат, — отвечала Ю. Навальная, поворачивая замок и распахивая входную.
— Кто там к тебе в 11 утра заведался? А? Чего молчишь?
— Это, блин, вообще что... я перезвоню.
И гудки. И рот уже был приоткрыт, а широко распахнутые глаза вглядывались в огромную, шикарную, красно-белую композицию, лежащую под ногами.
