Вернуть

Она тусуется в моих снах, мечта которой не суждено сбыться. Никто никогда не скажет о нас. Она живёт, чтобы просто мне сниться.

Юля села подле Алексея (хитрые дети сделали так, чтобы ей пришлось) и слегка задела его локтём. Объятый пламенем чувств, он даже покрылся мурашками, чем заставил её хмыкнуть и на полсекунды позалипать на его руку, по которой разливались эти волны. Серьёзно? От обычного касания? А что будет, если я его поцелую? Дети стали что-то рассказывать про свои каникулы. Безусловно, это интересовало Алексея, но всё-таки он часто выпадал из реальности, задумываясь над тем, как ей умело удаётся рисовать солнце в его пасмурном небе. Даже тогда, когда она безумно обижена, старается на него не смотреть. Героиня его грёз ловила на себе взгляды каждую секунду. И это замечали Захар с Дашей, которую в свою очередь хитро переглядывались с редкими ухмылками. —... а потом полил дождь и я в ливень катался на лошади! — В ливень, правда? Ты не заболел? — удивилась Юлия. — Вообще — нет. Но бабушка испугалась. Она сказала, что я весь в папу. Тот тоже очень часто любил гулять под ливень. Навальная опустила глаза в стол, прилипнув губами к кружке чая. Да — любил. И часто вытягивал её погулять по ночной Москве, когда дождь тарабанил по крышам. И возвращались они промокшие до ниток, но счастливые и смеющиеся. А потом долго болели и лечили друг друга, согреваясь в объятиях. Алексей, залипнув в очередной раз, заметил её понурый вид и уже даже поднял свою руку, чтобы погладить её по спине, но вовремя остановился. И выглядело это, на минуточку, очень странно. — А, мы же вам не рассказали, как дед меня учил играть на гитаре! — начал Захар. — Только не научил правда... — вздохнула Даша с усмешкой. — Не научил? Что? Да я Цоя умею играть! — Цоя? — протянул Алексей, делая вид, что он среди них, в диалоге. — Да, пачку сигарет. Я ещё пытался научиться "Рядом со мной", которую вы любите, но она сложная — там баррэ нужно. Я теперь гитару захотел. — Купим, — отрезал Навальный, уткнувшись в потолок. Идиотские уроки любви, которые он сам вымаливал неделями назад. Как же они сильно его проучили, как же они сильно сокрушились над ним — даже от одного упоминания об этой их чёртовой песне перед глазами, сквозь пелену, проливались частицами миллионы воспоминаний. Начиная оттого, как она напевала ему эту песенку в голосовое перед сном, пока он был в командировке, чтобы он уснул, заканчивая тем, как они кружились под неё в ночной комнате с мраком от нуара и светом от лунного диска из большого окна. Юлия тоже заметно поникла — сверлила глазами одну точку, поджав губы и позабыв о том, где находится. Они в унисон вздохнули и даже как-то одарили друг друга незаметным взглядами. Сердце уже не выдерживает этого тяжкого камня тоски. В такие моменты складывается ощущение, что он начинает её раздражать. Что ещё немножко и она развернётся, впечатав свою ладонь в его щёку. Заслужил, блин, идиот. Всё испортил. Всё. Даша ткнула локтём своего брата и тот, совершенно понурый, спохватился: — Ну ладно! Можете и не покупать, если так расстроились... Это даже на секундочку их рассмешило. А может быть, в смехе проскальзывали и совсем фальшивые нотки. — Кстати, мы же про рыбалку не рассказывали... — растерянно начала Даша. — Ты на рыбалку ездила? — широко распахнул глаза Алексей. — Мы все вместе ездили. Даже бабушка. — Бабушка? Я помню, как она едва ли этой удочкой не избивала папу за извечные рыбалки, а тут аж сама поехала, — он тщетно старался отвлечься от жены и наконец уделить внимание детям, но... ...когда она тут, в нескольких сантиметрах, невероятная и безумно красивая до покалываний в боку и треска рёбер, до онемения нёба и искривлённого дыхания, это было почти невозможно. При ней даже небо меняло цвета, а среди метели выползало солнце. — Мы её уговорили. Вообще, там достаточно весело было, — продолжила дочка в попытках взбодрить родителей, но её резко перебила Юля, пододвинув свою кружку к сыну: — Захар, налей мне чай, пожалуйста... продолжай, Даш, — голос у неё был такой, что ему хотелось взвывать и рвать себя напополам. — Ма-ам, мне лень вставать, — лениво протянул Захар. Тогда Алексей, слушая продолженные рассказы дочери, молча взял её кружку и отошёл к чайнику. Все на это покосились, но дети просто пожали плечами, а Юлия осталась в своих мыслях переваривать это. Вроде мелочь, но... приятно? И так странно... Он поставил кружку назад и пока садился, тихо шепнул: — Держи. Ого. Юлия до этого не знала, что простое, тривиальное действие и пять букв, слитые в одно слово, могут произвести такое впечатление, что желудок сведёт и сладко потянет. Офигеть. —...но Захар ниче не поймал, а вот я-... — Я не поймал? А ведро карасей, чё, твоё что ли? — Какие караси, дурак? Никаких карасей не было, тебе приснилось. — Как это не было? — брат повышал голос, — В смысле!? Были, ты чё? — Карасей не было, а вот у меня-... — Бла-бла-бла, Даша, заткнись! Караси были. — Ты дебил? — та крутила пальцем у виска в ответ, — Ничего не было. — О Господи! — перекричал их Алексей, — Всё, успокойтесь. Были или не были, какая разница. Без оскорблений. Что дальше? — А дальше этот тупица-... — Кто? — Захар резко поднялся из-за стола вслед за Дашей и побежал за ней, пока она пыталась закрыться в своей комнате. А через мгновение впустила его, заперев дверь и переглядываясь. — Мы не переиграли? Актёры, блин... — Кажется, что нет... сейчас надо будет сделать вид, что мы всё ещё ссоримся, только тихо. Чтобы они одни были. — Ты не думаешь, что они щас пойдут нас успокаивать? — Это вряд ли, они думают, что это обычная ребяческая ссора. Ну и вообще — общая беда сплочает, — и он подмигнул сестре, усевшись на её стол. — Эй, слезай! — А чё? Удобный стол? — Я же щас реально с тобой поругаюсь. Он показательно закатил глаза и она пнула его по коленке. — АЙ! Ты чё?! — А ничё. Слезай, дубина. Они были правы — Юлия и Алексей остались одни на кухне, лишь недоумённо глядя вслед детям, но не спеша разнимать их. Даже после того, как из комнаты раздался вопль. Навальная протяжно вздохнула, упираясь локтями в стол и массируя свои виски. — Ну, ничего, — неожиданно начал он, пожав плечами, — не убьют же друг друга. — Мгм. — Обычная ребяческая ссора. Она в ответ хмыкнула. Это был такой идеальный момент, чтобы спросить его о цветах. Только что спросить!? Что-то хочется спросить... например зачем. И зачем с утра? — А ты, — резко заговорила та, но потом снизила темп и едва ли не перешла на полушёпот, — зачем ты отправляешь мне цветы? — Слава богу, что они до тебя доходят, — даже улыбнулся он, — надеюсь, что ты читаешь записочки. — Конечно... а зачем? — Чтобы тебе было приятно и ты хотя бы немножко улыбалась... я очень на это надеюсь и рассчитываю. — Правда? М-м-м. Тогда можешь делать это не в 8 утра? Чтобы я могла поспать, — как-то чрезвычайно грубо отрезала она и сразу пожалела об этом. Но Юлию, её тон и её нахмуренность сейчас можно было понять: внутри выедала обида, пробираясь под кожу, как вирус. Непонимание. Неверие. Растерянность. Не разрешение всех конфликтов. Беспомощность и пропасть. Можно было спросить — "а зачем ты сделал это три недели назад? Почему мне больно из-за тебя? Лёша, ты исправишь всё? Пообещай!" Но хотелось молчать. Хотелось вообще пнуть его, бить руками в его грудную клетку, дать пощёчину, наорать, выгнать. — Хорошо, — невозмутимо ответил он с кивком и лёгкой улыбкой. А внутри разлетелся на осколки, как лопнувшая лампочка, которая секунду назад ещё горела. Это заметно подкосило. А что же ты от себя хотел, идиот? — повторял сам себе в голове, однако всё же повернулся к ней лицом, спотыкаясь об её локоны и проваливаясь в её глазах, — Давай. — Юленька... Ю. Навальная резко подняла на него взгляд, а потом снова опустила свои веки и голову. — Давай сходим в ресторан. Сегодня. Пожалуйста. Или когда тебе удобно. Это было так смело, спокойно, достойно и степенно, что Алексей даже сам офигел в собственных мыслях. Ахуеть... не ожидал от себя. А ещё его затрясло и что-то стало прожигать в желудке огромную дыру. А Юлю это тем более застало врасплох — она была в шоке и медленно посмотрела на него вновь. Прямо впилась взглядом в два вечерних озера. А её глаза так вообще — как падающие за шиворот снежинки. Такие же мурашки, такой же холодок и такие же покалывания по позвоночнику. И не только по нему — от пяток до макушки. Скажи да. Скажи да. Они оба думали об одном и том же. Только одного выедала совесть, а вторую — злоба. Сейчас особенно. Неизвестно отчего — просто накатила волна грусти и пред-истеричного состояния. Может это потому, что они буквально сидели на кухне в непринуждённой, обычной обстановке, как прекрасная семья в прекрасных отношениях — безо всяких обид и с крепкой любовью? А на деле всё было не так. И это даже вен и нервных окончаний сильно касалось. Невозможно было не вздрагивать тревожно при ощущении того, что всё не так. И что всё испортил он. испортилон.испотилон.испортилон. Испортил он, а теперь зовёт меня? Вот так просто. Да я бы ему нарисовала синяк под глазом. Прямо сейчас. Это было очень больно и сложно выдавить из себя. До такой степени, что она даже запнулась и прохрипела это, но тем не менее — преодолела беспрестанное желание броситься к нему на шею, задорно закивав. — Нет. Я не могу. — Н-не можешь? — он дрожал в такт его голосу, — Оке-е-ей, а завтра? — Пока не могу в ближайшее время. Давай посмотрим. Да и вообще — зачем? Я же ведь-... — Нет, прекрати, пожалуйста, — перебивал Алексей, лишь бы не выслушивать то, что резало сердце насквозь, — я не считаю так, как ты собралась говорить. И никогда не считал, честно... Он опёрся лбом о свою руку, потирая кожу и жмурясь так, что в глазах рябило и кололо. — ...я был глупым. Извини, пожалуйста. Поэтому я и зову тебя. Могли бы мы? — Точно не сегодня, — хмыкнула заметно мягче Юля, — я пока не знаю. Ну конечно, это ведь так растапливало весь слой стужи изнутри. И ещё больше подмывало просто взять и-... Нельзя. Терпи. Он сделал тебе больно. Он не отвертится так просто. Ни за что. Как бы больно не было. — Хорошо, — со вздохом он поднялся со стула, — м-м, тогда я позвоню сегодня вечером узнаю, когда ты сможешь. — Смотри сам. — А это и не вопрос, — заулыбался Навальный, прошептав это. — Тогда завтра с утра лучше звони. Дети, всё это время с ушами в стаканах за соседней стеной вслушивались в разговоры, и как только они затихли, прошмыгнули из комнаты на кухню. — Пап, ты уже уходишь? Он растерянно озирался по сторонам. Взгляд Юли говорил сам за себя. Да, уйди. Прямо сейчас. Но позвони, пожалуйста... как и обещал. — Да-а, мне пора, я позвоню скоро! Завтра с вами в кино сходим, да? — Конечно. Очень жаль, что ты уходишь, — тоскливо вздохнул Захар. А мне-то как жаль, сынок. Мне то как жаль, — думал он, но в ответ лишь потрепал его по плечу. — Всё ещё будет, — и подмигнул, заискрясь лукавой улыбкой. Когда дверь за Алексеем закрылась, дети набросились на Юлию. — Мам, ну ты не слышала, что он говорил? А? Нет? — Что? — неохотно спросила та. — Пока мы ехали в машине, он столько всего рассказал. Он же лю-... — Я знаю, — она перебила сына, — прекрасно знаю. — Тогда почему ты отказываешься съездить с ним куда-то? Он сходит с ума без тебя. — Я тоже сходила. И схожу. Тебе не кажется, Захар, что это как-то несправедливо ко мне? — хмыкнула она и импульсивно поднялась со стула, едва ли не пошатнувшись, — Я пойду немножко посплю, хорошо? Пообщаемся позже. — Тебе плохо? Пиздецки паршиво, — пронеслось в мыслях. — Настроение не очень... извините, ребят. — Да мы всё понимаем. Иди, отдыхай, конечно.

***

Девять часов вечера. Темно. Не единого лучика. И Юли. Синонимы. День прошёл быстро. Чёрствыми, хлёсткими розгами разбивались его слёзы, когда он вступал за порог пустой квартиры. И никто больше не вешался на шею. И ничьи волосы больше не лезли в рот. И ничей запах ванили больше не стоял ещё очень долго в носу. И ничей сладкий шёпот больше не окутывал уши. Сука. Сука. Сука. Сука. Сука. Сегодня ещё и пришлось съездить на работу за данными аналитиков, которые /ну просто невозможно передать в чате!/. Показатели не радужные. Да и не хотелось больше этого Умного Голосования. Какое там до него дело... Алексею приходилось сидеть на опустевшей кухне, в которой они когда-то смотрели на небо тёплыми ночами, тщетно и со смехом пытаясь разглядеть какие-то созвездия. И умничая, показывая на любые звёзды. Он ещё тогда шутил, что "вот-то, очень красивое, я в честь тебя бы назвал." А теперь он грыз локти. Едва ли не в буквальном смысле. Позвонил Захар. Нужно было сделать глубокий вздох, натянуть улыбку так, чтобы в голосе чувствовались приветливые нотки и ответить. — Алло, сынок! — Привет, пап. Чем занят? — Да вот, сижу, ем, — втыкая взглядом в абсолютно пустой стол, сказал он, — а ты? А Даша? А мама?.. — А я гулял и Даша гуляла. Но мы уже дома, мама попросила сегодня пораньше. — А чего это она так? — Господи, какой угодно вопрос, лишь бы хоть что-то узнать о ней. Лишь бы затронуть эту тему. — А она сегодня в клуб с подругами. Она уже там. Вот и попросила побыстрее нас приехать, чтобы не волноваться. — А, ясно... ну, как делишки? Как первый в день в городе, деревенские? Хуясно. В клуб. С подругами. Конечно, они же её не бросали... в отличие от меня, — сдавливали мысли гортань.

***

Да — не бросали. Они сидели на диване, обнимали её и утешали, перебивая слёзы и музыку: — Да ну успокойся ты, Юля, блин! Всё же хорошо, че реветь? Приполз? Приполз. — Я вообще на октябрь прогнозировала! — отозвалась какая-то блондинка, размешивая коктейль. — Вот-вот, а он тут уже в августе ползает. Ну всё, теперь ему остаётся только добиваться тебя. — Я не хочу, чтобы он меня добивался. Я хочу быть с ним, — едва ли не взвывала Юля, вытирая нескончаемые потоки слёз, — я сегодня еле-еле через себя переступила ради того, чтобы сказать ему то, что я не пойду с ним никуда. — И надо так сказать ещё тысячу раз, ты же знаешь это. — Я не знаю, смогу ли я... — Что значит не знаю!? Сможешь! Так и надо. Надо чтобы настрадался похлеще тебя. — Надо чтобы понял, что тебя легко потерять и невозможно добиться! К ним поднесли три бутылки дорогущего коньяка и несколько рюмок. — О-о, наконец-то. — Ой-ой, я буду одну рюмочку. — Одну? Давай две и брудершафт! — Юле два шота, дорогие. — Два в такой ситуации просто неприлично! Ей четыре. — Ну четыре это ты загнула. Разве она, наливая себе уже пятый, слушала их? Скорее утопала в своих мыслях, даже не протягивая руку вверх и не дожидаясь спасения. Оно ей незачем. Нужно просто отвлечься. Алкоголь спасёт. Пусть это и противный коньяк, после которого её вечно тошнит. Пятый. Восьмой. Одиннадцатый. Подруги одёргивали рукава, но Юля огрызалась на них: — Вы мне дадите отдохнуть или нет? Я сейчас уйду и все равно напьюсь! — У тебя дома дети. — Они уже взрослые и сами лягут спать, понятно? — Ладно, ладно! — спохватилась одна из них, — Хорошо, Юль, пей столько, сколько нужно. Если тебе так легче. Все покосились на неё, но она повела плечами и начала уже потише: — Дайте ей отвлечься. Ей это нужно. Она и так в размышлениях всегда. — Вот Алексей мудак, конечно... — прошептала кто-то в ответ. — Согласна, — громко отозвалась Ю. Навальная так, что все широко раскрыли глаза, думая, что она ничего и не слышит, — просто мудила. Господи, врезать бы ему. Дурак. Было ли решение отдать ей одну бутылку и позволить наливать столько, сколько можно — ошибкой? Наверняка да, потому что оставляя эту девушку без присмотра, они обрекали её на ужас. — Я... я в туалет, — начала Юлия спустя 20 минут своей тишины, даже не вслушиваясь в активные разговоры подруг. — Тебя проводить? — Сама дойду. Ноги подгибались, но дойти до кабинки было легко. Однако она ей не нужна была. Нужен был лишь телефон и Телеграм. Алкоголь очень затуманил рассудок. Она думала, что он сможет отвлечь её от загонов и забот, но по итогу лишь подвёл к ещё большим страданиям. Да так, что она не удержалась... То, отчего Юлия сдерживала себя очень давно. Особенно в тот вечер, когда пила. Особенно в те ночи, когда истерила и дрожащие пальцы всё же касались контактов. Но вовремя останавливались. А здесь не остановились. Не смогли. И она напечатала. И отправила. А он через мгновение оказался в сети. А она смотрела на строку Печатает... сквозь полузакрытые веки и пелену от слёз, прижимаясь стеной к спине и съезжая по ней вниз. И прикладывая холодные ладони в треморе ко влажным щекам, и чувствуя сильное жжение по всему телу, и огромнейшую, давящую боль, как гноящаяся рана. "Лешв прмвет" У Алексея аж глаза на лоб полезли, когда он увидел уведомление. И телефон выпал из рук. И сердце забилось так, что вот-вот — и резко остановится. И судороги пошли по животу. И дёсна вот-вот и закровоточат. И страх бился в диафрагмах, колол в лёгких. И тысячи птиц выстрелили в небо. И молния ударила прямо в макушку. Шаровая. "Привет" — ответил, перепроверив это слово тысячу раз. Юлия тоже сначала испугалась, почувствовав бурление крови внутри. Но на лице лишь засияла ядовитая, пьяная ухмылка. Неизвестно, что двигало ей. Но хотелось оказаться в его объятиях. Чтобы он поцеловал. Хотелось разорвать на нём одежду, царапать спину, кусать губы и мочки ушей, сползать ниже. Чувствовать всем телом. Быть ближе. Слышать его дыхание и его комплименты. Чтобы как раньше: также страстно, пылко, безумно и неистово. "Звбери мння поажлуцтса" "Юлечка, ты пьяна? Где ты?" — о да, эта паника, вжимающая все твои органы в кости и ломающая тебе мозги. Это то, что чувствовал он сейчас. Такой страх, что даже скулы сводило. "Я на тверакой. Прикдь за сной молю". Больше не нужно было слов. А. Навальный уже через секунду спускался в одной футболке и джинсах, пока крупные капли дождя быстро разбивались об асфальт, заставляя его волосы прилипать друг к другу, а одежду — к телу. Она на Тверской, а там её любимое заведение. И очевидно, что она там. А даже если нет, то где-то со своей подругой Леной. И можно позвонить ей в любом случае. А можно и не звонить. Её можно найти самому. Он увидит Юлю где угодно. Она сияет даже сейчас — когда луна отражалась в свежих лужах, а звёзды выстраивали искусство наверху. Фонари и фары размывались перед глазами в изумрудные пятна. Сейчас ничего не было видно. Ничего не было слышно. Ничего не было интересно. 22:37. Должен приехать через полчаса. И не нужно ничего. Кроме как приехать и хотя бы увидеть. А там уже по ситуации. Ну точно, она в клубе... как и говорил Захар. Да, точно на Тверской. Но почему именно я? И насколько сильно она пьяна? Видимо, ужасно пьяна, раз я. Боже, хоть бы у неё всё хорошо было... Прогнозировал на полчаса, а оказался там через 13 минут. И в панике ворвался в клуб. А приступ неразберихи и смятения наступил только сейчас, когда даже ноги немели при юлином виде. Юля. Юля. Юля. Она прямо тут — перед ним, у входа. Её держат подруги, за что-то недовольно ругая, а как только видят Алексея, одаривают его недоверчивыми взглядами с некоторой наигранной неприязнью. Он подбегает и оглядывает её с головы до ног: растрёпанные волосы, выбивающиеся из пучка, очень помятый вид, растёкшаяся по всему лицу тушь от бесконечных дорожек слёз, опухшие веки, дрожащие губы, подгибающиеся колени. Но она самая красивая. Даже сейчас, когда максимально нетрезвая, покачивающаяся со стороны в сторону, смотрящая в пол. — Алексей! — окрикнула его одна из её подруг, заставив выйти из транса, когда даже слюна могла сейчас стечь. — Господи, что с ней? Юляшка, что такое? — беспокойно, дрожащим голосом начал он, осторожно проводя своими руками по её предплечьям. — Короче, чтобы довёз её к себе! Вот просто от сердца отрываем. — Если бы она пораньше сказала, что уже написала тебе, я бы-... — Всё будет хорошо, вы чего? Всё нормально будет, я просто положу её спать... — Вот не дай бо-.... — начала какая-то брюнетка, но Юля положила свою руку ей на плечо. — Пер-р-естань, всё будет нормально, — заплетающимся языком попыталась сказать хоть что-то членораздельное, но все услышали лишь лепет. Алексей открыл дверь, осторожно посадил её и обогнул машину. А когда сел сам, пристегнул Юлю и завёл двигатель. Хотелось на бесконечности лет залипнуть на её мокрые ресницы, крепко сжать её руку, утешить, вслушиваться во вздохи, засыпать комплиментами, потираясь носом о тонкую шею. Но он видел по её до безумия бледной коже — ей ужасно плохо. И ей срочно нужно домой. Просто лечь спать. — Солнышко, ты как себя чувствуешь? В аптеку заедем? Что-то взять? — Какая аптека, Лё-ё-ёш... не на-адо. Хотелось засыпать её вопросами, но состояние было не то. Не хотелось нагружать человека, который вот-вот потеряет сознание. Или уже почти потерял. Просто довезти её, просто оставить её в безопасности, просто обособить от всего мира, просто уложить спать. Просто помочь. Как только автомобиль тронулся с места, Навальный почувствовал то, как она водит своей рукой по его коленке, доходя до бёдер. И крепко сжимает брюки. — Юленька?.. — внезапно растерянно спросил он, аккуратно убирая её руку назад. — Лёш... Лёш... Лёшенька, милый. Он угасал, пока в нём расцветали краски — эти нежнейшие прозвища не позволяли телу не уйти в эйфорию, окунувшись в настоящую пучину самого высшего удовольствия. Но и не позволяли расслабиться и не испытывать тоску в сердце — это сказано из-за того, что она безумно пьяна. Ужасно пьяна. И, пусть это её настоящие чувства, это крайне неправильно и так быть не должно. — Что, киса? Что такое? Успокойся, пожалуйста, сейчас доедем, буквально минут десять и мы на месте, — шелковисто и ласково говорил он. — Лёша, — Юлия прильнула к нему всем телом, как змея обвивая его покрытую мурашками шею своими руками, — я хочу тебя. яхочутебя.яхочутебя.яхочутебя. Это был выстрел, которого он безумно боялся. Выстрел, прошедший со свистом сквозь голову. Выстрел, оставивший его умирающим на льду с кровотечением в желудке, на который садятся бабочки и выжирают до конца. Выстрел, от которого тело не то, чтобы получило кайф... это больше. Это можно было бы сравнить с наркотическим, неземным и вечным препаратом, от которого Алексей безумно зависим. Который быстро вводили в вену — шприц за шприцом. Который сводил челюсти, выбивал ноги в нескончаемую дрожь, перекрывал кислород до посинения кожи. — Иди ко мне, Лёшенька, — она сжимала его чёрную футболку до боли, впиваясь ногтями. А потом приподнимала её, царапая спину до красных полос. А он извивался под натиском этих прикосновений, выгибаясь вперёд и приглушая, втаптывая в себя громкий стон. А она сладострастно проводила языком по его уху, кусала мочку, покрывала поцелуями длинную шею, переходила к губам, абсолютно отвлекая от дороги. — Прекрати, пожалуйста, — резко, но довольно мягко говорил он, каждый раз отстраняя её руки и лицо, когда она лезла. Каждую секунду. Это было сомнительное удовольствие, а тело пылало. Выгорало без остатка; рассыпало кости; взрывало каждую планету; проходило волнами по внутренностям так, что он был вывернут наизнанку; окутывало ноги безумным теплом; ласкало, душило, нежилось; заставляло хаотично глотать воздух, выглядывая в окно, лишь бы не погибнуть. Алексей получал то, что так давно хотел. Но не сейчас. Сейчас этого нельзя было допустить — это было бы ужасно неправильно по отношению к ней. Поддавшись соблазну, он бы втоптал себя в грязь, сравнил с монстром. Так что Навальный отворачивался, одной рукой выруливая и стараясь не попасть в аварию, а второй отстраняя от себя жену: — Юля, пожалуйста, не надо. Не надо, ты очень пьяна-... — Я хочу тебя, пожалуйста, давай... — У нас ничего не будет. Тебе нужно поспать, потерпи, мы сейчас приедем и ты просто ляжешь, хорошо, девочка моя? — Неужели ты не хочешь?.. — шептала она, всхлипывая. — Малыш, я хочу, чтобы с тобой всё было хорошо и чтобы ты отрезвела. И всё, — шептал в ответ. — Пожалуйста, Лёш-а-а-а, — протягивала, ныла та, выгибаясь и прижимаясь так, что едва ли не прилипала к его вспотевшей коже. Они подъехали к дому и он резко затормозил на нужном парковочном месте в тот момент, когда Юля быстро взяла двумя руками его лицо, притянула на себя жадно впилась в его сухие губы, кусая до крови и болячек, втягивая, вкушая их. А Алексей импульсивно положил свою руку ей на талию, оборачиваясь всем телом к ней. Но на поцелуй не отвечал.