sink my teeth into your lungs

Ци Жуна нельзя назвать некрасивым… вовсе нет. Его можно даже было называть красавчиком, если бы его лицо не искажала нечеловеческая гримаса. Хотя Лань Цяньцю никогда бы не признался, что ему в голову приходила такая мысль.  «Опять пялишься?» — спрашивает Ци Жун. Вопрос из его уст прозвучал мелодично, но резко, как укол от ножа. Его голос, как и всегда, скрипучий, а его слова вонзались словно шипы. Лань Цяньцю больше всего на свете хочет вдавить эту мерзкую ухмылку в грязь. Тем не менее, он сдерживает свое желание достать меч из ножен. Вместо этого он устремляет свой взгляд на Гу Цзы, который сидит в траве и вплетает в волосы Бань Юэ цветы. Лань Цяньцю понадобилось много месяцев, чтобы дойти до того, чтобы не чувствовать, как от любого замечания Ци Жуна у него загорается фетиль терпения.  Он также долгое время привыкал к физической форме своего незванного гостя, затем мучительные годы мирился с тем, как этот Лазурный Фонарь становится с каждым прожитым днем все громче и несноснее. Это заставляет его сделать паузу для раздумий. Неужели прошло уже столько времени с тех пор, как он начал обучать этого запуганного мальчишку приемам, чтобы он смог противостоять даже своему самому злейшему врагу? Когда Гу Цзы стоит прямо, его макушка практически доходит до уровня плечей Бань Юэ. Ещё пара лет и он будет выглядеть старше нее. Даже если это просто мгновение по сравнению с жизнью бессмертного Бога, Лань Цяньцю ловит себя на том, что он смотрит на движение песка в песочных часах и задается вопросом о судьбе этого ребенка, у которого раньше была привычка цепляться за его бедро. «Этой змеиной ведьме лучше позаботиться о нем, иначе я скормлю ее пепел собакам», — ворчит Ци Жун рядом с ним, пустая угроза едва ли скрывает беспокойство в его взгляде. Злобный, едкий зеленый цвет его глаз, кажется, смягчается, когда он смотрит на Гу Цзы, который позволяет Бань Юэ поднять себя на ноги. Гу Цзы весело смеется, когда они с Бань Юэ танцуют на траве.  Ци Жун всегда такой, хотя Лань Цяньцю не сразу это заметил — он становится мягче, теплее, добрее, когда рядом его сын. Еще одна вещь, которая была вполне естественной, но в то же время трудной для понимания — это то, что Наследный Принц Тай Хуа помог возродить того человека, что убил его семью. «Они довольно неплохо ладят, не надо так беспокоиться», – говорит Лань Цяньцю. Он потратил много времени на то, чтобы объяснить Ци Жуну, что Бань Юэ уже 5-6 лет исправно исполняет свои обязанности. «Если тебя так беспокоит, как она готовит, то Гу Цзы пережил употребление стряпни Его Высочества. Кроме того, я слышал, что Пэй Су неплохо справляется на кухне. Те пирожные, что Бань Юэ приносила ранее, — его работа». Ци Жун издает звук удивления. «Хм, похоже, отпрыск Генерала Мин Гуана нашел свое призвание у плиты? Кто бы мог подумать». Лань Цяньцю решает не исправлять ошибку Ци Жуна по поводу родства между двумя Пэйями и не говорит ему следить за его языком. Вместо этого он обнаруживает, что снова смотрит на Призрака, проводя воображаемым пальцем по его высокой переносице и области вокруг острых глаз.  На его левой скуле был выцветший шрам шириной около двух пальцев, оставшийся после уличной драки, которая произошла в туманные годы между падением Сань Лэ и последним вздохом Ци Жуна. На его подборке виднелась отметина, о которой он не любит говорить, и бугорок на месте, где кость была сломана и срослась странным образом.  Через некоторое время Бань Юэ берет Гу Цзы за его маленькую ручку и подводит к ним двоим. Цветочки в её волосах были небрежно вплетены, а в некоторых местах и вовсе скрывались в темных прядях. Это было сделано менее опытными руками, нежели густая цветочная корона в волосах Гу Цзы. Тем не менее, Лань Цяньцю испытывает прилив гордости, глядя на работу мальчика. «Мы должны отправляться прямо сейчас, если хотим успеть к ужину», — говорит Бань Юэ с приятной улыбкой на губах. Она отпускает руку Гу Цзы и слегка подталкивает его к отцу. Мальчик практически бросается на Ци Жуна, сжимая его худое тело в крепких объятиях и прижимается носом к его груди, когда Ци Жун проводит костлявыми пальцами по его волосам. Лань Цяньцю поворачивается и видит, как Бань Юэ берет маленькую дорожную сумку, которую он упаковал для Гу Цзы. «Я надеюсь, что дядя и Генерал Тай Хуа найдут то, что они ищут в своем путешествии. Мы с Пэй Су-Гэгэ хорошо позаботимся о Гу Цзы и сообщим тебе, если что-нибудь случится. У Генерала также должен быть пароль к моей  личной сети духовного общения на случай, если вы просто захотите проверить все ли в порядке». «Мм, я знаю»,  — подтвердил Лань Цяньцю, отводя взгляд, чтобы посмотреть, что Ци Жун что-то шепчет своему сыну. Немного позже Гу Цзы отстраняется от Ци Жуна, обнимает Лань Цяньцю в коротком, но столь же крепком объятии, затем снова берет руку Бань Юэ и машет им на прощание, прежде чем уйти в цветочное поле. Его волосы развеваются, когда он радостно скачет по высокой траве, останавливаясь каждые пару шагов, чтобы спросить о цветке или жучке, которого он заметил. Лань Цяньцю и Ци Жун остаются вместе наедине. «Нам, наверное, тоже стоит вернуться домой», — говорит Лань Цяньцю, отворачиваясь от поля благоухающих цветов, чтобы снова взглянуть на Ци Жуна. В его глазах появляется странное выражение, что-то далекое, что Лань Цяньцю не может точно определить, но оно все равно заставляет сердце биться и согревает его. «Твой прах не будет искать себя сам». «Да» звучит слишком мягко, слишком кротко, слишком уязвимо. Ци Жун похож на ежика, который упал на спину с иголками и подставил беззащитный живот. «Давай вернемся». Они возвращаются на свой маленький дворик с помощью техники сокращения расстояния. Лань Цяньцю решает не комментировать тот факт, что Ци Жун забыл посмеяться над его печатью для исполнения техники. Если они держатся за руки, проходя через портал, то это никого не касается, кроме них самих. — Лань Цяньцю все еще занят своей лапшой в то время, как Ци Жун отодвигает свою миску и вытаскивает перед собой стопку карт и свитков. На его лице отчетливо читается тревога, когда он решается открыть самую большую из карт. К этому времени Лань Цяньцю уже запомнил этот рисунок полностью наизусть и может с закрытыми глазами нарисовать рельеф области, по которой скользят глаза Ци Жуна. «Мы найдем его (пепел)», — заверяет Лань Цяньцю. Его палочки для еды висят в воздухе, держа тонкий ломтик свинины. При обычных обстоятельствах это считалось бы очень рискованным шагом, так как он бы остался беззащитным перед любыми атаками Ци Жуна, который обожает выхватывать еду прямо у него из-под носа. Однако сегодня вечером он не в настроении для таких шалостей. «Конечно, ты так уверенно говоришь об этом», — огрызается Ци Жун, достаточно грубо и раздраженно, чтобы скрыть свои переживания от чужих глаз. К несчастью для них обоих, Лань Цяньцю знает его достаточно хорошо, чтобы не обращать на это внимания. «Что? Ты сам его там спрятал или…» Лань Цяньцю решает не продолжать  свою провокацию. Вместо этого он подносит миску к губам и делает большой глоток густого бульона. Он нежно растекается по его языку, согревая горло, затем доходит до того места в животе, которое всякий раз сжимается при взгляде на Ци Жуна. Этот человек, каким бы колючим он ни был, никогда бы не признался, с какой заботой он относится к кулинарии. Вместо этого он каждый раз обещает отравить еду Лань Цяньцю, но никогда не выполняет свои обещания. У него было много шансов. Лань Цяньцю смотрит на остатки супа в своей миске, чтобы попытаться отвлечься от своих мыслей. «Сукин сын…» — бормочет Ци Жун, вероятно, просто чтобы заполнить тишину. Его глаза пусто уставлены на карту перед ним, на самом деле он даже не видит то, на что смотрит. «Что тебе будет с того, что ты поможешь мне найти мой прах?» Этот вопрос он задавал уже бесчисленное количество раз. Тихо, немного тускло, Лань Цяньцю отвечает: «Тогда я смог бы уничтожить его сам». «Верно». Губы Ци Жуна слегка приподнимаются. На его лице появляется намек на усталость, когда он проводит пальцем по пещере, которую они решили посетить в первую очередь. «Придурок. Следовало бы догадаться, что у тебя были скрытые мотивы». «Называя мои намерения ''скрытыми мотивами'', ты подразумеваешь, что я не был честен с тобой», — возражает Лань Цяньцю. Он протягивает руку над переполненным обеденным столом, переплетая свои пальцы с бледными, костлявыми пальцами Ци Жуна. Медленно, нерешительно Ци Жун подносит их соединенные руки к своим губам и нежно целует костяшки пальцев Лань Цяньцю. Его дыхание скользит по тыльной стороне ладони Лань Цяньцю, когда он шепчет: «Тогда тем более я должен называть их так». Лань Цяньцю чувствует, как дрожит от прикосновения. Глаза Ци Жуна приковывают его к месту, и он ничего не может сделать, кроме как наблюдать, как человек, которого он когда-то ненавидел всем сердцем, переворачивает руку и начинает целовать внутреннюю сторону его запястья, вдоль вен на предплечье и до локтя. Острые зубы не раз царапали его кожу, их трудно было спрятать даже за самыми мягкими губами. Лань Цяньцю чувствует, как под ханьфу по спине катятся капельки пота. «Ох, но быть уничтоженным таким гордым и доблестным принцем…», — шепчет Ци Жун, высовывая язык, чтобы провести по изгибу бицепса Лань Цяньцю. «Я думаю, это была бы не такая уж и плохая смерть. Я бы сам передал тебе свой прах, если бы только увидел выражение удовлетворения на твоем лице, когда ты уничтожаешь его, а затем страх, когда ты увидишь, как я исчезну». «Почему страх? Я хочу, чтобы ты исчез». Эти слова были будто написаны заранее и отрепетированы бесчисленное количество раз. «Я бы ни разу не скучал по тебе». «Конечно, ты бы не стал», — соглашается Ци Жун. Зеленые глаза смотрят на Лань Цяньцю сквозь густые ресницы, а слова обволакивают его теплую, загорелую кожу. «У тебя не будет времени скучать по мне, когда ты будешь занят поисками способа вернуть меня обратно. Я знаю, что ты вернул бы меня, даже если бы только для того, чтобы снова убить. Ты не можешь жить без меня, больной ублюдок». Зубы Ци Жуна впиваются в плоть Лань Цяньцю, обжигая холодом там, где из нее течет кровь. Лань Цяньцю не останавливает его, не отталкивает. Вместо этого он позволяет боли сковать его. Его кожа под веками бледнеет. Он прерывисто вздыхает, когда Ци Жун начинает зализывать рану. «Это сумасшествие, — говорит он, сажая Ци Жуна к себе на колени. «Ты сумасшедший», — соглашается Ци Жун, устраиваясь поудобнее на мускулистых бедрах Лань Цяньцю. Его зубы запятнаны кровью, она стекает между кривыми линиями его лица, окрашивая его губы в алый цвет. Он выглядит потрясающе. «Я так сильно тебя ненавижу», — лжет Лань Цяньцю, втягивая Ци Жуна в поцелуй, медный привкус его собственной крови смешивается с послевкусием лапши. Он не позволяет Ци Жуну отстраниться, не позволяет ему говорить. Он знает, что сказал бы. Знает, что он имеет в виду. Я тоже люблю тебя. — Путь к кровати оказывается довольно быстрым, их губы соприкасаются всю дорогу. Ци Жун обхватывает ногами талию Лань Цяньцю, и тот несет его легко, словно куклу. Ци Жун опускается на матрас так нежно, что прерывает поцелуй только для того, чтобы пожаловаться, что его сейчас вырвет от нежности. Лань Цяньцю смеется и толкает Ци Жуна вниз, пока он не оказывается в клетке между простынями и набором золотых доспехов. «Ты когда-нибудь снимешь свою гребаную одежду?», — бросает Ци Жун, злобно глядя на ремень, который, похоже, не может расстегнуть. «Твоя дерьмовая нагрудная пластина впивается в меня». «Какая чувствительная маленькая принцесса…» Лань Цяньцю что-то бурчит себе под нос, но потом без колебаний встает с кровати и раздевается до нижнего белья с впечатляющей скоростью. Он возвращается на место и начинает перебирать пальцами в одежде Ци Жуна, зажимая бедро между его ног, чтобы потереться о растущую эрекцию. «Не дразни», — говорит Ци Жун нехарактерно плаксивым голосом. «Если я все еще смогу ходить завтра, значит, ты плохо выполнил свою работу». «Если ты завтра не сможешь ходить, как мы будем искать твой прах?» «Ты, конечно, меня понесешь…». Ци Жун говорит это так, как будто это самая естественная вещь в мире. Его нос мило морщится, как будто для того, чтобы усилить свой выговор. «Возьми на себя ответственность за свои действия, ты, гребаное животное». «Ага, я понял тебя». Рука Лань Цяньцю опускается между ног Ци Жуна, чтобы обхватить его член по всей длине. Он надеется, что прикосновение ткани к его члену будет неприятным. «Ну так что, когда ты начнешь умолять меня трахнуть тебя? Значит, когда ты просишь меня трахать тебя до появления звездочек перед глазами — это поистине королевское поведение. Но когда я это действительно делаю, ты меня называешь животным?» Ци Жун улыбается ему с наигранной нежностью и насмешливо похлопывает по щеке. Он обнажает свои острые и хищные зубы. «Какой ты умный мальчик. Я вижу, ты наконец-то понял». После поцелуя, которым Лань Цяньцю отвечает на слова Ци Жуна, вероятно останется синяк. В это время его свободная рука осторожно развязывает узлы и застежки на одежде Ци Жуна, чтобы распахнуть их и обнажить бледную кожу под ними. Он не теряет времени даром, кусая и посасывая его шею, ключицы, грудь и оставляя розовые отметины, которые могут появиться на этой мертвой коже только потому, что этого хочет ее владелец. Этого достаточно, чтобы Лань Цяньцю почувствовал, как жар между его ног усиливается, а давление в груди становится почти невыносимым. «Цяньцю», — выдыхает Ци Жун, толкаясь в его руку. Жалобный тихий стон вырывается у него, когда Лань Цяньцю достигает его соска и начинает нежно посасывать. «Ах, ах— Ты как… котенок, пьющий молоко… ох». Лань Цяньцю удовлетворенно стонет, позволяя своим зубам коснуться чувствительной кожи. Он продолжает извлекать из Ци Жуна еще больше красивых звуков и чувствует, как каждый из них проникает прямо в его сердце.  Затем, внезапно, он отпускает Ци Жуна и встает с кровати, оставляя его задыхаться, дезориентированного резкой потерей стимуляции. «Урод! Вернись сюда и закончи то, что начал!» Совершенно невозмутимый Лань Цяньцю наклоняется, чтобы порыться в ящике стола, и отвечает: «Только если ты произнесешь волшебное слово». «Отъебись!» — Ци Жун выглядит взбешенным, когда пытается сесть, но его глаза прикованы к заднице Лань Цяньцю. «Я не прошу тебя позаботиться о моем члене. Иди найди другую шлюху, которая согреет твою постель». Лан Цяньцю фыркает, не впечатленный угрозой, и выпрямляется, чтобы помахать маленькой бутылочкой масла. Свободной рукой он развязывает узлы набедренной повязки и позволяет ей  упасть на пол, оставив свое тело обнаженным. Почти мгновенно рот Ци Жуна захлопывается. Его взгляд сначала падает на бутылку, затем обводит контуры груди Лань Цяньцю и, наконец, останавливается на его промежности, где темные лобковые волосы уже скрутились от влаги. По крайней мере, на мгновение у старого призрака нет в голове никаких упреков. «Раздвинь бедра и растяни себя», — говорит Лань Цяньцю командным тоном, бросая масло в Ци Жуна. Он поворачивается, чтобы закрыть ящик, позволяя медленному потоку нежных оскорблений Ци Жуна литья ему в лицо. Он достает из ящика еще один предмет — нефритовый фаллос, немного длиннее, чем длина от его запястья до ладони. Его обхват так же довольно значительный. Широкие черные ремешки, прикрепленные к фаллосу, сделаны из тонкого шелка, который даже оскорбительно нежнее кожи его бедер. Это Ци Жун заменил более жесткие ремни из пеньковой ткани, которые первоначально были связаны вокруг нефритового фаллоса, этими длинными полосками из шелка, которые он вырезал прямо из одной из мантий Лань Цяньцю. Однажды Ци Жун невнятно проворчал о натертой коже на ногах Лань Цяньцю, нежно целуя и облизывая красные отметины; на следующий день Лань Цяньцю вернулся домой после долгого дня встреч и ответов на молитвы. И нашел фаллос в новой упряжи, гордо стоящий на обеденном столе. Он стоит спиной к Ци Жуну, закрепляя фаллос на месте, с гордостью демонстрируя мышцы, и слушает, как мужчина позади него извергает все возможные слова, что приходят ему на ум. «Что значит ''растяни себя''? Разве там уже не достаточно свободно и удобно для тебя?» В голосе Ци Жуна слышна насмешка, но он начинает колебаться, когда, предположительно, засовывает в себя тонкий палец и у него перехватывает дыхание. «О, великий Генерал Тай Хуа, разве ты, ах, разве ты не держишь меня достаточно растянутым при каждом удобном случае? Ты извращенный мудак — если бы ты не был так чертовски занят, будучи чопорным, паинькой-богом, ты бы провел весь день, погруженный в меня, держу пари. Ах, какая же ты грязная, лживая свинья, проклинаешь меня до чертиков, а потом валяешься в грязи со своим злейшим врагом. Что бы, хм, что бы подумал о тебе твой дорогой наставник, если бы узнал, как крепко я обмотал тебя вокруг своего мизинца?» Лань Цяньцю через плечо бросает на Ци Жуна свой взгляд, удивленно приподнимая бровь, его пальцы останавливаются над узлом, который он только что закончил завязывать. «Я думал, ты бы не хотел, чтобы мы вспоминали о твоём двоюродном брате в спальне?» — отмечает он, представляя в воображении образы серебряной маски и черных одежд. Ци Жун криво улыбается, явно довольный тем, что получил такую реакцию. «Ну, конечно, это твое уязвимое место», — говорит он, его слова пропитаны той же смолой, из которой сделана ложь, густой, горькой и всепоглощающей. Пальцы усердно растягивают его, а вторая рука сжимает простыни до такой степени, что готова разорвать их. «Но мне нравится наблюдать, как ты напрягаешься всякий раз, когда я упоминаю этого сучьего отпрыска. Скажи мне, А-Цю, любовь моя, мой ад — когда ты трахаешь меня, ты думаешь о нем? Ты хочешь осквернить его так, что у тебя никогда не было бы шанса, как у его ученика?» Уголки губ Ци Жуна слегка приподняты, а его глаза светятся злобным зеленым светом, который может расплавить стекло. Ясно, что эта ловушка была ярко и очевидно расставлена для них обоих, чтобы они могли попасть в нее вместе. Лань Цяньцю поворачивается на полпути к кровати и с каждым шагом на пути к ней он начинает все пристальнее изучать своего любовника. Затем он честно отвечает: «Я не думаю ни о ком другом, когда мы занимаемся сексом». «И в любое другое время тоже», —  его внутренний голос предательски подсказывает ему в голове. Как только слова доходят до Ци Жуна, безумная ухмылка на его лице исчезает. На мгновение он выглядит ужасно уязвимым и невинным — возможно, моложе, чем был Лань Цяньцю, когда он вознесся. Это пронзает его грудь острой болью, природу которой он не желает понимать. «Прекрати болтать и возвращайся к работе», — говорит он, чтобы заполнить тяжелую тишину, которая вот-вот поглотит их. Лань Цяньцю не утруждает себя тем, чтобы посмотреть на выражение лица Ци Жуна, вместо этого наклоняется, чтобы закончить свою собственную работу. Тихие вздохи, которые вырываются из влажного рта Ци Жуна, заполняют комнату. К тому времени, когда он наконец-то добирается до кровати, повелитель призраков уже засунул три пальца глубоко в свою задницу. Пальцы Ци Жуна тонкие, но на них неловко выступают костяшки, поэтому растяжка все равно заставит его задницу гореть. Лань Цяньцю чувствует, как от  этой мысли у него между ног разливается жар. «Готов?» — спрашивает Лань Цяньцю, у него уже пересохло во рту. Ци Жун лежит весь уязвимый и манящий на своей кровати, его пульс трепещет от искусственного сердцебиения. Он сейчас представляет собой зрелище, на которое стоит посмотреть. Лань Цяньцю обнаруживает, что его тянет к кровати, будто он сейчас находится в трансе. Он буквально ползет по шелковым простыням, затем нависает над Ци Жуном, сжимая свои руки в кулаках, едва сдерживаясь, чтобы не разорвать призрака на части, словно волк пожирает свою добычу. Взгляд Ци Жуна падает на нефритовый фаллос, тяжело свисающий между ног Лань Цяньцю. Он едва сдерживает слюну, пока протягивает руку, чтобы коснуться его, обнаруживая, что камень нагрет и пульсирует духовной энергией. «Да», — говорит он, на этот раз без злого укола или чрезмерного оскорбления. Он слишком быстро вынимает пальцы и шипит от внезапного холода. Ци Жун хватает бутылку с маслом, выливает щедрое количество на фаллоимитатор и направляет головку к своему входу. Лань Цяньцю с готовностью следует его примеру, с привычной легкостью раздвигая ноги Ци Жуна, чтобы удобнее устроиться между ними. Он внимательно наблюдает за милым личиком Ци Жуна, когда тот начинает медленно вводить фаллос, наслаждаясь смесью боли и удовольствия. Лань Цяньцю принимает каждое проклятие как похвалу. «Блять, блять, блять, Цяньцю! Черт, клянусь, он становится больше с каждым ебаным разом, когда я раздвигаю для тебя свои блядские ноги, ох …» «Прямо здесь, не так ли?». Лань Цяньцю дерзко ухмыляется перед повелителем призраков, извивающимся под ним. Он немного откидывает бедра Ци Жуна  назад, чтобы снова попасть в то же место и услышать непристойный стон. «Я оставлю это на твое усмотрение. Выясни, действительно ли он больше или нет». «Чертов идиот», — ругается Ци Жун прямо перед тем, как подскочить, чтобы поймать губы Лань Цяньцю в поцелуе. Его острые зубы проходятся по губам и прикусывают их. Им обоим это всегда нравится. На самом деле это больше похоже на войну, чем поцелуй. Лань Цяньцю издает невнятные звуки, когда начинает входить именно под тем уголом, позволяя расширяющейся нижней части фаллоса тереться о простату Ци Жуна. Он прижимает одну руку Ци Жуна к своей и переплетает их пальцы; другую он поднимает, чтобы обхватить его грудь, прежде чем схватить бедро и прижать его к своей груди. «Уф, да, разве ты не счастлив, что этот предок провел два года в цирке?» После зубы Ци Жуна рассекают губы Лань Цяньцю до крови. «Правда?» «Пфф… Конечно нет. Идиот». Лань Цяньцю вздыхает и закатывает глаза. Его следующий толчок нарочно слишком резок. Ци Жун в ответ сжимает его грудь, заставляя его громко простонать. После этого их темп ускоряется. Ци Жун смещает свое внимание на шею Лань Цяньцю. «А-Цю», — выдыхает Ци Жун между сильными толчками, глядя на него сквозь длинные темные ресницы, его глаза остекленели от вожделения. Лань Цяньцю целует Ци Жуна в скулу, когда тот собирается прикоснуться губами к мочке его уха. «Ммм?» «Ох, Цяньцю, я мог бы просто сожрать тебя целиком. Даже не стал бы предварительно жарить или варить тебя — я бы слишком ревновал к кастрюле, что приготовит тебя». «Святые Небеса, ты такой ненормальный», — говорит Лань Цяньцю, ловя губы Ци Жуна в более мягком поцелуе, прежде чем подвинуться, чтобы дать ему полный доступ к его правому плечу. Любой другой, более умный человек держался бы подальше от острых клыков Лазурного Фонаря. Вместо этого Лань Цяньцю стонет, когда они погружаются в его плоть, разрывая теплую кожу и глубоко впиваясь в толстые мышцы. Обжигающая кровь вытекает из раны, заполняя жадную пасть Ци Жуна, окрашивая белый шелк простыней. От боли в глазах Лань Цяньцю темнеет, а его мозг перестает соображать. А Ци Жун тем временем вонзается все глубже. Словно раненый олень, Лань Цяньцю завывает, когда Ци Жун вырывает кусок мяса из его плеча, как и всегда, его укус беспощадный и болезненный. На несколько мгновений он чувствует себя на грани смерти, даже когда его безграничная духовная энергия заставляет его рану снова зарастать. Его руки подкашиваются и он обнаруживает, что все кружится перед его глазами. Однако, ему становится легче через мгновение. Открыв глаза,  Лань Цяньцю видит, что Ци Жун сидит на его бедрах в позе наездника, пока тот лежит на спине, ошеломленно наблюдая, как Ци Жун жует свой кусок, его губы окрашены в алый цвет, затем он со стоном наслаждения проглатывает его. От этого звука у Лань Цяньцю внутри все переворачивается. «А-Цю, А-Цю», — вздыхает Ци Жун, слегка покачивая бедрами и облизывая губы. «Как всегда, ты великолепен. Я мог бы целыми днями стоять на кухне, пытаясь приготовить лучшую еду, которая только известна человечеству, и все равно это не превзошло бы твой вкус». «Блять, как же это странно звучит…» Лань Цяньцю бормочет, все его слова пронизаны невольной привязанностью. Он закрывает глаза и делает глубокий вдох, сосредоточившись на зуде в мышцах плеча, чтобы они быстрее заросли. Он все еще помнит, как это случилось в первый раз, несколько месяцев назад, когда он так глупо сказал Ци Жуну: «Если ты так сильно жаждешь человеческой плоти, тогда съешь мою, но больше не прикасайся к смертным». Что ж, каждый из них держал свое обещание. В наши дни легенда в Царстве смертных рассказывает о том, как Восточный Бог Войны  накормил кровожадного Лазурного Фонаря своей собственной плотью, чтобы свирепое Бедствие больше не причинило вреда людям. В этой легенде, к счастью, не упоминается, что это кровавое жертвоприношение обычно происходит в спальне, и когда они оба находятся в более или менее горизонтальном положении. «Тогда ты еще более странный, раз я тебе нравлюсь», — огрызается в ответ Ци Жун, его ухмылка большая, кровавая и ужасно самодовольная. Он протягивает руку, чтобы погладить Лань Цяньцю по щеке, его прикосновение болезненно нежное из-за ледяной температуры тела. Его большой палец бережно проводит по золотистой коже Принца, которого он когда-то обездолил, Бога, которого он когда-то ненавидел. Остатки божественной плоти, кажется, застревают у него в горле. Выражение его лица смягчается ровно настолько, чтобы Лань Цяньцю понял, что он на этот раз серьезен, когда говорит: «Я думаю, что я тоже странный, потому что ты мне нравишься, чудак. Странно, странно, странно. Странная у нас получается пара». Он двигается по-прежнему медленно, оседлав Лань Цяньцю в темпе, который вряд ли соответствует животному траху, которым, как они оба утверждают, они ограничивают себя, и вместо этого опасно далеко заходит в область «занятий любовью». Лань Цяньцю кладет руку на живот Ци Жуна, растопырив пальцы на прозрачно-бледной коже. Он чувствует, как движется внутри Ци Жуна. Головка фаллоса мучительно медленно тянется к тугим стенкам. «Я хочу остаться внутри тебя навсегда», — тихо говорит он, не сводя глаз с живота Ци Жуна, где уже находится часть его самого. Реки крови нарисованные Ци Жуном на его руке, окрашивают белизну под кончиками пальцев, как чернила на свежем холсте. «Я хочу, чтобы мое семя было запечатано внутри тебя, пока оно не пустит корни. Почему?.. почему я не могу стать частью тебя?» «Оу, А-Цю, любимый, ты так сильно хочешь меня обрюхатить?» — спрашивает Ци Жун, умело игнорируя вопрос, который он заканчивает, по крайней мере, своими словами. Тем не менее, его тон мягкий, в его голосе нет тех резких ноток, которые обычно бывают. Черты его лица смягчаются, становясь ещё более прекрасными, когда он наклоняется, чтобы прислониться лбом к Лань Цяньцю. Поцелуй с металлическим привкусом, который он запечатлевает на губах своего любовника слишком мягкий, слишком нежный, слишком непохожий на то Бедствие, которым он должен быть. Если глаза Лань Цяньцю горят красным от непреодолимого давления, нарастающего в его груди, то ни один из них не упоминает об этом. «Вот что я тебе скажу», — говорит Ци Жун, отстраняясь, чтобы нежно улыбнуться Богу, которому он уже решил передать свой жалкий кусочек загробной жизни, — «Я позволю тебе обрюхатить меня, когда тебе наконец удастся продержать свой член достаточно долго, чтобы полностью удовлетворить меня». Лань Цяньцю давится смехом и утыкается лицом в изгиб шеи Ци Жуна, наполовину от смущения, наполовину от нежности. Где-то за его ребрами появляется  ощущение, похожее на трепет крыльев бабочки, и это ощущение грозит разорвать его легкие на части. «Хорошо», — говорит он, уткнувшись в острую ключицу Ци Жуна. «Тогда мне придется попросить Лин Вэнь дать несколько советов о том, как поддерживать эту форму». Ци Жун фыркает, зарываясь рукой в длинные и аккуратно уложенные волосы Лань Цяньцю. Его собственные волосы образуют занавес вокруг него, черные, как вороново крыло, и такие спутанные, что невозможно их расчесать из-за количества узлов. Его дыхание щекочет дыхание Лань Цяньцю, когда он спрашивает: «Так хочется?» Лань Цяньцю поднимает голову ровно настолько, чтобы смущенно моргнуть, глядя на Ци Жуна, и говорит: «Завести ребенка? Естественно». Мгновение спустя он нежно вырывается и с силой прижимает Ци Жуна обратно к кровати, по пути глотая его ругательства, как леденец, и не смея остановиться, пока Ци Жун не кончит на его грудь с жалобным криком, и его собственный оргазм захлестнет его, как приливная волна. Липкие, потные и отвратительные, они сворачиваются вместе под разорванными, взъерошенными простынями и засыпают. Голова Ци Жуна прижата к груди Лань Цяньцю, его ухо расположено там, где оно лучше всего может слышать его глубокое и ровное сердцебиение. — Только два года спустя они вдвоем (и Гу Цзы, теперь уже достаточно взрослый и опытный в вопросе владения мечом, достаточно мудрый, чтобы владеть своими словами), наконец, находят пепел Ци Жуна, спрятанный в совершенно случайной пещере, очевидно, забытый в ряде сталагмитов, который выглядит как устье ручья. Ци Жун взвешивает в руке уродливый маленький камень, в который были впечатаны его последние бренные останки, и хмурится, словно благородная дама, которой вручили украшения из свинца вместо золота. «Мне не нужен этот кусок дерьма», — заявляет он, бросая его через плечо Лань Цяньцю. «Я думал, что он выглядел немного лучше, но этот камень действительно страшный. Ужасное мастерство, я не должен был доверять его этому подонку». Боевые рефлексы Лань Цяньцю срабатывают раньше, чем его мозг успевает это сделать. Он ловит брошенный в его сторону снаряд, а затем целую минуту молча разглядывает его в своей ладони. Пальцы сжимаются вокруг камня, и он поднимает глаза, чтобы посмотреть на Ци Жуна. Гу Цзы оживляется, его голос прерывается на полпути между октавами, как часто бывает у подростков, когда он кричит: «Папа! Ты мог бы уронить его на пол!» «Не волнуйся об этом, любовь моя». Глаза Ци Жуна похожи на два зеленых призрачных огня, когда они встречаются с глазами Лань Цяньцю, его зубы сверкают своей остротой только на мгновение, прежде чем его улыбка смягчается. Его волосы мягко развеваются на ветру. «Я знал, что А-Цю поймает его. Теперь он должен оставить его себе и поступать так, как считает нужным». «Теперь я твой. Храни меня и поступай так, как считаешь нужным», — вот что, кажется, шепчет ветер, обволакивая скалистые стены пещеры. Два года спустя Восточный Бог Войны входит в Небесную Столицу с пеплом Лазурного Фонаря, инкрустированным в его золотую нагрудную пластину, небольшой, нешлифованный черный камень, расположенный над его грудиной, на ширину ладони расположенный ниже ключиц. Легенды гласят, что он сам украл пепел у Бедствия после жестокой битвы или же хитрой уловки. Он все время держал пепел при себе, чтобы убедиться, что повелитель призраков может быть покорен и что его душа никогда не войдет в цикл реинкарнации. Лишь немногие знают, что камень был отдан добровольно, передан человеком, готовым подарить своему возлюбленному и свой спасательный круг, и лезвие, чтобы обрубить его. Много жизней спустя, потерявшись между мягкими прикосновениями и поцелуями, имеющими привкус крови, Лань Цяньцю печально вздыхает и знает, что никогда этого не сделает.