Как в старые-добрые

      Цзян Чэн ненавидит эти визиты вежливости. Всем сердцем терпеть не может. С большей радостью он отправился бы на охоту и там словил стрелу в колено, чем…       Чем был вынужден копаться в себе из-за малейшего взгляда или случайной неслучайной фразы.       Не Хуайсан идет рядом с ним, поигрывая веером в руках. Вечерняя прохлада вынуждает его оттянуть изящный предмет от своего лица, но мужчина все равно продолжает крутить в пальцах, порой опуская на него взгляд, словно все никак не может налюбоваться.       Пока Цзян Чэн не может оторвать взгляда от самого Хуайсана.       Тот говорит что-то о не очень выгодной в этот раз встрече глав, что прошла недавно, о том, что передел земель такими темпами затянется еще на какое-то, необходимое всем для принятия решения время.       Но Цзян Чэн не слушает. Цзян Чэну откровенно паршиво.       Он втягивает воздух с тяжестью где-то под кадыком, держит руки за спиной, сцепив их в замок. В последнее время у него и так слишком много проблем — еще не хватало закапывать себя на самое дно из-за неразберихи в сердце.       Или в голове.       Сколько лет это тянется? Он не помнит.       Цзян Чэн кидает взгляд на все такого же безучастного Хуайсана: тот вздыхает тоже как-то тяжело, рассматривая дорожку под ногами, после чего поднимает взгляд на розовеющее небо, натягивая кроткую, вежливую улыбку:       — Какой хороший вечер.       Цзян Чэн хмурится.       — Тебя что-то беспокоит.       Это не вопрос: глава ордена Юньмэн Цзян старательно пытается сделать его таковым, вскинув брови, но после лишь качает головой едва уловимо:       — Помимо передела земель, я имею в виду.       Не Хуайсан переводит взгляд с неба на него, и взгляд этот заметно теплеет.       — Не одного меня, я полагаю?       Мужчина уже хочет раскрыть веер в своей изящной привычке, но Цзян Чэн перехватывает запястье.       — Не сегодня, — говорит он тихо, и в серых глазах сквозит усталость. Сад пуст, он может говорить и действовать прямо. — Давай перенесем эту партию на другой день.       Что-то неясное мелькает во взгляде главы Цинхэ Не. Свободной рукой мужчина накрывает чужую на своем запястье, улыбается — не этой вежливой красивой маской, а по-настоящему. Так, что в груди главы Юньмэн Цзян постепенно теплеет, и тяжесть, лежавшая весь этот бестолковый день мертвым грузом, постепенно исчезает.       — Ваньинь? — Цзян Чэну хочется верить, что беспокойство в ласковом голосе дорогого друга — не очередной слой лжи, которую тот ожидает увидеть уже от кого угодно.       Цзян Чэн напрягается на секунду — после устало склоняет голову, чтобы лбом уткнуться в чужое плечо.       — Это был чертовски тяжелый день, верно? — Хуайсан с улыбкой касается чужой головы так, чтобы не нарушить прически, но успокаивающе коснуться кожи головы. — Нам стоит уйти из сада. Что скажешь насчет вина? Ты, я, бутылочка «Улыбки императора»… как в старые-добрые.       Как в старые-добрые.       Боги, как он не хочет быть параноиком хотя бы один вечер.       Цзян Чэн сжимает чужое запястье осторожно, едва ощутимо для него самого улыбается уголками губ, после чего отстраняется — быстро, но не резко, глядя на Не Хуайсана сосредоточенно.       — Может, лучше будет отправиться завтра?       Он хочет остаться. Хочет носом зарыться в темные волосы за ухом, обнять поперек талии и уснуть так — в покое и тепле, чувствуя всем телом живое тепло бьющегося сердца.       Не Хуайсан кивает.       — Я хочу, чтобы ты остался. Тебе нужна хотя бы одна спокойная ночь.       — Считаешь, можешь мне такое устроить?       В голосе Цзян Чэна сквозит усмешка — но они оба слишком хорошо знают, что это правда. Если нужно, Не Хуайсан может все.