ночной кошмар.

Джонсон просыпается и жмурит глаза. Голова раскалывается от недосыпа, под кожей пульсирует, бьёт по вискам. Он запускает свою длинную руку в темноту и нащупывает выключатель. Загорается тусклый ночник, который едва освещает кровать, но так резко бьёт по глазам. — Сал? — Ларри протирает лицо, чтобы наверняка изгнать сон. Его спокойный шёпот проносится сквозь комнату нависая над тенью в дверях. У него приятный голос. Грубоватый и хриплый, глухо растворяется в ночи. Ларри знал, что это Фишер. Ему не нужно уточнять, убеждаться в том, что это действительно он. Он слышал тяжелое дыхание в дверях, чувствовал как нежданный гость подрагивает от холода, предполагал как тысячи мурашек охватывают всё тело пробираясь ему под кожу. Джонсона это улыбнуло. Он словно испытал то, что испытывал Сал. И наверняка эти чувства помогли бы ему среди миллионов людей, среди мрака или в бесконечной пустыне всё равно отыскать его. В ожидании ответа Ларри взглядом обратился к двери. Тень не ответила, но шагнула на встречу. Шорох ковра под ногами показался таким оглушающим, будто в комнате зашумел сломанный телевизор. Сал немного зажмурился и на секунду замер. В этот момент вообще всё казалось слишком громким: каждый вздох, каждый шаг. По ушам било и тиканье часов, и осенний ветер за окном, даже притупленное сопение Лизы в соседней комнате ощущалось слуху слишком остро. Джонсон вылез из-под одеяла и похлопал по месту рядом с собой. Простынь немного проминается под его ладонью, шуршит. — Иди сюда. И тень вновь ожила. Сал повиновался. Он сел на помятый краешек кровати рядом с Джонсоном. Эта кровать всегда была небрежной и практически никогда не была заправленной. Фишер поправил простынь, заправив её уголочек в щёлку между матрасом и каркасом кровати и параллельно пробормотал еле слышное: «прости». А Ларри привык слышать это «прости». Он пытался убеждать, что нет необходимости извиняться, что всё нормально, что они друзья и когда Салу нужна помощь он может приходить в любое время, но тот всё равно извинялся. В конечном итоге Джонсон бросил эти уговоры и просто молча обхватывал его костлявое тело своими руками – и Фишер благодарил его за это. Может и не совсем в слух, но в глубине души точно. И вся эта глубокая и наверняка необычная в свою очередь связь положила начало этому общению. Никогда никто не мог чувствовать друг друга так же безмерно и бесконечно как эти двое. — Почему ты босиком? — Ларри оценивающе взглянул на голые ноги Фишера, но тот тут же среагировал и поджал их под себя. Сал не любил мёрзнуть, не любил холодный душ, открывать окно в зимнюю погоду, не любил мурашки и болеть – ему всё это не свойственно, поэтому ходить без обуви по продуваемому, старому полу было бы за гранью разумного. «Он торопился». — знал Джонсон. Торопился, потому что сегодняшний сон испугал его гораздо сильнее, чем вчера или на прошлой неделе. Сегодняшний сон заставил синеволосого бежать босиком с четвёртого этажа, искать помощь, поддержку. Ведь он не смог найти ее в стенах своей квартиры, где его отец, где тёплая кровать. Но там не отыскать и доли того, что было на цокольном этаже этой пятиэтажки. Те ощущения, которые так хотелось вновь испытать: тепло, защищённость, спокойствие – они были в холодной, небрежной кровати Ларри. Этой ночью всё казалось странным: Салли, который был молчалив и скован. Ларри, который перебирал в голове узел мыслей. Ветер, который непривычно бил ветками деревьев по стеклу. Необычайно громко тикающие часы. Да даже сама тишина была какой-то странной. Она растекалась по стенам, растворяясь в тенях упавших на кровать. Это глупо, но они оба думали об одном. Всё в этот миг остановилось. Всё было против них, даже слова, которые никак не хотели соскальзывать с их уст. — Паршиво выглядишь. Это было что-то ужасное? Салли положительно кивнул и заёрзал на месте. Он боится. Он устал. Он не хочет терпеть этого снова. — Всё хорошо, чел, я рядом. — Ларри тянется к чужому телу, прижимает, чувствует как мокнет его ночная майка от чужих слёз, путается в растрёпанных синих волосах и укутывается носом в макушку. Он знает каково, приходится Фишеру, как тяжело им обоим — они знают. И тянутся друг за другом, как за чем-то последним в их жизни, будто если отцепятся — наступит конец. Такие искалеченные судьбой, навряд ли бы нашли себе другую поддержку в этом алчном мире. Они последние кусочки надежды, последний шанс друг у друга. Почти убитые, но те, кто продолжает бороться. Они молчат, а тишина с каждым вздохом или выдохом всё безжалостнее поглощает их силы. Тьма пробивается сквозь их тела и бродит между ними. Сал всхлипнет чуть громче чем в предыдущий раз и тянется своей рукой заткнуть свою пасть. Но Ларри не разрешает. И Фишер знает почему. Слёзы, смех, гнев, страх — это обоснованно. Все эмоции имеют право на существование. Каждый боится чего-то: темноты, себя, своего отца, отношений, пауков или привидений. Это сущность человека, наше воплощение, суть, основа. Салли всё это знает, но стыд сжирает его изнутри. Он ненавидит себя за эту слабость, но в объятьях так тяжело устоять.. — Прости, — уже громче выдаёт Салли, нарушая нежеланную тишину и его слова обрываются, как и тысячи других слов. Он извиняется и не знает почему. Джонсон в свою очередь жмёт его сильнее к себе и ловит себя на мысли, что никогда не любил, как Фишер себя в чем то винит, но, честно говоря, сам ничем не отличался. И это опять совмещало их. И каждое такое откровение, как будто ты оголил себя полностью, сидишь и плачешь или смеёшься — становится таким дорогим сердцу. В такие моменты боишься, что перебарщиваешь с откровенностью, боишься, что всё построенное исчезнет в миг, рвёшься всё исправить и в последствии извиняешься за свои чувства. — Не говори этого, — Ларри поправляет свои и его волосы за ухо и гладит друга по спине, зная, что тому уже легче. Фишер кивает. Ему нравится соглашаться, потому что он прав. Отпускает, успокаивает. Темноволосый ловит момент и тянется своей ладонью вытирать остатки слёз с чужого лица. Он делает это так аккуратно, переживая о том, что может сделать больно шрамам. Сал уже давно не боится приходить по ночам без протеза, уже не боится быть собой. Он, как и Ларри, знал, что они могут быть настоящими. Могут быть здесь и сейчас, доверяя, осторожно отдавать свою душу. Делиться секретами, тайнами, переживаниями — всем тем, чем только могли. — Оставайся у меня, — Ларри сам удивляется своему предложению, такому спонтанному и неожиданно резкому. Сал не понимает, а точнее не знает как ответить, это сильно смущает, но он не против. — Ларри.. Он не договаривает. Просто не успевает договорить. Темноволосый склоняется к чужим губам, а те онемели, и он кажется чувствует это, когда касается их своими. Сал сжимает пальцами майку на Джонсоне и отстраняется неуверенно, потому что мозг разделяется на две части, болит в недоумении. Ларри не даёт ему отступить, не даёт шансов окунуться в раздумия, принять решение. Он тянется за телом напротив и догоняет поцелуй. Единожды только глядит в тяжёлые глаза синеволосого и снова чувствует вкус его губ. И от волнения чувствует, как дрожат их кончики. Худые торсы соприкасаются друг с другом. Джонсон помогает себе, рукой придерживает голову Фишера, а другой его тело. Сал поддаётся своему чувству, приподнимается всем телом и запрокидывает свои руки за чужую шею, сковывает их в замок. Ларри кажется больше чем обычно, он с губ спускается на шею и Сал жалобно жмётся к другу, дышит так часто, как и он сам. Кожа горит от ожогов-прикосновений. Даже тонкое касание, разрывает на части. В будущем они будут вспоминать этот поцелуй и то, что они испытывали в этот первый раз. А когда Ларри закурит дешевую сигарету, обязательно укажет на то, что иммунно этот вкус напоминает их первый поцелуй. И действительно, он вызывает зависимость, такой же обрывистый и тлеющий на губах, как самые дешевые сигареты. Ларри тяжело выдыхает в шею друга, кусает, колет кожу обросшей щетиной. Фишер не отпускает, откидывает голову назад и хватается за плечи из последних сил. Джонсон гуляет своими руками по телу, исследует, считает рёбра и выжигает на бледном парне свои отпечатки пальцев. Сал плачет от удовольствия и вновь возвращается к объятьям. Друг останавливается, осторожно гладит его по голове и шепчет, всё так же хрипло: — Тшш, Сал. Я с тобой, я рядом.