Письма издалека

Письма издалека. Боже, как странно, как нелепо… Держит моя рука Вместо письма пригоршню пепла… Он держит в руке пачку писем, бережно перетянутых белой атласной лентой. В самом деле… ну какая несусветная глупость! Бумагой и чернилами не пользуются уже сотни лет, и письма никто не пишет. Такой архаизм… К чему это, если даже телефонная связь — наидревнейшее старье, о котором помнят сегодня разве что историки? Но ему всегда нравились подобные редкости. Это казалось чем-то необычным и… возвышенным что ли. Элитарным. Подходящим ему, и выделяющее даже в рядах Высших. Зачем? Для чего? Какой-нибудь сбой ДНК? Он не знал точно, но не видел в этом ничего страшного. Пожалуй даже немного гордился этой своей особенностью: видеть и любить редкое и изысканное. Наверное именно поэтому он и был обречен. Проклят, в тот самый миг, когда впервые увидел Ясона на пороге академии. Ясон… Да, Ясон всегда был чем-то из «ряда вон», начиная с первого дня их знакомства. Внешне невозмутимый и холодный, впрочем как и все они, он таил в себе нечто такое, что цепляло, влекло и мучило. Сводило с ума. Словно загадка, ответ на которую прост и очевиден, близкий настолько, что можно потрогать его руками, и… в тоже время постоянно ускользающий, словно отрез древнего китайского натурального шелка. Множество лет Главный биотехнолог раскладывал свои чувства к Минку по полочкам, подвергал тщательнейшему анализу, стараясь получить ответ на вопрос: что же так опасно и гибельно привлекает его в этом своем собрате? Может красота? Да, конечно Ясон красив. Безусловно. Но они все прекрасны — и много раз до Рауля долетали слухи, что многие считают одним из самых красивейших Блонди Дюжины именно его — Ама. Или вот Орфей… пожалуй, он не уступает Ясону в красоте, и все же — нет. Он не привлекает так, как Минк. Может быть дело в том, что Консул — абсолютный лидер? Естественно. Но они все лидеры — каждый в своей области. И, допустим, те же Домина и Лагат ничуть не мягче Ясона. Даже можно сказать, что он много гибче их обоих. Так что же выделяет его среди остальных? Что дает ему способность объединить их всех, таких разных и непохожих, в единое целое, скоординировав общую работу? Что привлекает в нем каждого из них? Что привлекло в нем не только Рауля, но и саму электронную Мать? Почему именно Ясон ее любимый сын? Ам очень долго думал об этом. И однажды пришел к парадоксальному выводу: самым привлекательным в Минке была его неправильность. Иногда у Рауля и подавно создавалось ощущение, что первый Консул одной из самых технологичных планет галактики, не думает ни о чем, кроме своих прихотей и желаний. Только потом он понял, что Ясон никогда и ничего не делает просто так. И одной из самых удивительных его особенностей была способность замечать все необычное и неправильное. Оно, в отличие от остальных, не вызывало у него страха, насмешки или отрицания. О нет, Первый консул прекрасно знал, как это можно использовать. Взять хоть этого его бывшего фурнитура — Катце. Вот только порой… иногда Рауль не видел в поступках Ясона выгоды или двойного дна. Он видел нечто другое, схожее способности самого биотехнолога ценить прекрасное и бесполезное. Наверное и в самом Рауле Ясон видел нечто подобное, и это помогло им сблизиться до определенных пределов. Они стали друзьями. Настолько, насколько это вообще возможно для Блонди. *************** Однажды, в день рождения Рауля, Ясон пришел к нему в апартаменты с средних размеров контейнером и аккуратно поставил его на стол: — Поздравляю, Ра. Надеюсь, это покажется тебе… любопытным. Ты же неравнодушен к всяческим изыскам прошлого, и я подумал, что возможно это вызовет у тебя интерес. — Что там, Ясон? Я хотел предложить тебе ужин и немного расслабиться, но теперь просто умираю от любопытства! — Рауль с горящими глазами аккуратно вскрыл контейнер и изумленно вскрикнул, — Бумага?! — Да, Ра, бумага. Только не совсем обычная бумага. А еще там есть некоторые приспособления, которые тоже, наверое, покажутся занимательными. — Письменные принадлежности?.. — потрясенно прошептал Ам, — Но помилуй, Юпитер… Ясон, ведь им сотни лет! Это такая редкость! — он с благоговением по очереди прикасался то к изящной, отделанной малахитом чернильнице и длинному белоснежному перу, то к пузырьку чернил и ножу для очинки перьев, то к маленькому, украшенному резьбой, ящичку с песком. — Нравится? Я рад, что угодил тебе, Ра, — на лице Ясона играла легкая улыбка. — Но где ты их раздобыл, Ясон? Даже на Терре… Это, ведь, безумно сложно достать! — Какая разница, Ра. Возможно это было… не совсем просто, но в конце концов, в этом мире нет ничего невозможного. Даже скажу больше: я приобрел такой же набор и для себя. Хоть ты и эстет, но наверное было бы ужасно грустно иметь письменный набор и не написать ни одного письма? Поэтому… если тебе захочется рассказать мне о каком-нибудь пустяке, ну или напротив, о чем-нибудь неизмеримо важном, теперь ты сможешь написать мне и настоящее бумажное письмо. Лицо Ясона было совершенно бесстрастным, но синие, цвета густого далекого террского неба глаза искрились лукавством и весельем. Сердце Рауля внезапно дрогнуло и остановилось, а после забилось, как сумасшедшее, словно он пробежал немаленький кросс. Это могло бы его напугать, если б в этот самый миг, он не испытывал странного подъема, и еще какого-то тянущего, необыкновенно сладкого чувства. Уже много позже, после всех трагических событий и гибели Ясона, Рауль удивлялся той своей слепоте. Ведь он хорошо знал древнюю террианскую поэзию и литературу, но тогда даже не догадался, что возможно это странное, выворачивающее наизнанку, ставшее с появлением Рикки горьким чувство, и есть та самая высшая форма привязанности. Любовь. И в тот самый вечер, когда Ясон подарил ему письменный набор и сказал те самые слова, необычная для Блонди дружба, превратилась в не менее странную и, пугающую Рауля, любовь. И именно поэтому он старался не замечать и не осознавать ее. ************** Они писали друг другу нечасто. И в-основном, это были те самые шутливые глупости, отправлять которые по обычным информационным каналам Раулю было бы неудобно и смешно. А вот бумажным письмом Ясону… В этом было что-то наивное, детское и волшебное. Словно это писал не Главный биотехнолог Рауль Ам Первому консулу Амои Ясону Минку, а двое мальчишек в академии, еще не отягощенных ни властью, ни ответственностью. И все-равно: в каждом письме Ясона Рауль явственно видел его личность: его магнетическую уникальность, его непохожесть на других. В суждениях, наблюдениях и легких шутках. Его первые письма были свежими и светлыми, чарующими, словно легкий весенний бриз, или мятно — лимонный сорбет. Вкус, который всегда ассоциировался у Рауля с Ясоном. Но после появления Рикки письма Минка стали совершенно иными. Для начала они стали появляться все реже и реже. Словно другу больше нечего было ему сказать. Стали намного короче. И раз от разу становились все темнее и тяжелее. В них больше не было прежней наивности и легкости. И это казалось Раулю странным, особенно после признания Ясона в бильярдной. Но, видимо, Консул и сам прекрасно понимал все то, о чем Рауль постоянно его предупреждал. Тогда Ам думал, что Минк просто не хочет его слушать и не желает думать о том, к чему приведет в, конце концов, его опасное увлечение. Это сводило с ума, и приводило советника в самое настоящее отчаяние. Но последнее письмо Ясона было совершенно иным: поначалу оно было серым и тусклым, как и другие, будто выцветшие стены Дана-Бан. И только в самом его конце жили мягкие и золотистые искры дружеской признательности и… может ли это быть?.. Понимания и извинения за что-то, что Ясон осознавал, но так и не смог ни объяснить, ни подарить Раулю. Тогда, прочитав это странное письмо, Ам налил бокал красного вина и задумчиво застыл у окна. Что означало это завуалированное извинение и щемящая нежность, от которой становилось больно, словно от удара? И что значили эти флюиды заботы и ласки, так не похожие на Ясона? Рауль с тоской думал, что странная болезнь Минка сразила и его, как смертельно опасный, передающийся по воздуху вирус. Иначе отчего так душно и жарко, а сердце сжимает тяжкое предчувствие непоправимой беды? Где холодная голова и рационализм, присущие Бонди, и ему, Раулю Аму, лично? Наверное, самому рассудительному из всех них? Но от этих размышлений, как ни странно, легче не становилось. Тогда он и увидел ее: вакханалию огненных всполохов и взрывов, в которую превратилась пылающая цитадель бывших мятежников. И ужасное подозрение, что теперь никаких писем больше не будет. Губы сами, будто отдельно от тела, прошептали: «Ясон!», а рука так сжала бокал, что он рассыпался, и осколки через тонкую кожу лайкры вонзились в ладонь. Но Рауль этого даже не заметил. А потом был нечеловеческий, ужасающий, переходящий в ультразвук крик электронной Матери, от которого кровь внутри словно бы закипела, и дикая боль пронзила виски. Этого он уже не смог вынести и осел на пол в глубоком обмороке. ************** И вот теперь он держит эти письма, написанные когда-то Ясоном, и думает о том, что нужно наконец положить этому конец и преодолеть неудобную, мешающую ему жить память. Прекратить боль, вызванную фантомным вирусом чувств, занесенным Ясоном из Цереса. Уже все, если не забыли, то по крайней мере, перешагнули через прошедшее, и Юпитер, оплакав любимого сына, теперь создает проект Ясон-2. Конечно внешне, он будет копией старого — ни к чему возбуждать умы политиков Федерации драматически-невероятными историями. Но этот Ясон будет совершенно другим Ясоном, совсем не тем, которого когда-то узнал и… полюбил Рауль. Юпитер и лаборатории Киира воссоздают первого консула лишь по оставшимся разработкам, ведь от первого Ясона остался только пепел, погребенный под тоннами развалин и пепла цитадели. Сегодня Рауль освободится: он медленно развязывает ленту и письма Ясона веером рассыпаются по столу. Советник берет самое первое, задумчиво держит в руке, достает из конверта, пробегает глазами и откладывает в сторону. Решительно выдергивает конверт из середины стопки и бросает в горящий в камине огонь. Пламя синтетическое, но огонь горит и жжет, как настоящий. Немного подумав, снова берет первое письмо и конверт и также решительно кидает в пламя. Однако буквально через секунду хватает кочергу и старается выгрести его из огня, но выгребает лишь золу. Зола горячая и жжет ладонь, но Рауль не обращает на это никакого внимания. Остатки прогоревшей бумаги окончательно распадаются в пыль, смешиваясь с топливом, и Ам смотрит на них с застывшим, окаменелым лицом. Потом вздыхает, и словно отмерев, выбрасывает пепел обратно в камин. Вытирает руку о белоснежный, пушистый домашний халат, не обращая внимания на оставленные ладонью серо-черные грязные разводы. Снова решительно собирает письма и, аккуратно перевязав лентой, прижимает к груди. Так, с прижатыми к себе письмами, и подходит к окну, невидящими глазами глядя вниз на сверкающий огнями, яркий словно игрушка, Мидас, темный, с проблесками огоньков, Церес и чернеющие развалины Дана-Бан. Взгляд советника пуст, словно он спит. И лишь красиво очерченные, яркие губы тихо шепчут, раз за разом повторяя одно и тоже: «Не сегодня, Ясон, не сегодня…». Письма издалека… Помню я твой знакомый почерк, Сердце забыть никак не хочет Письма издалека.