Бодры и полны сил

      Олег встречает Сережу из душа с ухмылкой. Вернувшись из офиса в родную, большую квартиру, хотелось провести весь оставшийся вечер за отдыхом, а особенно, чтобы в этом отдыхе непосредственно принимал участие Сережа, наверняка до безумия уставший после конференции и интервью, которые ему пришлось давать, несмотря на то, что Олег был согласен просто вывести его из гущи журналистов и запереться вместе в кабинете.       С янтарных волос капает на оголенные плечи вода, стекая по груди и животу, а сам Сережа сжимает в руках белое, мокрое полотенце, не заметив еще, что Олег встречает его не привычно на постели, а в кресле. Он, в отличие от Сережи, совсем не любит оставаться после душа голым — сохраняет тепло после горячих, бьющих по телу струй, и сейчас сидит в черном халате выше колена, не считая важным использование пояса. Белья нет, как и на самом Сереже, наконец развернувшимся в его сторону и играющим бровями.       — Устал? — понятное дело, для начала Сережа спросит, уточнит, подготовит сам себе посадочную полосу, узнав, что все точно в полном порядке, и только потом скажет в лоб.       — Не меньше твоего, — Волков откидывает голову на мягкую спинку дивана, только ноги на столик кофейный не закидывает — а так могла бы быть картина, которую Сережа не против был бы написать.       Спрашивать не нужно, Разумовский и так знает ответ на свой вопрос, потому усаживается на подлокотник дивана, ластится к тяжелой, но для него самой нежной руке и прикрывает устало глаза, прокручивая прошедший день в голове и удивляясь, как они еще не спят. Наверное, Олег сейчас выйдет на балкон по своей старой привычке, посмотрит на город и, не будучи курящим, отправится под бок к Сереже, который лишь изредка составляет ему компанию и предпочитает нежиться под чистыми простынями, начиная всегда проваливаться в дрему, но по его возвращении он обязательно открывая глаза и, хитро улыбнувшись, набрасываясь с поцелуями. Сережа уверен, что Олег просто внимания на этом не акцентирует, потому и покупается каждый раз на одну и ту же шалость.       Но на самом деле Волкову просто нравится такой настрой у него, потому что это не сиденье за домашним ноутбуком под обещания «еще пять минуточек посижу и приду, Олеж, не бухти» и не вымотанное «давай завтра поговорим, я чего-то совсем не в состоянии» после долгого рабочего дня, когда у Сережи трескается голова, ноют и спина, и поясница, и колени так, что Олег беспрекословно приносит ему кофе в их — как можно вообще лезть в кровать с едой, Волков не понимает, и все равно тащит все, что тот пожелает, в гору подушек — постель, целует уставшие, но привыкшие к постоянной работе за компьютером пальцы, и делает массаж всего того, что только болит. Удивляет то, что Сережа еще ни разу не воспользовался положением и не сказал самым жалостливым голосом, что у него болит член.       — Я вообще-то бодр и полон сил, — несмотря на ловко скрываемую усталость, Разумовский скользит пальцами по его колену, театрально вздыхает и массирует чашечку, чувствуя, как расслабляется Олег под касаниями.       Конечно, это не навороченный, умелый — где научился только? — массаж как у самого Волкова, но если любимый человек делает, то будет, ясное дело, от души и сердца, с использованием всех возможностей сделать как можно приятнее.       — Помню я твое «бодр и полон сил», Серый. — В машине по пути домой явно не Олег зевал и просил заехать за кофе, пока он не уснул прямо здесь. Кофе на него давно не действовало как что-то, имеющее шанс взбудоражить кровь и двинуть к делам, поэтому просьба Олегу была кристально понятна — тот просто хотел кофе.       Цокнув языком, Сережа проводит подушечками пальцев по внутренней стороне бедра и коротко целует его в щеку, прижимаясь к жесткой щетине своей кожей, бледноватой из-за нервов, постоянной работы и отсутствия хорошего рациона питания — Олег пытался его побороть, даже брал в офис судочки с едой поначалу, пока однажды крышка от него, благо не сама емкость, не полетела в стеклянную дверь, спасибо реакции Олега.       Ладони у Сережи чуть теплые, он скользит ими по чужим бедрам, не чувствуя капель воды, видимо, впитались все уже давно, и выдыхает сипло сам, когда задевает член пальцами. Олег только рыкает тихо, приподнимается и обхватывает чужое запястье, отодвигая в сторону.       — Если уж ты решил обойтись меньшим количеством сна, то не пытайся приставать сам. У меня другие планы, — он поднимается плавно с кресла, выпрямляется и, взяв Сережино лицо в чашу ладоней, мокро целует в губы, зажмуриваясь.       Из открытого окна дует слабенький ветерок, щекочет бедра и заползает Олегу под халат, заставляя кожу покрыться из-за прохлады мурашками. Сережа тоже чувствует дуновение, но только спиной, и посмеивается, когда Олег, заставляя его пятиться, это окно с шумом захлопывает — машины еще шумят, мотоциклы гремят на весь город, люди что-то празднуют и запускают салюты, а у них сейчас другая жизнь, другой момент, который хочется провести только друг с другом и не слышать зычного «Колян, с днюхой!» со двора. Вроде район отличный, люди приятные, но такие все равно найдутся, куда бы ты от них ни прячься. Словно у них там чат есть, где обсуждается, какой двор по ночам пустует, а какой варварски захвачен.       — Мне понравятся твои планы? — Сережа теребит пальцами ткань его халата и позволяет Олегу вылизывать его шею, оставляя раздражение и мокрые следы. — Олеж?       — Понравятся, тебе всегда нравились. Думаешь, уже старенький, надо под одеялком в темноте по-быстрому и на боковую? — прыснув со смеху, Волков поднимает взгляд на него и облизывает покрасневшие губы, ощущая крепкую хватку на своей талии и вовсе не собираясь отступать.       — Ты добухтишься и будешь еще месяц в кулачок и на бочок, знаешь ли, — Сережа принимает правила игры, но и про самое интересное не забывает — мнет бока под халатом, очерчивая большими пальцами рельефы пресса, и дышит шумно в шею, когда Олег прижимается губами к его уху, лижет мокро и прикусывает мочку, оставляя мелкий краснеющий след.       — Сам-то не передумаешь? — естественно, передумает, спрашивать даже бессмысленно.       — Это как пойдет, — отклоняя голову в сторону, чтобы допустить до тех мест, которые еще не облюбованы губами Олега, Сережа прикрывает глаза, придвигается ближе и жмется к чужому бедру пахом, вздыхая тяжело. — У меня тоже есть планы, если ты вдруг не был в курсе. Точнее, один такой большой план.       — Расскажешь или пытать можно начинать? — оба смеются, прижавшись еще теснее друг к другу, и сталкиваются лбами, тут же начиная дразниться между собой и делая вид по очереди вид, что один вот-вот поцелует, но почти сразу же отодвигается назад, то язык показывая, то головой качая, то от смеха морщась. — Это значит, я могу начинать пытку?       — Садись. — А такого Олег точно не ожидал, поэтому под руками Сережи, направляющего назад, к постели, опускается на пахнущие порошком простыни и отклоняется назад, опираясь локтями на подпихнутую вовремя подушку. — Я надеюсь, ты не против, Олеж, — он опускается на колени перед ним, кладет обе ладони на колени и чуть разводит их в стороны, чтобы не упирались прямиком в грудь.       Волков ему только кивает и смотрит внимательно, как сверкают голубые глаза, как мокрые волосы лезут в лицо, путаясь и не давая Сереже продолжить поцелуи уже на бедрах — Олег всегда сразу становится таким податливым и мягким, что он удивляется, как в нем уживаются едва ли не два разных человека: на работе одним взглядом может сбить пыл назойливой журналистки, а дома или тогда, когда они наедине друг с другом, ластится, нежничает, плавится, растекается и Сереже позволяет доминировать с удовольствием.       — Конечно нет, — в знак согласия Олег еще и кивает медленно, смотря Сереже в глаза и уверяя того в правильности действий — ему сегодня не хватало времени быть самим собой, не хватало редкой слабости.       За окном ударяют салюты, рассыпаясь на мелкие красные частицы и разливаясь на темнеющем небе яркими лучами, но Волков не вздрагивает, не оборачивается к окну — с Сережей все кажется безопасным, ничего не приносит душащих воспоминаний.       Поцелуями по внутренней части бедра поднимаясь выше, Сережа прикрывает глаза, щекочет чужую кожу мокрыми прядями, тихо смеется и отлично ощущает кожей мурашки, скользнувшие потоком выше по телу. У Олега бедра чувствительные, а особенно — внутренняя их часть, к которой у Сережи отдельная страсть. Обычно после остро ощущаемых приливов нежности и любви на них красуются красные следы от поцелуев, а вот после долгих совместных ночей — мелкие царапины, говорящие как раз о том, насколько нравится ставить их одному, а чувствовать — другому.       Олег вплетает пятерню во влажные рыжие волосы, шумно вздыхает и облизывается, чувствуя, что Сережа, уловив настрой, касается только мягче и не поднимается выше бедер, видимо, дразнясь. У него есть всегда желание довести Олега до исступления, а потом вместе с ним рухнуть с огромного водопада прямиком в озеро наслаждения, чтобы все вокруг в брызгах было, чтобы голова кружилась от ощущений, чтобы все тело потряхивало от чувств, чтобы у обоих руки не слушались, а пальцы дрожали. У них иногда даже бывает шуточная борьба — кто же первый не сдержится и попросит двинуться дальше.       Оттянув отливающие янтарем волосы назад, Олег заглядывает в них и усмехается, когда Сережа настойчиво продолжает целовать его тазовые косточки и, не отводя взгляда, скользит пальцами по бокам. Он чувствует его сбитое дыхание и задыхается, предвкушая дальнейшее — план еще не закончен.       — Думаю, ты не против будешь, если я предложу тебе.       Наверное, у Олега в голове пронеслись все возможные предметы, которые Сережа мог бы достать из тумбочки, в которую с заговорщеским видом полез рукой. Он в эти мгновения предполагает, что там может быть все, что угодно: от резинки для волос, которой бы он завязал их, чтобы не мешались, до огромного фиолетового дилдо. Но уже через секунду думает, что плохо знает Сережу — тот достает чупа-чупс. Маленький — не большой, которые обычно стоят под тысячу в детских магазинах, хотя мог бы принести и такой — в шелестящей голубенькой обертке и, видимо, с каким-то вычурным вкусом, раз на его лице такая ухмылка. Что-то в этом явно не чисто, но все оказывается чрезвычайно просто, что бы себе Олег там ни напридумывал в коротком ожидании.       — И это все? — он слегка хмурится, не понимая, от чего у Сережи такой ярко выраженный заведенный настрой.       — Я ведь не сказал, что мы с ним...       — Не говори, что ты его, — Олег кивает взглядом на чупа-чупс, который старательно сейчас разворачивает Сережа, закусив губу и не зная, как сделать это привлекательнее. В любом случае Олегу понравится, даже если он разорвет упаковку по-зверски зубами, — хочешь...       Разумовский договорить не дает, сам торопеет и машет отрицательно головой:       — Нет, ты что, нет, конечно! — оба подумали об одном и том же и отлично друг друга поняли — всю жизнь понимали, и сейчас поняли.       Выдохнув, Олег расслабленно кивает для утверждения самого себя и придвигается тазом ближе к краю, чтобы оказаться к Сереже ближе. Тот как раз содрал с неуважением обертку и пихнул ее под кровать, не решаясь долго церемониться — убрать и потом можно. Облизнувшись, Волков ерошит его волосы, проводит большим пальцем по щеке и изгибает бровь, когда чупа-чупс касается его собственных губ — почему-то он был уверен в чуточку другом развитии событий.       — Так? — он уточняет, чтобы вдруг не испортить весь грандиозный план Сережи, на лице которого так и написано, что ему уже не терпится посмотреть вживую на созданную в голове картинку.       — Так, если ты не против, — и все-таки Сережа чуть волнуется, не будучи так уверенным в том, что его затея понравится Олегу.       В первые секунды Олег не реагирует, а просто молча смотрит на подставленную сладость, задумываясь. Но не о том, хочет ли он поддержать эту затею, а о том, как эту Сережину затею скрасить.       Подавшись вперед, он касается только кончиком языка сладости, с которой тут же капает капля прямо на его колено, расползаясь по коже небольшим пятном, которое почти мгновенно слизывает Сережа, выдохнув через нос и не опустив руки в знак того, чтобы Олег продолжал.       — Ты ведь этого хотел? — Олег, в целом, уверен в том, что Разумовский именно этого и добивался, но сейчас хочет переспросить, чтобы распалить сильнее и себя, и его.       — Этого.       У Сережи в глазах огонь, а сердце бешено начинает биться, когда Олег нагло накрывает его пальцы, держащие палочку, своими и подтягивает чупа-чупс к себе, намереваясь снова коснуться его языком. Он мажет самым кончиком по небольшому, приторному шарику и отчетливо чувствует сначала ваниль, а затем и добавляющуюся вишню — на вкус интересно, таких он не помнит и коротко усмехается, показывая Сереже свое удовольствие через эмоции и не решаясь говорить, чтобы не нарушить установившийся шарм.       Полы халата разведены в стороны, и Олег шире ставит ноги, давая больше места Сереже, с руки которого он принимает карамель, капающую на их совмещенные ладони липкими каплями. Заерзав на коленях, Сережа устраивается удобнее, размещает вторую ладонь на боку и щекой прижимается к полувставшему члену, закрывая глаза. Он трется о него как податливый кот, но руку держит крепко и лишь изредка вздрагивает, когда Олег проходится языком и губами не только по сладкому шарику, но и по его пальцам, собирая подтеки.       Рука совсем немного затекает, принося дискомфорт, но слишком много удовольствия оказывает то ощущение, приносимое каждый раз — без шуток, каждый — когда Олег цепляет кончиком языка его теплые пальцы намеренно и ухмыляется — на ладонях давно нет сладких капель, они слизаны, и оба это понимают.       Сережа щекочет подушечками пальцев свободной руки чужой торс, скользит по рельефному прессу и лижет пахнущую гелем для душа «Арктическая свежесть» — сам выбирал — кожу. Мышцы едва заметно дергаются, когда по ним скользит, оставляя мокрый след от слюны, язык, и Олег в отместку берет чупа-чупс в рот полностью с легкостью, глаза прикрывает и сжимает рыжие пряди пятерней, пропуская их через пальцы. Сережа взгляд поначалу поднять взгляд боится, тушуется и, кажется, даже стесняется — с их-то частыми экспериментами такого добиться было невозможно до этого момента.       Он осмеливается поднять голову именно в тот момент, когда Олег, причмокнув, перекатывает шарик за другую щеку и стучит им случайно о зубы, отодвигая чужую руку и укладывая к себе на бедро — точно говорит ему, что ждет продолжения их спонтанного банкета, в планах было только одно слово на «с», и это явно не секс.       Во сне нуждаются оба, но не сейчас, не сегодня, когда-нибудь потом, ведь у каждого из них сейчас рядом человек, которого любишь, и который любит в ответ.       — Олег, — Сережа пытается в строгость, но сам чуть ли не растекается по полу, прослеживая осоловелым взглядом за тем, как названный выпускает с неприличным звуком карамель изо рта, снова обхватывает губами, посасывает едва и покачивает бедрами, намекая на то, что они уже засиделись, точнее застоялись на одном месте. — Олег, это работает против меня, — кивая на чупа-чупс, он поднимается с колен и кладет ладонь на чужую щеку.       Олег ластится с усмешкой на губах, заводит карамель за щеку и не успевает слизать стекающую по подбородку каплю, как это за него делает Сережа, кожей ощущая тихий вздох, и облизывается, пытаясь распробовать вкус.       — Дай, — Сережа с хитрым прищуром смотрит на него, обхватывая кончик палочки — не хочется пачкать сладостью руки — двумя пальцами и на пробу начиная вытягивать карамель изо рта. Олег челюстей не раскрывает, смотрит с вызовом, шарик во рту перекатывает и ждет. — Я попробовать хочу.       С пошлым хлюпом шарик выскальзывает изо рта, пачкая сладкой слюной и губы, и немного щеки, и щетину. Олег опускает руку с чупа-чупсом ниже, почти на самом краю постели садится и задирает голову, прикрывая покорно глаза — его вид так и кричит: «Целуй, ну же, целуй». И кто такой Сережа, чтобы ему отказать? Он немного наклоняется, обхватывает его крепкие плечи одной рукой и целует сразу напористо, вылизывая губы после сладости и судорожно впечатывая в голове вкус карамели, который навсегда станет вкусом их этой совместной ночи.       Олег разводит ноги в стороны, чувствует, как Сережа второй рукой стаскивает халат до поясницы, и помогает выпутаться его рукам по памяти — друг друга знают наизусть, отлично чувствуют, а оторваться, увы, не могут ни на мгновение. Едва в четыре руки разобравшись с бесполезным сейчас халатом, они оказываются на постели, все так же не позволяя себе такой слабости, как расцепиться хоть на минуту. Карамель еще не коснулась постели, у Олега есть на нее планы. Сережа прихватывает губами сначала один, а затем — второй сосок, выдыхает глухо и напрягается всем телом, когда слышит сверху — Олег лежит на спине на постели, вплетаясь пальцами в рыжие волосы — причмокивание. Он сглатывает шумно, поднимает голову и через зубы то ли выдыхает, то ли хрипит — Олег нарочно громко обсасывает карамель и упивается своим контролем.       Ящик тумбы слишком громко въезжает назад, когда Сережа, вытянув из него смазку и презерватив, пытается быстрее его закрыть — в процессе удариться бедром не очень хочется.       — Так быстро? — Олег усмехается, играясь кончиком языка с истекающей карамелью, и смотрит лениво-довольным взглядом на Сережу, нависающего сверху и поправляющего под чужой поясницей мягкую подушку — так намного удобнее.       — Не смешно, — напущенно нахмурившись, Сережа бросает на простыни блестящий квадратик и тюбик и нависает со вздохом сверху, цепляя шарик между чужих губ языком и по-блядски развратно вталкивая его в рот, чтобы заткнуть Олега, настрой у которого, конечно, отменный.       Член упирается ему в живот, оставляя каплю естественной смазки на коже, а Олег стучит карамелью по зубам от неожиданности, протестующе мычит, но на предложенный поцелуй отвечает, ощущая, как сладость изо рта ловко выуживают и, не прерывая поцелуя, скорее сдвигаясь на уголок губ мелкими мазками, ведут ей по губам — как членом.       Сережа играется, дразнится теперь он, а не Олег, довольно распластавшийся по постели и нащупавший смазку в тканях — терпеть, кажется, сил у него больше нет. Да и Сережа уже тоже долго не выдержит, если Волков прямо сейчас не прекратит так довольно причмокивать и посасывать карамель, изредка удосуживаясь двинуть рукой, чтобы достать чупа-чупс изо рта и поиграться с образовавшейся трещиной прямо на глазах у Сережи, у которого уже и голова кругом, и член колом стоит от такого вида, и в животе печет нестерпимо, заставляя ежиться, и в голове ни одной дельной мысли.       Олег вталкивает ему в ладонь тюбик, и ждет, пока Сережа приподнимется и сядет в ногах — понятное дело, Олег не готовился. Когда Разумовский устраивается удобнее для обоих, он немного сгибает ноги в коленях, разводит их в стороны с безграничным доверием, плескающимся в глазах, и сипло дышит через нос, стоит Сереже поправить в привычном жесте подушку под поясницей.       На пальцы льется тяжелыми каплями смазка, пачкая и простынь под ними, но дела до этого совсем нет. Сережа подушечкой оглаживает тугое колечко мышц, губу кусает и второй ладонью скользит от паха к шее, касаясь по пути всех чувствительных и доступных только ему местечек. Олег выдыхает достаточно громко, когда Сережа трет пальцами сосок, и сам в ту же секунду осознает, какого размера красный флаг ему показал.       Не представляя и другого варианта, Сережа оглаживает его член, размазывает смазку по головке, распаляет сильнее и параллельно этому то сжимает легонько и осторожно сосок, то крутит с присущей ему аккуратностью. И Олега гнет дугой от этих сумасшедших ласк — он за ними вниманием просто не успевает.       Палец внутрь скользит на одну фалангу, а смазка течет по яичкам, стекая в конце концов на чистые белые простыни, и Олег шипит, стиснув зубы и закусив карамель. Не часто он был принимающим, но всем сердцем любил эти моменты, не зная даже, когда ему лучше — с Сережей всегда отлично.       — Тш.. Олеж, больно? — он порывается убрать руку, но Олег, резко опустивший руку вниз, тормозит его порыв, запрокидывает голову назад и выдыхает, говоря этим, что все под контролем. У него всегда все под контролем, даже если Сережа его растягивает и, в целом, доминирует в моменте.       — Либо ты трахнешь нормально меня, либо я сам тебя трахну, — на выдохе хрипит Волков, слизывая стекающие по палочке, вынутой на мгновение изо рта, сладкие, можно сказать приторные капли, и смотрит исподлобья на него, не выдерживая и закатывая глаза.       Он честно старается отвлечься на карамель в руке, на приятные ласки, отдающие в животе тугим узлом, на собственное возбуждение, бьющее в висках молотами, но дискомфорт ощущается, и от него никуда не деться. Сережа еще минут десять целует его живот и грудь и только потом проталкивает палец окончательно, слыша тихий стон — и, кажется, совсем не от боли.       Он и сам его понимает как нельзя лучше — сначала правда больно и хочется прекратить все, но потом эмоции и желания берут верх, если партнер — а они друг у друга одни были, есть и будут — думает не только о своем комфорте и старается угодить.       — Аргумент, — качнув головой, с опозданием — еще каким! — отвечает Сережа, добавляя смазки — причинить даже каплю боли не хочется.       Второй палец идет намного лучше первого, и оба этому несказанно рады — у Сережи от собственного возбуждения звенит в ушах, а Олег, иногда совсем теряясь и не понимая, на какие ощущения стоит ориентироваться в данную минуту, хочет уже его полностью — пальцы невозможно раззадоривают и почти не приносят желаемого эффекта. А на третьем Олегу, наконец, срывает крышу, он впервые за этот вечер громко стонет, уходя в сипение. Сережа помнит, куда надавить, и давит, нащупав долгожданную чувствительную точку — Олега даже несколько подбрасывает, а карамель стучит в зубах, и тот надеется, что он ей не подавится по неосторожности.       — Переворачивайся, — сквозь стон шепчет одними губами Олег, сжимая его пальцы внутри и держа ощутимо уменьшившуюся карамель в ладони. Он обычно отличается разговорчивостью в тот момент, когда принимающий — Сережа, и сейчас своим принципам не изменяет, допуская лишь пару слов, несущих за собой только желание комфортного секса.       — Хочешь сверху? — уточняет все-таки Сережа, последний раз пальцами толкаясь внутрь, и, отняв руки от чужого тела, валится на спину на вторую часть постели.       — Да, — минуты Олегу на отдышаться и собраться с мыслями хватает с головой.       Когда он все же усаживается на Сережины бедра и приподнимается, уперевшись в кровать коленями, Разумовский смазывает свой член, слишком уж беспокоясь за будущее самочувствие Олега, и помогает направить Олегу его в себя, видя, насколько того ведет лишь от растяжки. Опускается на член Волков медленно, шипит, царапает его плоский живот, жмурится и чувствует, как Сережа, перехвативший карамель, толкается уменьшившимся шариком между его губ.       И Олег, зная, что того это заведет, принимает сладость, обхватывает и посасывает, втягивая щеки. При том, что он начинает раскачиваться на члене, впуская его глубже, и цепляется за подставленную ладонь, картина получается неописуемой, и Сережа перед глазами видит только его лицо, на котором словно набито татуировкой было то, как ему нравится.       Привыкнув к размеру, Олег первый раз приподнимается и, направляя член в себя самостоятельно, оседает обратно, вслушиваясь в раздающийся снизу стон. Он все контролирует. Движения у него стали выверенные за те разы, которые он провел верхом на Сереже, темп в меру быстрый и приятный, а по его груди струятся сладкие подтеки от чупа-чупса, ходящего по губам и подбородку — не особо удобно в этой позе с ним, но до одури хорошо. Была бы возможность начисто слизать их — Сережа бы воспользовался.       Пальцы ног подрагивают, а мышцы напрягаются сильнее, когда головка бьет прямо по простате. Только сейчас Олег вспоминает про оставшийся лежать на постели презерватив, но не останавливается — нет желания вообще. Спустя еще пару минут член скользит в растянутое колечко мышц уже свободно, а головка бьется о простату, выдавливая из Олега хриплые стоны и всхлипы, когда Сережа сбивчиво гладит его соски или дергает за зажатую меж зубов палочку с совсем крошечными остатками сладости.       — Ты только... — договорить не получается: Олег срывается на стон, наращивая темп и теряя голову вместе с заданным ритмом.       Он запрокидывает голову назад, стискивает челюсти сильнее и двигается рвано и быстро, не замечая, с какой же безумной любовью и с каким же несдержанным желанием смотрит на него Сережа, стискивая ладонями бедра и начиная подмахивать — удивительно, что мгновенно они ловят один ритм и вторят друг другу стонами.       — Ты только в меня, — Волков не говорит, скорее выдавливает и сильнее задирает голову — не хочет, чтобы Сережа видел его покрасневшие почему-то щеки.       Ресницы отбрасывают тень на них, палочка от карамели падает куда-то в простыни, а мышцы туго обхватывают член, сокращаясь, когда Олег финально рычит и вскидывается, выплескиваясь белесыми каплями себе на живот. Помня его недавнюю просьбу, Сережа не выходит и призывающе стискивает пальцами чужую талию, и Олег продолжает двигаться, уже по инерции, и помогает ему дойти до финала. Внутри непривычно горячо и мокро, и он валится на постель рядом — придавить Разумовского нет никакого желания, его хочется всего расцеловать.       В голове еще гремят воспоминания, под поясницей, на подушке, колется палочка от чупа-чупса, мышцы медленно прекращают сокращаться, приходя в норму, а Олег жмурится, чувствуя нежные, мелкие, точечные поцелуи по всему лицу. У него нет больше ни желаний, ни мыслей — только уснуть с Сережей в обнимку и не подниматься до завтрашнего обеда. Безусловно, иначе и быть не может.       Сережа целует его с осторожностью в распухшие от слюны губы, укладывается рядом, скользя ладонями по талии и часто ходящему вверх-вниз животу, и прикрывает глаза — дождется, пока сам придет в себя, и Олег его с этим догонит, и только потом поможет дойти до душа и разобраться с последствиями. А пока только объятия, на большее у обоих нет сил.