Endlessly

* Спустя несколько дней с меня снимают гипс и мы решаем отпраздновать это событие. Причем отпраздновать не так, как сделал бы на нашем месте практически любой — с горой бухла и толпой людей, — а по-нашему: репетицией. Мне нужно разрабатывать окостеневшую за время болезни конечность, Мэтту и Крису — обкатать то, что они успели написать за время моего вынужденного отсутствия в группе. У них получилось достаточно материала, чтобы неделю безвылазно сидеть в гараже, мне не терпится взять в руки палочки и опробовать его, поэтому я говорю родителям, чтобы они не ждали меня, и сматываюсь к Беллзу. Оба уже на месте и кое-что потихоньку наигрывают. По их движениям заметно, что играют они уже не в первый раз и знают все особенности несуразной мелодии. Несуразной потому, что в одиночку Крис не может задать и удержать ритм, тем самым он не может дать Мэтту свободу воображения и действий. Они говорят, что им как раз требуется моя помощь, и я вижу: они радуются моему возвращению, хотя Беллз добавляет свою ложку дегтя едким голоском. — Если ты снова что-нибудь себе сломаешь, я запихаю эти палочки тебе в зад и за ударные сяду сам, — грозится он, и мне хочется зайтись в истерическом ржаче, потому что представить его за моими барабанами получится только у больного человека. Не решаюсь с ним спорить; изнутри по-прежнему время от времени колется чувство вины, ведь я подвел их и заставил затормозить процесс непрерывного совершенствования. Нужно отметить, что успехи есть, и немалые: Крис постепенно осваивается и начинает вносить свои замечания и коррективы, которые на деле оказываются весьма ценными и дельными поправками; голос Мэтта крепнет вследствие бесконечных тренировок. Это уже не тот разбавленный блеяньем писк андрогинного мальчика, отстающего в развитии, голос которого начал ломаться не в четырнадцать лет, а почти в восемнадцать — он крепкий, эластичный, управляемый, что не может не радовать и подавать больших надежд. Все то, чем мы занимаемся, уже не кажется глупой забавой детей, скучающих в почти вымершем городе. Кто-то смело пророчит нам большое будущее, а мы думаем лишь о том, как бы выбраться из этой дыры и хоть как-то дать о себе знать. Меня наскоро вводят в курс событий, силком сажают за ударные и заставляют потренироваться, в то время как Мэтт горланит нечто, больше напоминающее резню на скотобойне, нежели тренировку в репетиционном зале. Ухмыляюсь, отбиваю дробь, чувствую, как в руке неприятно покалывает, но ставшее таким родным ощущение гладко отполированного дерева под пальцами вытесняет все мысли. Каким же оказывается мое удивление, когда выясняется, что те визги — одна из песен, написанных в мое отсутствие. Она носит какое-то непонятное название, содержит в себе еще более непонятный текст — и ни одной вменяемой гитарной партии*. Мэтт говорит, что это — одна из тех вещей, которые внезапно приходят к нему ночью, поэтому над ней нужно долго работать. Я не против: у нас впереди еще целая прорва времени. Вскоре мне надоедает бить вхолостую, сваливаю свое нежелание участвовать в этом балагане на боли в неокрепшей руке и довольно растягиваюсь на задрипанном диванчике, стоящем здесь с сотворения времен и момента происхождения симметрии, по словам самого Беллза. Крис устраивается рядом, мы синхронно скрещиваем на груди руки и даем Мэтту знак выть, сколько ему заблагорассудится: это очень полезно для его горла и голоса и просто доставляет нам чисто эстетическое удовольствие. Однако вскоре нам приходится очень об этом пожалеть: барабанные перепонки отказываются воспринимать ультразвуковые волны и грозятся с минуты на минуту лопнуть, где-то в голове взрывается мозг; приходится зажать уши ладонями. Его бы энергию — да в мирное русло. Неожиданно Крис толкает меня в бок и украдкой шепчет, пока наша примадонна не задолбалась выводить рулады: — Спорим на десятку, что он сможет разбить стакан? — Стакан и я разбить смогу. А еще алюминиевую вилку в узел завязать — у меня как раз рука зажила. Получается, что я еще и телекинетик. Он хмыкает и качает головой. — Я имею в виду — голосом разбить. Он такие волны звука выдает, что, если трескаются наши черепа, стакану и вовсе не жить. — Не верю, — отрицательно качаю головой и бросаю на запыхавшегося Мэтта изучающий взгляд. В его глазах ясно читается желание убить нас, двух тунеядцев. — Станиславский сказал бы, что люди достали его цитировать. — Что? — Ничего. Так как, спорим? Он точно сможет. Я помню, что, когда спорил в последний раз, отделался изуродованной прической — до прежнего состояния волосы не отросли до сих пор и вряд ли когда-нибудь отрастут вообще, — но рука так и чешется пожать его лапищу, уже протянутую мне навстречу. А, хрен с ним! Согласен. Далеко не всем оперным певцам удается проделать этот трюк, куда уж нашему задохлику? Крис довольно улыбается, сжимает мои пальцы своими — неожиданно теплыми и мягкими — и взмахом руки привлекает к нам внимание Мэтта. Тот вопросительно вздымает бровь. — Мэтт, стакан разбить сможешь? — Ну… — он мнется: неожиданный вопрос явно показался ему глупым. — Дайте мне твердую поверхность — и смогу, наверное. — Умница! А голосом? Беллз приходит в замешательство, но где-то в глубине его глазного дна загорается заинтересованный огонек. Пару секунд он покусывает губы, пытаясь прикинуть свои возможности, затем пожимает плечами. — Не знаю. А что? — Тогда сейчас проверим, — Крис подрывается с места, выскакивает из гаража и через пару секунд возвращается с обыкновенным граненым стаканом в руках. Он водружает его на мой басовый барабан, отходит и дает Мэтту знак начинать. Тот неуверенно оглядывается на нас, в нерешительности мнется, затем вздыхает, набирает в легкие побольше воздуха и выводит довольно привычную для себя ноту. Ничего не происходит. Беллз пожимает плечами и делает очередной заход, но уже — на октаву выше. Этот звук — один из тех, что кажется простым, но подвластен далеко не каждому. Например, у меня такой никогда не получилось бы взять — пришлось бы визжать, уподобаясь девчонкам. И снова — ничего. Тогда Мэтт делает третий заход. Его голос вибрирует, и кажется, что вместе с ним вибрируют и стены. Заметно, что это дается ему с большим трудом — он крепко зажмуривается, сосредотачиваясь, чтобы не сбиться и не сорваться. Слышится треск, какой бывает, когда по льду пробегает трещина, Крис вскакивает с торжествующим воплем, кидается к стакану и застывает в недоумении: тот девственно цел, словно его только что принесли с магазинной полки. Никаких намеков на его победу нет: ни брызг осколков, ни даже просто скромных повреждений. Лица обоих озаряет недоумение. — Я отчетливо что-то слышал, — заявляет басист, и Беллз согласно кивает. — Дом, не отнекивайся: ведь ты тоже. — Не отнекиваюсь. Слышал. Но стекло цело. — Мэтт, давай еще. — Нет-нет, — я вскакиваю с дивана, приобнимаю Беллза за плечи, не давая ему свободы движений. — Еще одного эксперимента я не вынесу. Ну, убедился, что я был прав? Крис отрицательно сжимает губы и осматривается. Ни одна вещь не могла лопнуть от одной лишь силы звука: здесь просто нет таких вещей. Диван обит тканью, инструменты этому неподвластны, стены — едва ли не каменные. Источник звука неясен и, видимо, навсегда утерян. — Здесь есть что-нибудь стеклянное? — интересуюсь я в воздух. Крис пожимает плечами. Беллз осматривается и вдруг указывает куда-то в угол. Мы подходим ближе: не заметная с первого взгляда форточка, приоткрытая, чтобы пускать прохладный свежий воздух. Размером она не больше, чем просвет в стене на месте отсутствия кирпича, и прикрыта микроскопического размера окошком. Оно приоткрыто, оттуда задувает легкий ветерок, а стекло из угла в угол рассекает довольно широкая трещина. Крис осторожно проводит по ней пальцем, а Мэтт вдруг начинает громко смеяться, словно сам в это не веря. — Стекло до этого было цело, — я пожимаю плечами. — Получается, что разбилось оно только что? — Чувак, ты должен мне десятку, — ухмыляется Крис и толкает меня локтем в бок. Ухмыляюсь ему в ответ, и где-то внутри теплится приятное ощущение если не победы, то где-то около того. — Мы спорили на стакан, а разбил он окно. Ничего я тебе не должен. Дылда хлопает глазами, силясь понять, где он так позорно лоханулся, я хихикаю, но теперь Мэтту немного не до смеха. Он озабоченно рассматривает повреждения, уже даже не вспоминая о собственном успехе, затем говорит: — Давайте вы потом разберетесь, кто что кому должен, а сейчас решим, что делать с этим долбаным стеклом. Я могу допустить, что мы убили бы стакан, но бить окно мы не договаривались. И хоть самого этого окна там совсем мало, никто бы и не заметил, его озабоченность заразительна — она передается и нам. Мы решаем разделить обязанности: я вытаскиваю изувеченное стекло, Крис ищет где-нибудь новое, а Беллз как хозяин дома добывает инструменты, которыми можно было бы вырезать подходящий кусок и нормально вставить его на место. Поиски и подготовка к работе занимают сорок минут, в течение которых я успеваю изрезать острыми краями осколков все ладони. Дело идет очень бурно и весело. До прихода миссис Беллами остается примерно полчаса, нам самим хочется разобраться с этой неприятной ситуацией поскорее, но что могут сделать три подростка, которые в жизни ничего, кроме музыкальных инструментов, в руках не держали? Нас накрывает тихая паника, во время которой мы с Крисом неудержимо хихикаем и то и дело бегаем покурить. Мэтт тихо ругается сквозь зубы — до нас долетают советы сделать с нашими «палочками здоровья» нечто ужасное, — однако я верю, что и ему самому немного не по себе. Мы могли бы, наверное, обратиться к какому-нибудь мастеру — благо, город маленький, все всех знают, — но отчего-то этого не делаем. Эта работа оказывается не такой уж и сложной, справляемся мы впритык к намеченному сроку, и Мэтт с заметным облегчением вздыхает, когда мы избавляемся от «улик»: осколков, инструментов и крови. Он быстро здоровается с братом, мы проскальзываем по лестнице в ванную, закрываем дверь изнутри и включаем воду во весь напор. — И что мы собираемся делать? — интересуюсь я, глядя на то, как быстро Беллз ковыряется в аптечке, перебирая тюбики с кремом и баночки с непонятной жидкостью, читает названия, сопровождая их невнятными комментариями, и отбрасывает в сторону. Услышав мой вопрос, он ругается, на мгновение застывает, а затем возобновляет поиски. — А как ты думаешь? Будем лечить тебя. Я не могу допустить, чтобы ты снова вышел из строя. Давай сюда руки. Протягиваю ему ладони, он озабоченно присвистывает: кожа испещрена сотней мельчайших порезов, все они упорно кровоточат и, наверное, болят. Я сам еще не разобрался, что чувствую: перекись, которой он осторожно обрабатывает каждую ранку, совсем не щиплет; он действует умело, спокойно, не впадая в панику, с едва уловимой заботой. Хочется поддаться переполняющим через край эмоциям, обнять его, сказать что-нибудь приятное, чтобы не бухтел себе под нос, как старый дед. Он делает это для профилактики, потому что я приношу ему больше всех проблем, но я не могу на него обижаться. — Поверить не могу, что у меня получилось, — закончив, восторженно выдыхает он, берет в руки йод и откручивает крышку. — Я даже представить себе не мог, что способен на такое! — А я не мог, — шиплю сквозь зубы, потому что йод, в отличие от перекиси, не думает щадить меня, — что у нас получится заменить это хреново стекло с минимальными потерями. — Больно? — сочувственно спрашивает Мэтт и мягко дует на ладони. Неприятное пощипывание сразу отпускает; такое ощущение, словно я загнал под кожу несколько сотен заноз, которые не видны невооруженным глазом, но отчетливо чувствуются рецепторами. — Уже лучше, спасибо. — Больной, на выписку, — командует Беллз и наводит порядок, словно нас здесь и не было. — И чтобы завтра как огурчик — свежий и здоровый. На репетицию. — Про экзамены мы уже забыли, да? Мэтт прикусывает губу, затем робко улыбается, треплет меня по волосам, стараясь как-то загладить секундное помешательство. Он понимает, что я шучу, потому что никому из нас больше не нужна учеба, но я вижу, что эта мысль немного пугает его, и не говорю больше ничего. В пределах двух квадратных метров достаточно тесно, я чувствую его спокойное дыхание на своей щеке, и отчего-то потеют ладони, которые я не спешу вытирать о джинсы, помня о том, что оранжевые пятна плохо отстирываются. И все еще чувствуя остатки его тепла на кончиках пальцев. *имеется в виду «Plug-in baby», написанная Мэттом примерно в тот самый период, когда ему было 17-18 лет. Изначально она носила другое название, содержала в себе совершенно иной текст, в ней не было того знаменитого гитарного риффа, который попал в сотню самых великих гитарных риффов всех времен. Она вошла в первую профессиональную демо-запись группы, записанную в 1997 году. В альбом «Origin Of Symmetry» включена уже полностью переработанная версия. * Мне кажется, что за те два года, что мы знаем друг друга, мы прошли довольно длинную часть нашего грядущего пути, который многому нас научил. Мне он показал, что нельзя оставлять близких в трудные моменты, Беллзу — что порой все оборачивается совсем не так, как хотелось бы, поэтому нужно не зевать и твердо стоять на земле нашей грешной. Я думаю, что он уже давно забыл о своих замашках звездочета, радуюсь тому, что он снова с нами, потому что его поведение нормализуется, теперь его отличия не так бросаются в глаза, но вскоре оказывается, что кое-что здесь я упустил. Все стены в его доме уже давно изучены мной вдоль и поперек; я могу с закрытыми глазами воспроизвести каждую трещинку и малейшую впадинку, сказать, где какое пятнышко, что выцвело, а что покрыто мелкими письменами в приступе очередного вдохновения. Наверное, он сам так не знает свое собственное жилище, как его знаю я. Однако в данный конкретный момент мне приходится возлежать на диване и от скуки вновь и вновь цепляться взглядом за каждую выбоинку, чтобы не пустить от тоски и уныния корни. Сам хозяин скромного обиталища куда-то пропал, словно его никогда не учили, что предоставлять гостей самим себе — признак дурного тона. Хотя вполне может быть, что он привык к постоянному моему присутствию в его доме и решил, будто я член его семьи, поэтому можно. Его нет уже минут десять; Мэтт не сказал, куда пошел, просто попросил немного подождать, пообещав, что разочарован я не буду. Он возвращается через несколько минут, скидывает легкую джинсовую куртку, извлекает из кармана пачку презервативов и кидает ее на журнальный столик рядом с моими ногами. От удивления бровь вздергивается сама собой; задумчиво беру упаковку в руки, изучаю инструкции. Нельзя сказать, что я не знаю, как ими пользоваться, но то, что их там не три и даже не шесть, а целых двенадцать, уже настораживает. — Грядет вечеринка? — будничным голосом интересуюсь я, не понимая, отчего он так светится. — Не-а. — Будет толпа девчонок? — Нет. — Я тебе свою задницу подставлять не собираюсь. — Да нет же! — А что тогда? — Ну… — он мнется некоторое время, затем не выдерживает. — Я всегда мечтал это сделать! Воздушные шарики бывают, а почему нельзя то же самое сделать с гондонами? Идея кажется мне немного странной. Не потому, что мне никогда прежде не приходилось задумываться о том же самом, а потому, что это мой Мэтт, я хорошо его знаю; точно так же я знаю то, что с некоторых пор он уделяет юбкам внимания не меньше, чем мне. Мне не хотелось бы откровенно называть его бабником — ненавижу это слово, — но оно лучше всего отражает саму суть вопроса. Следовательно, я удивлен: он согласен разбазаривать этот ценный продукт, вместо того чтобы радоваться жизни и предаваться плотским утехам? — Можно, — соглашаюсь я. — Будем надувать их и обвешивать дом гирляндами? — Маман хватит удар. Будем наполнять водой и кидать в прохожих. Согласен? — Разве я отказывался? Беллз радостно улыбается, подобно ребенку, возле дома которого перевернулся грузовик с мороженым, и говорит, чтобы я шел в ванную набирать воду — и побольше, — пока он сам будет расчищать нам путь к великим свершениям. Пожимаю плечами, поднимаюсь в уборную, набираю сразу две штуки, колеблясь: может быть, порыться в аптечке и найти что-нибудь яркое? Например, марганец. Но от этой мысли приходится отказаться: это было бы слишком негуманно. Откуда-то издалека раздается торжествующий вопль — нечто вроде «урабля!!!» — в ванную вбегает Беллз. Его лицо так и горит самодовольством; он демонстрирует ржавый замок с отломанной дужкой, словно перекушенной зубами. — Я эту хрень вскрыть с тринадцати лет пытаюсь! Задумчиво осматриваю «трофей»: он выглядит так, что его открыл бы и ребенок, поэтому «подвиг» Мэтта в моих глазах заметно меркнет. — Видимо, ты конкретно его задолбал, если он не раскрылся, а тупо разломался, — он громко фыркает. — Откуда он? — С двери, ведущей на крышу. Пойдем звезды считать. — Бля, опять. В моем голосе отчетливо слышится отчаяние, потому что я надеялся, что ночным трипам на возвышенности пришел конец. Однако чуда не произошло, и более приземлено Мэтт мыслить не начал. — Тебе помочь? — замок летит куда-то в ванную. С громким протестующим стуком от нее отлетает кусок эмали. Беллз начинает суетиться. — Слушай, а давай проверим, правда ли в них сорок литров воды влезает? — И потом попрем такую дуру на крышу, чтобы пускать в зазевавшихся прохожих? Он не выдержит. — Да? — У тебя что, никогда не рвались? — Как будто я ими пользуюсь. — Молодец, герой-любовник. Они имеют свойство лопаться в самый неподходящий момент. Поэтому много не набирай. — Как скажешь. Мэтт завязывает четвертую резинку, остальные — еще закрытые — засовывает в карман и ведет меня на крышу, с которой открывается прекрасный вид на реку. В темной воде отражается луна, а над ней горят звезды, которых в большом городе никогда не видно. — Усаживайся, — приглашает друг, устраивается возле низкого бордюрчика и занимает удобную позицию. — Ты уверен, что в час ночи какой-нибудь долбоеб случится аккурат под нашими окнами? — Уверен. «Долбоеб» не заставляет себя долго ждать. Буквально через пару минут, проведенных в засаде, раздается бодрый стук каблуков, приближающийся из-за угла. Беллз потирает ручки, дожидается, пока девушка подойдет совсем близко, и аккуратно сбрасывает снаряд. Раздается громкий вопль неожиданности, мы глухо смеемся, не высовываясь, чтобы не спалиться, а когда решаемся выглянуть, снизу не оказывается никого и ничего, кроме мокрого пятна широкого диаметра. Дальше нам везет все меньше. Следующий прохожий, явно заприметив лужу, обходит ее стороной, больше никого нет, и нам приходится потратить еще три «бомбы» вхолостую. Они издают забавный звук при соприкосновении с асфальтом, это довольно-таки весело, особенно когда Мэтт растягивается рядом, от скуки начинает надувать еще одну резинку, а я лопаю ее тлеющим концом сигареты. Беллз обижено надувает губы, но уже в следующий момент громко смеется вместе со мной, словно ничего не произошло. Кто-нибудь сказал бы, что мы взрослые люди и нам не пристало страдать подобной херней, но я отвечу: нет. Мы можем окончить школу, быть совершеннолетними, но мы совсем не чувствуем, что вскоре нам предстоит принимать серьезные решения, обзаводиться семьями и забывать о своих излюбленных развлечениях вроде этого. Сейчас первое место для себя занимаем мы сами; я даже не могу представить себя серьезным человеком, а при взгляде на Мэтта, восторженно хлопающего глазами, подобные мысли и подавно растворяются, едва успев появиться. Надуваю «шарик», прицельным пинком отправляю его в далекие путешествия и ложусь рядом с Мэттом. Столб дыма от сигареты поднимается ровно вверх, потому что нет ни намека на ветер, кажется, что он согревает изнутри ничуть не меньше, чем само присутствие этого человека рядом, мы смотрим на мигающие звезды, пытаясь отыскать спутники, а потом Беллз говорит: — Знаешь, существует поверье, что звезды — это миллионы неприкаянных душ. Все они чего-то ждут, но на землю их не пускает тонкая сеть, потому что здесь они не нужны. Если какой-то из них вдруг удается пробраться к нам и вселиться в новорожденного, рано или поздно он умирает. — Почему? — Наверное, потому, что свое он уже отжил. Нужно дать пожить и другим. Мэтт ловит губами колечки дыма; мне не хочется портить момент, поэтому о пассивном курении, гораздо более вредном, чем обычное, я благополучно умалчиваю. Он зачарованно смотрит вверх, в его бездонных глазах горит неисчислимое множество огней, будто дающих ему энергию дышать, затем он резко взмахивает рукой, указывает куда-то пальцем и произносит: — Смотри, падающая звезда! Скорее загадывай желание! Черное полотно стремительно рассекает сияющая комета, но вскоре она пропадает из поля зрения, будто бы ее никогда и не было. — Я не успел, — честно отвечаю я, а Мэтт улыбается, словно сам не прогадал момент. — В следующий раз будь немного внимательнее. — Обязательно. Если бы у меня была Мечта, мне не составило бы труда подгадать мгновение и успеть неслышно прошептать ее звезде. Но я не могу сказать вслух, что все, чего я мог бы пожелать, сейчас находится рядом со мной и внимательно вглядывается в сливающиеся с ночью облака, пытаясь отыскать еще один астероид, чтобы я тоже успел чего-нибудь попросить. * Неудивительно, что пробуждение следующего дня ознаменовано множеством непоняток. Во-первых, мы просыпаемся на крыше, что уже само по себе странно. Солнце давно находится в зените, довольно тепло, и, судя по всему, мы проспали. Что проспали — не совсем понятно, но очевидно, что все на свете. Во-вторых, сегодня — будний день, часы Мэтта показывают где-то десять утра, то есть в школу идти смысла уже нет. Нельзя сказать, что на нас висит много прогулов, поэтому и этот вполне сойдет нам с рук. Из-за неудобного положения затекла шея; при каждом неловком движении в нее отдает острой, колкой болью. Мэтт потягивается, с хрустом расправляет спину, потирает поясницу, тихо ругается, держась за голову. — Мы вчера пили? — спрашивает он, внимательно ощупывая лоб. — Нет. — Странно. Голова болит, будто пили. По хрен, пошли похмеляться. — Да рано еще, — говорю я, но ему, похоже, все равно. — Не страшно. До вечера протрезвеем, домой как стеклышко вернешься. Если, конечно, снова ночевать у меня не останешься. Пожимаю плечами, поднимаюсь на ноги. Оглядываюсь: по крыше разбросаны какие-то непонятные окурки, ошметки тончайшей резины. Видимо, действительно было весело. А что там было-то вчера? Вокруг валяются откровенно поюзанные гондоны (и каждый из них, кажется, по нескольку раз), задница у меня не болит, да и Мэтт на изнасилованного не очень-то и похож… Херня? Херня. Удивительно, но я ничего не помню. Хотя это не так уж и странно, если подумать: я редко могу вспомнить, что ел на завтрак. Каким же тогда образом я могу вспомнить то, что было несколько часов назад? — Что ночью было? — Мы пускали воздушные шарики. — Шарики ли? Мэтт шарит по карманам. Затем вдруг вздрагивает, заинтересованно заглядывает в один из них, ухмыляется. — Почти. Надеюсь, рядом не было слабонервных детей и беременных астматиков: это зрелище их бы… поразило. Смеясь и подшучивая на эту тему, спускаемся вниз, но здесь нас ждет небольшая засада — мама Беллза, которая по рассеянности своей, видимо, снова забыла о своих повседневных делах. Она порхает по коридору туда-сюда, сверкая одним накрашенным глазом, и что-то напевает себе под нос. Завидев нас, она вдруг останавливается, фокусирует взгляд, отчетливо осознавая, что здесь что-то не то, однако не понимая, что именно. — Э-э… мальчики? — Да, мам? — откликается Мэтт, явно раздосадованный. По его лицу видно, что он сочиняет правдоподобную историю, которая феерично расставила бы все точки над «I»и логично объяснила, почему мы не в адском учебном заведении. — Почему вы не на учебе? — Понимаешь ли, тут какое дело… Мы решили, что нам нужно вплотную готовиться к экзаменам. А так как ночью надо спать, мы подумали, что можно выбрать какой-нибудь не особо важный день и заняться самообразованием. Если бы я не знал настоящей правды, я бы сам поверил в эту историю. Зуб даю. Даже два. — А-а-а… — пребывая в прострации, тянет она; Беллз с облегчением выдыхает. По-видимому, наскоро сочиненная сказочка возымела эффект. Глаза миссис Беллами снова мутнеют, лицо приобретает обычное задумчивое и немного сумасшедшее выражение, а Мэтт толкает меня в бок и тихо шепчет: — Сваливаем, пока она не врубилась, что мы с крыши спустились. — Может, мы позаимствовали соседское НЛО и прокатались всю ночь? — хихикаю я в ответ, но послушно испаряюсь в его комнату. В ней по-прежнему царит его коронный бардак: на столе горой возвышаются те же самые книги, которые я увидел в свое первое посещение два года назад, гитара пылится в углу. Ожидаю увидеть торчащие из-под кровати ноги какого-нибудь инопланетянина, однако в этот раз все заканчивается хорошо, какая жалость. Беллз быстро сгребает какие-то учебники в охапку, тетради, ручки и направляется вниз. — Пойдем в гостиную: нам нужно сымитировать активную деятельность, чтобы она поверила. — Сымитировать? Мэтт фыркает и тормозит в проходе. — Нет, ну хочешь, я буду объяснять тебе теорию происхождения вселенной, принцип работы большого андронного коллайдера и деление клеток? — Не хочу, спасибо. Он отдает мне кое-что из вещей, чтобы не потерять на лестнице равновесие, мы занимаем все свободное пространство, некоторые учебники сваливаем на столик, некоторые — прямо на диван рядом с собой, и Мэтт начинает громко вещать, присматриваясь к проходу: — …исходя из этого, мы можем понять, что через пять миллиардов лет Солнце истощит свои запасы, обратится красным гигантом, и мы все умрем. — Что ты несешь? — шепотом интересуюсь я, на что таким же шепотом Беллз отвечает: — Я несу людям счастье. — Вещая о том, что мы все умрем? — Блять, да какая тебе разница, о чем я вещаю? Ты собираешься жить пять миллиардов лет? — качаю головой. — Тогда внимай и делай одухотворенное лицо. Она все равно уйдет через пятнадцать минут. Этот момент не заставляет себя долго ждать. Часов в одиннадцать, когда мы уже успели перетереть религиозные проблемы и конфликты «Ромео и Джульетты», миссис Беллами впархивает в комнату, как бабочка, и произносит в пространство, позванивая ключами: — Думаю, общий язык вы найдете, детки. А я пойду… куда-нибудь. Мы прощаемся, раздается хлопок двери, и Мэтт мгновенно стирает с физиономии это профессорское выражение. Нужно сказать, что таким видеть его мне гораздо приятнее, потому что иначе я чувствую себя беспросветным идиотом. Блондинка, что с меня взять. — Ее еще долго не будет, поэтому начинаем бурно радоваться жизни! — заявляет он, переваливает все учебники, которые мы так и не открыли, на журнальный столик и извлекает из-за дивана полупустую бутылку какого-то бурбона. Отхлебывает, морщится. — Фу, гадость какая. Надо было давно вылить. Отнимаю у него посудину, принюхиваюсь: ничем не лучше виски — такой же спирт, разбавленный микстурой от кашля. Да и на вкус ничем не лучше — плоско, неинтересно. — Я туда воды подливал, — признается Мэтт, когда я с трудом сглатываю и отставляю напиток в сторону. — Иначе уже давно было бы видно, что я к ней присасывался. — Лучше бы было видно. Я такой мерзости отродясь не пил. — Ну и не пей, — он делает еще несколько глотков, вытирает рот рукавом и выбирается куда-то в коридор. Оттуда раздается шум выдвигаемых ящиков комода, не очень довольные возгласы Беллза… Неужели страдает нарциссизмом и любуется собой в зеркало? Судя по тому, что он начинает жаловаться мне на проблемную кожу и прочие подростковые проблемы, — да. — Хм… Прыщ на носу. Аккурат на кончике. В меня кто-то влюбился, по ходу, — задумчиво произносит Мэтт из-за поворота. Едва удерживаюсь от того, чтобы не посмеяться над его физиологией, запаздывающей на добрую пару лет. — Может, у тебя есть еще что-нибудь? Менее мерзкое? — громко спрашиваю я. Из коридора высовывается до омерзения милая мордочка, неумело перемазанная красной помадой. — Вы собираетесь пить, мистер Ховард? А не рано ли? — высоким голосом, с интонацией, напоминающей одновременно нашу классную и его маман, интересуется Беллз. — Почему вы не в школе? — Мы готовимся к экзаменам, миссис Беллами, правда, пока не очень успешно. — Почему? — Потому что человек, который обещал меня поднатаскать, напился и сбежал, оставив меня у разбитого корыта. Беллз хихикает, смущенно прикрыв рот рукой. У него так и не получилось избавиться от этого глупого комплекса, преследующего его с самого раннего детства: неровные зубы. Как следствие — он всегда смущается и жмется, когда смеется, а у меня отчего-то язык не поворачивается сказать, что ему это идет, как никому другому. — Тогда вас буду учить я, — заявляет он и садится рядом; совсем близко. Мне кажется, что я почти могу почувствовать его дыхание. — Чему вы можете научить меня? — нарочито удивленно спрашиваю я, не в силах оторвать взгляд от неровно накрашенных губ, которые тот кривит в ухмылке и то и дело покусывает. Не понимаю, как он может иметь такое влияние надо мной — он ведь всего лишь неумело размалеванный пацан, ребенок, хрупкий, субтильный, скромный и задолбанный всем окружающим. — Я не думаю, что мои родители одобрят вашу кандидатуру как педагога. Вы выглядите… не слишком подобающим образом. — Но ты ведь им не скажешь? — Мэтт понижает голос, так что мне приходится наклониться ниже, чтобы слышать его. Он опускает ресницы, как непорочная девственница, в очередной раз пробегает языком по губам, мило морщится. — Это останется нашим грязным маленьким секретом. Неожиданно пересыхает в горле. Тяжело сглатываю. Хочется расстегнуть пару верхних пуговиц на рубашке, отвести взгляд, посмотреть в окно, заглянуть в учебник по физике, по литературе, по биологии… нет. Никакой биологии. Что угодно, только бы не видеть, как на его щеках играет румянец, но совсем не смущенный — Беллз самым наглым образом играет со мной, словно может знать, какая реакция за всем этим последует, будто ему нравится доводить меня, это откровенное издевательство, но отчего же меня так это привлекает?.. Все это больше похоже на занимательную анатомию. На ее практическую часть. Он подвигается еще на миллиметр ближе — теперь мы в таком положении, когда малейшее движение перетекает в соприкосновение губами. Пальцы невольно сжимаются на колене; молюсь, чтобы кто-нибудь пришел, позвонил в дверь и отвлек нас, но чуда не происходит. Может быть, стоит найти предлог соскочить с дивана, сунуть голову под холодную воду, а затем свалить домой и лечь спать, чтобы сегодня никто меня не достал. Но что-то мешает мне это сделать. Мигает свет; от неожиданности Мэтт вздрагивает и замирает: он явно не рассчитывал на предательское электричество, которое заставит его дернуться и преодолеть оставшийся миллиметр расстояния. Слышно его резко сбившееся дыхание, кожа его губ — стянутая, потрескавшаяся, искусанная и обветренная. На шее под пальцами дико бьется пульс, когда я придерживаю его подбородок и не позволяю отстраниться. Черт. Кажется, джинсы сейчас лопнут на хрен. Как бы отделаться так, чтобы он не заметил?.. — Не бойся, — непонятно к чему шепчу я, но он не может этого слышать — скорее ощущать вибрацию воздушных потоков. — Ты ебанут, но мы подружимся. — Будем искать общий язык, — Мэтт рассеянно улыбается; осторожно провожу языком по его губам. По ощущениям странно — сухо; необычно. Словно кожа неживая. Целую его, стараясь не думать о том, что вся эта гадость размазывается по моему лицу. Сначала немного, только по контуру, затем расползаясь нечетким ореолом — вместе с тем, как он пускает меня глубже, раскрывает рот шире и крепко зажмуривается, чтобы мирские вещи не отвлекали и не рассеивали его внимание. Какое-то время спустя Беллз смелеет, чувствуя, что я не отталкиваю его — наоборот, всячески поддерживаю. Его рука переползает на мое колено, он сжимает пальцы, поднимается немного выше. Моя ладонь ложится сверху на его с одной целью — не пустить дальше, не позволить почувствовать это напряжение в джинсах, не дать осознать, что для меня это не шутки комического юмора… Некоторое время слышна только возня и шумное дыхание, правда, я так и не могу разобраться — мое или его. Мои пальцы в волосах за его ухом, он покусывает мой язык, пытаясь оплести его своим, и крышу рвет лишь от одного только этого ритма. Он явно знает, что вытворяет, наслаждается этим и совсем не смущается от того, как это выглядит на самом деле. Живущие в животе бабочки слабо дрыгают крылышками. В какой-то момент Мэтт привстает, не отрываясь от меня, перекидывает через меня колено и устраивается сверху, наваливаясь всем своим небольшим весом. Приятная теплая тяжесть, дикое трение, надеюсь, он его не чувствует, потому что он сам ровным счетом никак не реагирует на происходящее в том самом смысле. Пальцы Беллза сжимаются на моем пульсе, некоторое время он еще крепится, затем опускается на шею, прижимается к нему губами — получить мне вечером дома очередную порцию вопросов, как зовут мою новую подружку и почему она имеет право оставлять на мне следы своих зубов. Блять, да по хер. Сейчас для меня имеют значения только собственные руки, придерживающие его бедра, и его губы, вытворяющие с моей шеей нечто невероятное, что заставляет сердце пускаться в неритмичный пляс. Даже несмотря на то что он основательно присосался к бутылке, он совсем не пьян. Становится хуже, когда его тонкие пальцы перебираются куда-то на живот, а оттуда — и на пояс джинсов. Он заинтересованно выглядывает из-под ресниц, затем осторожно, чтобы не спровоцировать мой отказ, начинает вытаскивать пуговицу из петельки. Кажется, что этот насос, последние несколько минут разгоняющий по венам стремительно сгорающий кислород, перебирается в горло и перекрывает дыхание. Глаза невольно распахиваются. Хватаю Мэтта за руки. — Что… что ты делаешь? — срывающимся шепотом, в котором отчетливо слышна тихая паника, спрашиваю я, а он лишь улыбается. Этому человеку все как с гуся вода. — Мне интересно. Не возражаешь? Не могу привести ни одного аргумента в качестве отказа, да уже и поздно — его рука медленно, но верно забирается под пояс, отрезая все пути к отступлению нам обоим. Свет мигает снова, но на этот раз выключается уже насовсем. Кажется, что все погасшее электричество на секунду оказывается во мне. По позвоночнику пробегают острые искры. Язык прилипает к небу, все горло намертво ссыхается, и моего «нет» он не слышит, а я не знаю, смог ли я пересилить себя и сказать это. Он осторожно слезает с меня и опускается на колени — точно так же, как два года назад, тогда, в ванной своей бабушки, когда я подумал о том, что он явно намеревается сделать сейчас. Беллз морщится и тихо ругается сквозь зубы, когда пол и жесткая ткань елозят по сбитым и разодранным коленям: пару дней назад нам приспичило погонять в футбол. Тогда Мэтт заработал своей команде сразу двадцать бонусных очков, запулив мяч так, что тот оказался аккурат в реке, а сам Беллз пару метров хорошенько проехался на коленях по каменистой земле. Остаток вечера я подшучивал над ним, интересуясь, где и перед кем он так усердно стоял на коленях, за что неизменно получал подзатыльники и убийственные взгляды в свою сторону. Но теперь мне не до смеха. Мэтт упорно пытается стянуть с меня штаны, объясняя это тем, что ему снова интересно, а я — безвольная тренировочная груша, бесхребетная тряпка, с которой можно проделывать все, что душе угодно, потому что она не может отказать. Возникает мысль засветить ему коленом в нос или подбородок, натянуть шмотки обратно и свалить ко всем хренам, чтобы не напороть того, о чем потом мы оба страшно пожалеем. Уже второй раз за вечер. Но поздно, потому что я осознаю, что чувствую губы Беллза, его рот, а затем сразу же чуть ли не горло. Это чувство горячей тесноты заставляет громко застонать, откинуть голову на спинку дивана и с силой сжать пальцы на его плече, пока он примеряется, прислушивается к собственным ощущениям и пытается найти оптимальный для себя ритм путем маятникообразных движений головой. Он двигается медленно, осторожно, явно боясь сделать больно мне и задохнуться самому, но, если бы он только знал, насколько сильно заводят одни только его неумелые, неопытные движения… — Это… это гнусно… — пытаюсь остановить его, но сжимающиеся и разжимающиеся в его волосах пальцы так и твердят обратное. — Аморально… Ненормально… Не по-дружески, наконец… Мэтт поднимает голову — на какой-то момент становится пусто — и пару раз хлопает ресницами. — Блять, да заткнись ты. Он снова наклоняется, и все слова, которые могли бы последовать далее, застревают склизким комом в горле, так и не увидев большой свет. По телу одна дрожь пробегает за другой, возникает непреодолимое желание с силой вцепится в его волосы и помочь сделать то, чего он так хотел — не все же время ему ходить вокруг да около? — но рука не поднимается, и мне остается лишь скользить пальцами по его шее и перебирать ими влажные пряди его волос. За последнее время они очень отросли, теперь они мягко щекочут кончиками мой оголенный живот — чувствительный, совсем как высоковольтные провода, — заставляя напрягаться мышцы пресса. Это кажется дико неправильным, но слишком долго мне пришлось ждать, чтобы теперь я смог взять над собой верх и добровольно оттолкнуть Мэтта. Он ведь старается, пусть даже пока только для себя. Его движения становятся более уверенными и раскованными, но в какой-то момент он цепляет меня зубами и замирает, хотя все более, чем в порядке. Стараюсь не смотреть на него, закрывать глаза, упираться ими куда-нибудь в потолок, но эта тонкая, изящная фигурка так и привлекает взгляд: даже сейчас ему удается оставаться таким же милым, как и обычно, хрупким, беззащитным. У него неприлично худые и острые плечи, лопатки, точно обломки крыльев, заметно торчат даже из одежды, скуластое лицо уткнуто куда-то в мои колени, но голова продолжает ритмично двигаться, а мои пальцы сжимаются на его затылке и направляют движения так, как мне это нравится. Пусть это эксперимент — довольно грязный эксперимент — и он ровным счетом ничего не значит, я хочу получить от него все. Мэтт немного осваивается, приноравливается, прислушивается теперь больше к моим ощущениям, чем к своим: к тому, как меня сотрясает дрожь, стоит ему сжать губы; к тому, как пальцы вздрагивают и глубже зарываются в его волосы, когда он подключает язык; к этим вздохам разочарования, если вдруг он останавливается. Кусаю губы, чтобы не стонать громко, но этого все равно никто не может услышать. Кожу лица стягивает — нужно будет хорошенько отмыть с себя всю помаду, оттереть ее мылом, ощущение омерзительное. Не понимаю, как Беллзу может это нравиться? Хотя зачем я спрашиваю. Ему нравится все то, что другой — нормальный — мужик посчитал бы ненормальным. Мэтт сильнее обхватывает меня губами и пускает в ход язык, отчего все остаточные мысли испаряются в неведомом направлении. У него это точно в первый раз? Если да, то учится он с завидной скоростью. Я почти уверен, что это больше никогда не повторится. Он удовлетворит свое нездоровое любопытство — вместе со мной — и забудет, как забывал все, начиная с пятнадцати лет. Я также почти уверен, что так не может больше ни одна, даже самая опытная шлюха. Беллз выглядывает из-под ресниц, внимательно рассматривает произведенное впечатление, которое, судя по ярко-синим огням в его глазах, по-настоящему его радует, и он по-прежнему напоминает ангела. Сверху на него открывается прекрасный вид, хочется протолкнуться поглубже в его рот — так, только чтобы не задушить. Он смешно втягивает щеки, будто делает глубокую затяжку сигаретным дымом; становится тесно. Покрепче сжимаю его волосы, делаю несколько осторожных толчков бедрами вперед; протестующе мычит, но вибрации задней стенки его горла добавляют последний штрих. Кажется, я больше не могу сдерживаться. — Мэтт… Эй, Мэтт… — снова закусываю губу. Почти до крови. Он приподнимает голову и смотрит на меня своими большими глазищами, такими чистыми, незамутненными. — Я… сейчас… хватит… Но он и не думает отстраняться. Только вдыхает побольше воздуха — и умудряется сделать это ртом; от колебаний прохладного кислорода на горячей коже хочется кричать — замирает, уже даже не протестуя тому, что обеими руками я с силой надавливаю на его затылок, выжидает несколько секунд, а затем резко отстраняется и хватает ртом воздух. Блять. Блять, блять, блять. Кажется, он задыхается. Беллз заходится в приступе кашля, напоминающем астматический, оседает на пол, хватается за горло, прикрывая рот ладонью. Он пытается сделать мощное глотательное движение, но его сотрясает очередная судорога. В горле что-то булькает — мне даже страшно подумать, что это может быть, хотя мы оба знаем верный ответ. Черт, я же предупреждал его, давал время отстраниться и, может быть, закончить рукой… В первый раз ни у кого не может получиться идеально. Теперь придется расплачиваться. Наклоняюсь ближе, провожу кончиками пальцев по его щеке. Он стирает с ресниц выступившие на глаза слезы, делает глубокий вдох, снова сглатывает. Даже не морщится, что поразительно — представляю, как это может быть на вкус. — Ты как, в порядке? — Да, в полном. Мэтт опускается рядом со мной на диван, с легкостью приводит в порядок дыхание, вытирает рукавом уголок рта — на светлой ткани остаются красные с белым разводы; снова глотает. Не могу отвести взгляд от его сокращающегося горла. Ощущения по-прежнему слишком сильны, это какое-то невероятное облегчение, наступившее через два года напряжения и постоянного ожидания; это приятно и спокойно, свободно. Сидим в тишине, пока я ловлю отзвуки прошедшего оргазма, Беллз как ни в чем не бывало смотрит в окно. Поражает спокойствие этого человека — интересно, он так же поведет себя, когда наступит Апокалипсис? — Солнце так тепло светит, — от удовольствия он даже зажмуривается, похожий на сытого кота, объевшегося сметаны. Сметаны? Блять. — Как ты можешь думать о солнце в такой момент? — пораженно охаю я, а он удивленно смотрит на меня и поднимает бровь. — Ну я же тебе ничего не откусил? — И на том спасибо. Эксперимент, надо признать, удался на славу. — Тебе понравилось, да? — Это непостижимо, твою мать! Мэтт робко улыбается. Сейчас он похож на клоуна — с этим его теперь уже ярко-розовым пятном, доходящим до самых ушей. Действительно, непостижимо. Рядом со мной сидит сама невинность во плоти, только что из испытательского интереса вытворившая со мной такое, чего прежде не делал еще никто. Как бы только не одумался пару дней спустя да сам не пожалел. Курить хочется невыносимо. * На следующий день мы снисходим до того, чтобы завести будильники и явиться в наше учебное заведение всея Тинмута вовремя. За вчерашние сутки ничего особого не произошло… Если говорить о том, что происходило за пределами небольшой гостиной Мэтта. Блять. В общих словах нас вводят в курс дела, из которого выясняется, что отсутствия наших светлых и одухотворенных лиц никто даже не хватился, поэтому можно будет сделать удивленные глаза и внушить всем вместе и каждому по отдельности, что мы присутствовали абсолютно на всех уроках, просто в кои-то веки прилично себя вели, поэтому нас никто не заметил. Однако после последнего звонка, когда долгожданная свобода находится так близко, буквально маячит за спинами, нас поджидает весьма неприятный сюрприз. Сюрприз по имени Джей. — Я все знаю, — раздается откуда-то сбоку; перед глазами возникает довольная физиономия бывшего согруппника и нынешнего полуприятеля-полуврага. Он отволакивает нас куда-то за поворот, чтобы хлынувший поток учащихся всех возрастов не сбил нас с ног, скрещивает на груди руки и пытливо смотрит на нас, словно ожидает сенсационного признания. Переглядываемся с Мэттом; он облизывает губы. — Что, прости? — переспрашиваю я, хотя шею неприятно покалывает морозцем. — Все знаю. Я вчера все видел. — Что видел? — Все видел. — Нет, я так не играю, — заявляет Беллз и делает попытку уйти, на что в ответ получает: — Хреново ты сосешь, Мэтт. Сердце пропускает удар, затем второй. Ладони мгновенно потеют, хочется вытереть их о джинсы, но нельзя и глазом моргнуть — нужно сделать непринужденное лицо и тонко, виртуозно отнекаться, как и всегда в щекотливых ситуациях. Это будет сложно; краем глаза вижу, как его — Беллза — лицо в одно мгновение приобретает белый оттенок, словно его пару дней назад выкопали на кладбище. Нужно срочно спасать ситуацию. — Я бы так не сказал, — нарочито лениво и скучающе зеваю я, но Мэтт отчего-то заметно оживляется. — А ты можешь лучше, можешь, да? — уголок губ Джея против его воли ползет вниз, что придает ему сходство с медленно плавящейся восковой фигурой. — Так пойдем с нами! Мы никуда не спешим, а ты покажешь мастер-класс, заодно меня научишь. Я думаю, Доминик против не будет, если мы на время попросим его выступить в роли нашего подопытного кролика? — Не будет, — соглашаюсь я. Первый приступ паники начинает медленно проходить, второй пока только зарождается где-то на задворках сознания. Думаю, уж лучше бы нас предки спалили, сидящих на полу среди облака зеленоватого дыма от травы и обнимающихся с ящиком водки, чем это. Мэтт еще додумался надеть сегодня розовую майку, юный гений. Все складывается охуенно донельзя. — Пидоры! — убежденно заявляет Джей; медленно соображаю, что можно ответить на столь резкий выпад, однако Беллзу есть, что сказать. Его голос приобретает хладнокровную, металлическую нотку, которой я никогда прежде не слышал, пробирает гордость за своего задохлика. Он тянет слова так, словно общается с умственно отсталым, на какой-то момент кажется, что бояться больше нечего: он все разрулит. — Аргументов в наш адрес больше нет? Отлично. Пойдем, Доминик, нас ждут еще великие дела. Лысого погоняем… ой, я хотел сказать, мяч. Или пива того… пососем. Заходимся в беззвучном ржаче — в основном, из-за того, что лицо «обвинителя» приобретает выражение принцессы, наевшейся тухлых яиц и вдобавок к тому «счастью» — попавшей на работу уборщицей в общественный туалет, в котором побывало сто человек, но нет воды и освежителей воздуха. Разворачиваемся, надеясь под шумок произведенного впечатления благополучно слинять, однако разговор, по всей видимости, еще не закончен. — Но… — Какого хрена ты забыл под окнами моего дома в учебное время? — Мэтт понижает голос, который теперь похож на змеиное шипение — он всегда так делает, когда злится по-настоящему; его глаза прищурены, наверное, я бы струсил на месте нашего храброго портняжки. — Надеялся нарыть компромат на тех, кто лишил тебя всемирной славы? Возжелал бесплатной порнушки, надеясь сэкономить? Надеюсь, тебе понравилось! Или, быть может, захотел найти приключений на собственную задницу? — Я… Беллз делает микроскопический шаг вперед, наклоняется немного ниже, указательным пальцем манит к себе незадачливого сыщика, а когда тот наклоняется и прислушивается к тихому-тихому голосу, так и вибрирующему яростью и негативом, убийственно заканчивает: — Тогда тащи свой тощий зад сегодня к нам, и мы устроим тебе такое веселье, что две недели не сможешь ходить, глотать, ни одной рукой держать ручку, а потом еще два года будешь посещать всех без исключения врачей, надеясь, что пидорские радости вроде сифилиса пощадят тебя и обойдут стороной. А теперь брысь с дороги! Наслаждаясь произведенным эффектом, непринужденно спрыгиваем со ступенек и направляемся куда-то в сторону чьего-нибудь дома. Мэтт игриво щипает меня за задницу, мы снова сгибаемся в три погибели от истерики — стоит только представить охеревшее лицо преисполненного омерзением одноклассника, как все волнения проходят сами собой. Беллз говорит, что никакого компромата на нас нарыть нельзя: пусть даже будут фотки, делать их приходилось тихо, без вспышки, теряясь среди колких кустов, в то время как в комнате царил полумрак. Нужно отметить, что свет отключили очень вовремя. Но все равно, стоит нам только зайти за угол и избавиться от навязчивого ощущения горящего взгляда между лопаток, он глубоко вдыхает несколько раз, зажмуривается, затем встряхивает головой, будто отгоняя какие-то мысли и безмолвную панику. — Охуеть, — запрыгивая на детскую качель, изрекает Мэтт. Его голос вздрагивает; становится понятно, что тотальный пофигизм, которым он так и сверкал последние несколько минут, — результат долгих и упорных тренировок. Я никак не могу поверить в то, что настолько щекотливый случай смог бы оставить кого-то равнодушным. — Я уж думал, не выкрутимся. — Угу, — только и получается выдохнуть. Сажусь рядом, легко отталкиваюсь ногами от земли. Несмазанное железо громко скрежещет, от неприятного звука сводит зубы. Наконец-то можно спокойно отдышаться и вытереть едва трясущиеся руки. Так и параноиком стать недолго. Закуриваю, выдерживаю театральную паузу, пока Мэтт отнимает у меня сигарету и делает пару затяжек, затем отбираю взад и больше не даю — нервы нервами, а о голосе забывать никак нельзя. Сидим молча пару минут, потом он продолжает: — Но как он мог это видеть? Чтобы заглянуть в нашу гостиную, нужно обойти дом, пробраться сквозь заросли какой-то колючей гадости и хорошенько вытянуть шею, чтобы различить хоть что-нибудь. Откуда он вообще мог что-нибудь знать?! — Не знаю, — задумчиво кручу сигарету в руках, с нее осыпается пепел. — Да и какая теперь разница? Все ведь хорошо закончилось. — Ага. Двойным инфарктом. Я едва не ебанулся умом. — Не ты один. — Ладно, по хуй, — Мэтт поднимает голову и смотрит в серое небо. — Все равно нам осталось домучиться пару месяцев, отсидеть выпускной — и аста ла виста, бэйбис, мы пойдем своим путем, полным телок, бухла, вдохновляющей гадости вроде травы и галлюциногенных грибочков и славы, трубящей о нас на каждом углу. А пока нужно запомнить, что в следующий раз необходимо конспирироваться лучше. Давлюсь дымом, удивленно смотрю на него: он что, шутит? Судя по серьезному лицу — нет; у него твердый, уверенный голос. Кто знает, что придет в голову этому человеку в следующий раз? Никто. Наверное, даже ему самому неподвластен собственный разум. Да и будет ли этот следующий раз вообще?