Лента в твоих волосах

Девочка влюбилась в море Оно звало ее за собой Солнце освещало тропою Путь овеянный мглой

Поверхность реки казалась огромным слитком серебра из-за серых облаков, или отполированным зеркалом: в ней все отражалось до мельчайших деталей. И лишь ветер да ветви стоящей неподалеку плакучей ивы иногда нарушали необычное спокойствие водной глади. Здесь все было тихо, но через несколько десятков шагов река резко уходила вниз, стремительно несясь по камням. Серафима мыслями постоянно возвращалась к страшному, но при этом убаюкивающему шуму воды, которая бьётся об острые камни, словно птица в клетке. Если на ее мольбу не дадут ответ, она найдет покой в волнах. Было слишком тихо, даже птицы не пели в предрассветных лучах, и немного страшно. Благо хоть не пошла в сумерках, как учила ее нянька Марья, когда нечисть водная из-под своих камней вылезает, да пугает народ. Но сейчас вряд ли кто откликнется на ее зов: утро да день - время людей. И тогда только к обрыву ей и дорога. Русалки во всех сказках были своенравны, но за определенную цену могли исполнить любое пожелание. А если нет, посылали к колдуну, что живёт за лесом, но к нему Серафима не рискнула идти сразу: не хотелось душу потерять, а то в деревне про него страшные вещи сказывали. Мол, детей крадет, да душами питается, с нечистью водится, Сварожичу¹ поклоняется, отчего деревня пару лет назад горела - он наслал на них беду, ибо в лес его повадились ходить да деревья рубить. Говорили, будто он сам - нечисть, но были ещё в деревне люди, помнящие его приход в эти края. Но облик его давно уж, почти магическим образом, стёрся из людской памяти. Некоторые описывали его как нелюдимого старика с длинной седой бородой; кто то утверждал, что колдун - юноша молодой, да так хорош собой, что тогда всем девкам он люб был, да не приглянулась ни одна ему. Из за этого позже и пошли слухи, что в конце концов взял он себе в жены не то мавку, не то духа лесного. А Серафиму с детства научали к лесу за рекой не подходить, а то действительно украдёт. Теперь же она не только запрет покойной матушки нарушает, но и сделку с нечистой силой заключить желает. Ждать на берегу до ночи не хотелось: нянька начнет волноваться, а слушать от Марьи, что "за тобой, за поскакушкой огненной, не уследить, а если папенька твой узнает, что за пределы терема выходила?", совсем не хотелось, как и разочаровывать ее. С сердцем у нее совсем худо стало, жалко было наставницу да подругу. Но и себя тоже жалко, душу да грудь, будто дикий зверь когтями, боль и слезы дерут, ни спать ни есть не дают. Поэтому Серафима на берегу и сидит, в реку прозрачную заглядывает, да склоняется так, что коса рыжая, цвета языков огня в печке, едва воды не касается. Но русалки на глубине да под камнями прячутся, мольбы ее не слышат, слез не видят. Зато песни да сказки любят, в речке скучно, тихо.

В доме все переменилося! По мне окошко запечалилось. Все стеколка затуманились: Не видать да свету белого Под косивчатым окошечком!

Едва слышно пропела Серафима, авось услышат, придут, помогут. Голос чистый, звонкий, как вода в роднике, эхом разливался над рекой, будто кто-то с другого конца вторил ей. Тут же тихо, выдавая себя лишь шелестом листьев, от ивы отделился темный силуэт. И лишь одного взгляда на него хватило, чтоб Серафима сейчас же подпрыгнула на камне, едва кубарем не скатившись в воду. — Вроде не на болоте живу, в соседях моих выпи не числятся, тогда кто же воет да спать не даёт? — Нечисть прищурила горящие янтарем глаза, разглядывая незванную гостью. — А, ясно. Ну, Серафима, дочь князя Разумовского, что привело тебя сюда? Серафима завороженно разглядывала, да насмотреться не могла на черные перья, обрамляющие фигуру девушки, смоляные крылья и такие яркие волосы, что казалось, будто пламя танцует на голове нечисти, горящими каплями и волнами спускаясь на плечи и грудь. — Не дочь я ему, сирота я, — прошептала в ответ девушка. — Но это все же звучит лучше "Серафимы, дочери русалки или другого духа лесного", — пожала плечами птица. Серафима задумалась. Она так долго ждала этого момента, когда падут оковы, но едва увидела духа лесного, как в душе поселились сомнения. Но бросать начатое уже было поздно. — Просьба моя такова: отец меня под венец отдать хочет за воина-богатыря, да не люб он мне совсем. Груб, жесток, но отец непреклонен. В конце недели свадьбу играем... — А тебе другой приглянулся? Какой нибудь Васька-кузнец? — Существо хитро улыбнулось. — Никто мне не приглянулся из нашей, да и из соседних деревень, — щеки девушки тут же вспыхнули алым, стоило ей чуть повысить тон. — Не хочу замуж, не хочу всю жизнь, как птица, в клетке провести, на волю хочется. Да только бежать некуда. — Как же некуда? — ответила спустя минуту тяжёлых дум птица. Черный палец, оканчивающийся острым когтем, указывал в даль. — В лес люди уже много лет боятся заглядывать, там во век не сыщут, да и не будут. А коль станут, так мы тропинки да дорожки переменим, что век они плутать будут. — Так в лесу же колдун, да и кто ты, раз так хочешь помочь? На русалку не похожа. Мавка, иль Гамаюн, птица вещая? Или какая другая лесная нечисть? — Я Птица, дух леса и огня. Можешь считать меня берегиней², особой разницы нет. Приглянулась ты мне, Серафима. А с колдуном договоримся, — подмигнула Птица, хитро и немного опасно улыбнувшись. Тут же блеснули, словно жемчуг, острые клычки во рту. — Хочешь, в жены потом тебя возьмёт, иль сестрой ему названной будешь. И с женихом твоим разберемся. Можешь хоть сию минуту бежать. — Нет, они будут искать, догонят, найдут, непременно найдут, — обречённо прошептала Серафима, склонив голову. Птица лишь закатила глаза. — Так убей их, — так легко предложила Птица. — Отрави, кинжалом пронзи сердца, отравленным кинжалом пронзи сердца. Выбор большой. Серафима колебалась. Одно дело сбежать со свадьбы, но совсем другое - убить жениха. Но если она этого не сделает, ее жизнь превратиться в ещё бо́льший кошмар. Птица довольно улыбнулась, шелестя крыльями, заметив в голубых глаз напротив решимость. — Хорошо. Но все имеет свою цену, и тебе тоже от меня что то нужно. У меня...я принесла свое приданное... — Серафима судорожно принялась доставать из складок белоснежного платья драгоценности. Сияющие в солнечных лучах золотые кольца и ожерелья водопадом хлынули на траву, а за ними и разноцветные камни. — Мне не нужно ни золото ни серебро, — взмахнула рукой Птица, хотя янтарные глаза ее тут же заблестели. — Мне нужна лишь голубая лента из твоих волос. А плату кровью ты заплатишь ночью. Серафима немного шокировано и чуть даже разочарованно быстро вытащила ленту из косы. Рыжие пряди тут же выбились из прически, разметавшись по плечам. Птица резко выхватила ленту из тонких пальцев девушки, бережно ее рассматривая. — Я буду ждать тебя на этом месте за час до полуночи.

• • •

Кровь с хлюпающим звуком лилась рекой на деревянный пол, окрашивая его алым, будто кто то рассыпал рубины да лепестки цветов, с каждым ударом кинжала, который непривычно легко лежал в руке. Она не будет страдать, ее не будут искать, она будет свободна, скоро ее не будет здесь. Никогда. Кинжал был спрятан в рукаве, когда она бежала прямо из окна. А из вещей - лишь жёлтая лента, прямо как глаза Птицы.

• • •

Избушка стояла совсем в глубине леса, их никто не тревожил без повода. Конечно, всегда находились гости: то кикимора зайдет, то ещё какая то нечисть забежит/залетит. Но только завидев острые когти Птицы, они очень быстро уходили. Серафиме в лесу жилось хорошо, тихо, только зимой холодно, но тогда Птица перебиралась к ней на печь, согревая, обнимая мягкими крыльями. А иногда они ходили в соседнюю деревню - порой Серафима все же скучала по людям, но больше по праздникам. И все же люди в ее деревне были неправы как минимум в одном утверждении насчёт жителя леса - не колдун это был, а колдунья с красивыми черными крыльями. Теперь в избушке в лесу их жило двое.

I'm in love with a fairytale Even though it hurts 'Cause I don't care if I lose my mind I'm already cursed