Давай убежим с тобой в лес

      I       Мария переехала в дом резной деревянный к мачехе с отцом. Влюбился, дурак, в волоокую деву. Стоял да краснел:       — Не в силах моих, — сказал. За руку взял — кривого сустава на пальце безымянном не признал*.       И она хороша, кошка драная, крутится, крутится. Пирогом да медком привязала к себе медведя большого, силой которого папа полон. А Мария — что чужая — то:       — Лучше уйди. Ты работу мою ненавистью можешь своей увести.       Опять в замешательстве.       — Что я, прости? — Глядь — в огне уже пляшут змеи-дружки, изрыгая вон угольки.       Так день проходит, второй вот идёт. Папочка в город, а ведьма в изворот:       — Давай убежим с тобой в лес, подружка? Была я груба, извиниться мне нужно. Покажу поляну для пьес, где фей услыхать смертным можно.       — Нет, мачеха. Не пойду я с тобою. Боюсь, не останусь живою, если одной пройдём мы тропою.       — Давай прогуляемся в лес? — просит первая снова. — Нас обнимет он гривой зелёной, а я расскажу тебе дело моё, колдовское. Про травы в котлах и оленьи рога на головах. Может, станешь моей ученицей?       — Нет. Не хочу, ведьма, с чёртом родниться. Учиться не стану, я папу дождаться желаю. Иначе быстро себя потеряю. Не буду сестрой тебе, рыжевласка, и отца не отдам тебе, мерзавка.       — Хорошо, Мария. Но ведь ему мы не скажем?       — Не скажем. — Девушка садится у оконца в платье. Локоны русые завиты как у матери.       «Не дам».       «Изведу».       Думают жадные.       Но, как опустится небо, отец вернётся поздно, и мачеха на шею прыгнет ему несерьёзно. В губы слюняво целуя, падчерице превосходство втолкуя. Та встанет у лестницы гордо. Не позволит слезе упасть. Подло молодая жена играет. Властью над мужчиной как хвостом виляет. А тот и не ведает, что сознание, рукою грязной сотканное, пожёванное, в его голову вложенное, забирает у Марии отца. Такое же забрало и мать.       — Только попробуй между нами встать.       — Тогда не сердись на меня, стерва. Уведу его обратно, верь мне.       — Попробуй, — шипит негодяйка, и в комнату тянет. — Шагай-ка, подружка, на свой чердачок.       «Может, получится вздремнуть тебе часок. До рассвета не много осталось, а там — забудет он про тебя, вкусивши меня сполна».       И правда, Мария уснёт под крышей пологой на кровать прилёгши, в подушку утопши. Но сон будет плох. Ой, плох в последнюю ночь апрельскую*, когда ведьмы и духи дерзкие спешат на праздник бесчестия. А проснётся та за полночь, посмотрит повыше:       — Прочь!       Но поздно. Светлячками мерцают, песню феи начинают. Звонкую, волшебную, на поступки дурные смелую. Мария из-под одеяла вылезает, туфли с застёжками медленно надевает. Музыка крепчает, завлекает, за собою подгоняет. И ведьма-шутница дверь открывает:       — Давай убежим с тобой в лес, подружка? В нём сейчас ночь-чернушка. Да, и хороводов полна опушка.       — Так идём же, любушка?       Ведьма посмеивается:       «Так-то, голубушка».       И она спешит, за порог переступает. Сквозь леса размах в кольце фей и флейты гласах к ведьминому кругу* в серебряных лучах ведёт девушку ведьма — о страх! Перед грибами её оставляет — феи на их шляпах замолкают. Мария громко восклицает, когда пелена с глаз пропадает:       — Ах ты, нечисть! — ругает. С рогами барана, косули и пальцами-палками. Ноги с копытами, тело всё как из коры вырезанное, крыло прозрачное, а лицо кривастое.              Вдруг мачеха в спину толкает падчерицу. Та падает за круг:       — Прощай. — Ушастая братия взрывается согласием. — Свободна!       Свободно и место её полюбовника, на торжество хозяином приглашённого. Потому, бежит ведьма к дому тому, где жить написано на роду, берёт мужа на метлу, да летит к сборищу.       — К каменному столу!       На стуле посреди лошадиного мяса и яств — в них нет ни соли, ни хлеба — восседает владыка бесовского банкета. Козла рога и чёрное рыло, ему поклонясь, докладывают горделиво: кому козни строят, а кого уже изжили. По окончанию — пляшут как «черти слюной облили» под звуки белого черепа. Вместо смычка — хвост или просто веточка.       II       Утро наступит и человек на горе* не заметит, что в месте пляски, где прыгала ведьма, травы высокой уж нету. Зато, в бесстыдном виде, на будто копытами потоптанной прогалине, лежит муж-любовник потасканный. Щёки синие, глаза весёлые, а рядом с ним женщина взрослая. Рыжая, курносая, нашедшая мужа себе хорошего.