Голубая жемчужина

      Защита Гусу Лань всегда считалась одной из самых надёжных, но даже с ней никто не смог понять, откуда на пороге ордена взялся ребёнок. Смотровые заклинатели заканчивали свой утренний обход и собирались вернуться к завтраку, как вдруг у ворот обнаружился свёрток, неприметный и неподвижный. На всякий случай вооружившись, они решили осмотреть находку, боясь, что там окажется нечто опасное, но внутри был лишь спящий ребёнок. Никто не видел, кем и откуда он был принесён, а рядом с ребёнком был лишь отрывок бумаги, на котором значились два иероглифа: Ваньинь.       Мальчика принесли к Лань Цижэню, потому что последние несколько лет к нему бегали по любому вопросу, ведь глава ордена отправился в добровольное уединение, больше похожее на заключение. Мужчина был удивлён, а имя ему ни о чём не говорило. К тому времени, когда заклинатели пришли к нему, мальчик успел проснуться и рассеянно рассматривал незнакомого человека над собой большими серыми глазами. Лань Цижэнь был удивлён, когда ребёнок не заплакал на всю округу, — и это же стало знаком, тронувшим его сердце. Он знал, что пожалеет об этом решении, потому что следить за двумя племянниками было уже непросто, а тут ребёнок был явно младше. Пусть он был слишком взрослым, чтобы быть завёрнутым так плотно, но явно прошло не больше нескольких месяцев с тех пор, как у него прорезались зубы. Лань Цижэнь решил дать себе шанс отступить и сунул в свёрток палец, без труда держа маленькое тело на одной руке. Ребёнок сначала рассматривал незнакомый объект, от удивления приоткрыв рот и пустив слюну, однако он не выглядел напуганным. Более того, через минуту он попытался схватить Лань Цижэня, высвободив из-под ткани по-детски округлую, но пугающе худощавую ручку. Лань Цижэнь вздохнул, поняв, что пути назад нет.       — Добро пожаловать в Гусу, Лань Ваньинь.       Лань Хуань и Лань Чжань отнеслись к пополнению в своей семье с большим интересом. Лань Цижэнь даже удивился, когда Лань Хуань выразил особое стремление поближе посмотреть на их сводного младшего брата — обычно мальчик был более сдержан, привыкнув к тому, что ему надо следить за Лань Чжанем. Сам Лань Чжань сначала пытался играть отстранённость, однако не выдержал и тоже подошёл поближе, чтобы взглянуть на ребёнка в руках дяди. Лань Ваньинь рассматривал их с круглыми глазами и попытался улыбнуться, увидев направленную на него улыбку Лань Хуаня.       — Это Лань Ваньинь. Теперь он ваш младший брат, — сказал Лань Цижэнь наставительным тоном, и мальчик перевёл взгляд на него, услышав низкий голос.       — Откуда он? — спросил Лань Хуань, поразив мужчину недетской проницательностью.       — Это неважно. Отныне Гусу его дом, — ответил Лань Цижэнь.       К счастью, он достаточно долго заботился о своих племянниках, чтобы набить руку и не растеряться, когда к нему попал ещё один маленький ребёнок. Ваньинь был несложным в обиходе, вопреки страху, что он будет много кричать и капризничать, напуганный и сбитый с толку новой обстановкой. Но стоило ему увидеть или взять в руки кисточку с меча Лань Цижэня, как он мог затихнуть на долгие часы. Он уже умел самостоятельно передвигаться и даже подниматься на ноги, пусть ходьба ему ещё не подчинилась. Однако уже этого было достаточно Лань Цижэню, чтобы приставить к мальчику няню в своё отсутствие, дабы тот не залез куда не следовало, ещё не понимая, что большой мир не только интересный, но и также опасный. Присутствие малыша стало неплохим дополнением, и было легче отвлечь Лань Хуаня и Лань Чжаня (особенно его) от каверзных вопросов относительно судеб их родителей.       Лань Хуань, стоило ему лишь увидеть, как Ваньинь становится на ноги, загорелся идеей научить младшего брата ходить, чтобы того можно было брать с собой во двор. Закончилось это слезами с двух сторон, потому что уставший Ваньинь не желал подниматься с пола и даваться на руки, а Лань Хуань испугался того, что довёл его до слёз. Лань Чжань расплакался за компанию, и в итоге пришлось утешать всех троих.       На фоне маленького ребёнка племянники Лань Цижэня будто начали расти ещё быстрее, и ему начало казаться, что он не поспевает за течением времени. Вот недавно они отказывались отпускать его одежды, когда он уходил на совещания, а теперь они просились помочь с уходом за своим новым младшим братом. Проснувшаяся столь рано ответственность была хорошим знаком, но Лань Цижэнь всегда втайне боялся, что излишней строгостью отберёт у мальчиков детство, красок которого им и так недоставало. По крайней мере, они были довольны тем, что делали, и он мог спать спокойно, насколько это возможно с тремя детьми в доме.       Едва Лань Ваньинь научился ходить самостоятельно, его невозможно было поймать. Все предметы первичной важности пришлось переместить повыше от цепких детских ручек, а радости старших братьев не было предела. Лань Чжань начал говорить о нём во время своих встреч с матерью, хотя обычно больше слушал. Лань Хуань, которому пришло время учиться читать, делился новыми знаниями с Ваньинем, горьким путём выяснив, что книги тому стоит показывать издалека, так как мальчик ещё не понимал их ценность. Зато у него была очень яркая улыбка, и Лань Ваньинь не стеснялся показывать её миру. Он улыбался, когда ему удавалось схватить кончики налобной ленты Лань Цижэня; улыбался, когда Лань Хуань тайно приносил ему сладости; улыбался, когда Лань Чжань гладил его по голове. К такому сложно было не привыкнуть, и в какой-то момент Лань Цижэнь поймал себя на мысли, что не может представить день, когда мальчишек не было трое.       Самое страшное началось с того дня, когда Лань Ваньинь начал говорить. Он не был шумным ребёнком, беря пример со своих старших братьев, но чем больше он узнавал о мире, тем каверзнее становились вопросы.       — Дядя, почему старшие братья ходят повидаться с мамой, а я нет? — спросил он однажды, невинно смотря большими серыми глазами и хмурясь от того, как непривычно на лбу сидела лента с нарисованными на ней облаками.       Лань Цижэнь поражённо замер на месте, смотря на ребёнка так, будто у того в руках находился меч, который он занёс, чтобы безжалостно ранить. В каком-то смысле слова ранили даже больше, чем оружие — именно поэтому существовали правила, требующие осторожно с ними обращаться. Но Лань Ваньинь был ещё слишком мал, чтобы понимать их важность. Он знал, что ему нельзя выходить за пределы массивного двора, знал, что нельзя было беспокоить незнакомцев и отвлекать братьев, если те были заняты учёбой. Он без труда ложился спать и просыпался рано утром, даже перестал воротить нос от еды Гусу, поначалу пришедшейся ему не по вкусу. Однако Лань Ваньинь ещё не осознавал, насколько большой ущерб могли нанести простые по неосторожности сказанные слова. Он просто хотел знать, почему не может видеться с женщиной, которую Лань Чжань и Лань Хуань называют мамой. А Лань Цижэнь ещё не был готов к тому, чтобы вести этот разговор. Но правила запрещали утаивать важное, поэтому он со вздохом погладил мальчика по голове, думая, с чего же начать.       Как бы осторожно он ни старался преподнести информацию, сложно было просто взять и объяснить ребёнку, что у него нет матери, но детский разум Лань Ваньиня охотно прогнулся под тот факт, что его семья это дядя и два брата. Лань Цижэнь почувствовал бы себя легче, если бы ребёнок заплакал и принялся капризничать, но он настолько хорошо влился в семейство Лань, что лишь хмурился и молчал.       — Меня не прогонят, потому что у меня нет мамы? — спросил он с надеждой ребёнка, которого покинули уже раз, пусть он этого и не осознавал. Лань Цижэнь мог с мелодичной точностью услышать, как треснуло его сердце. Почему дети вокруг него были так хороши, но их судьба была слишком сложной, чтобы позволить им быть счастливыми?       — Никто не прогонит тебя. Ты часть клана Лань, — сказал он, неспособный звучать не строго. Но Ваньинь просиял от этих слов и будто бы вырос ещё на цунь. Каким-то образом он был похож на своих братьев.       — Можно обняться, дядя? Ваньинь хорошо себя вёл!       И как можно было отказать, когда детская улыбка столь чиста и невинна в своей неоспоримой честности? Лань Цижэнь мог быть строгим и непреклонным, но он тоже оставался человеком. Когда Лань Чжань и Лань Хуань вернулись, он обнял их тоже, чтобы все трое получали одинаковое количество ласки. Каждый раз, когда ему приходилось расстраивать их или наказывать в угоду воспитанию, Лань Цижэнь надеялся, что делает правильный выбор, ведь никто не учил его тому, как это делается, а книги зачастую порождали больше вопросов, чем давали ответов.       Он считал, что ему искренне повезло в том, что мальчики благополучно воспитывали себя сами. Лань Хуань задавал хороший пример, который брали младшие, стараясь соответствовать его уровню, пусть никто и не требовал этого, позволяя расти и развиваться по мере возможности. Даже будучи слишком маленьким, чтобы начать читать, Лань Ваньинь просил дать ему книгу и внимательно рассматривал иероглифы, будто понимал сокрытый в них смысл. Любой, кто назвал бы его подкидышем и чужим в клане, удостоился бы ледяного взгляда Лань Цижэня, отработанного десятками лет, потому что в некоторых отношениях мальчик проявлял себя лучше, чем кровные представители семьи Лань. А Лань Цижэнь не собирался отступать от своих решений: раз он взялся растить троих детей, то в каждого из них вложит всё, что может. Как бы это ни изматывало, как бы ни хотелось удалиться и окружить себя тишиной иногда, он терпеливо нёс это бремя и считал, что ему везёт, ведь дети позволяли делать это с относительной лёгкостью.       Сильным ударом для них стала смерть матери Лань Хуаня и Лань Чжаня. Мальчики были выбиты из колеи и сбиты с толку столь внезапным нарушением привычного порядка вещей. Лань Хуань попытался принять ситуацию со всей выдержкой, на которою был способен ребёнок его возраста, а вот Лань Чжаню пришлось куда сложнее — мальчик в итоге постепенно закрылся в себе и продолжал ходить к её дому, раз за разом ожидая, что родная рука откроет дверь ему навстречу. Однако чуда не случалось, и мальчик, больше походящий на тень, чах на глазах. Лань Цижэнь был в отчаянии и испытывал бессильную ярость по отношению к их отцу, чью роль он сейчас играл.       Пока братья Лань закрывались от мира, Лань Ваньинь носил свои эмоции у всех на виду. Он не мог грустить из-за женщины, которую не знал и не видел, но он знал, что братья любили её и ждали каждой их встречи с нетерпением. Ради этого они готовы были прилежно учиться и выполнять все задания без единой ошибки, чтобы обеспечить себе этот шанс на краткосрочное счастье. И вот оно было вырвано из протянутых детских ручек, а там, где должна была согревать родительская любовь, оказался лишь холод. И поэтому Лань Ваньинь плакал чуть ли не через день. Братья больше не играли с ним и почти не говорили, пусть Лань Хуань продолжал улыбаться, но это выглядело странно, будто он хотел, чтобы Ваньинь ушёл, и оставалось лишь улыбаться.       Не желая приносить проблемы и злить дядю (правила говорили не переживать без причины, ибо это нарушало концентрацию и внутренний покой), мальчик уходил во двор, где прятался под деревом или в кустах, чтобы выплакаться вволю, будто по возвращении Лань Цижэнь не замечал его красные припухшие глаза и текущий нос. От этого было не легче — он хотел быть опорой для детей, но не мог переступить определённые черты, и оставалось лишь безрезультатно пытаться исправить то, что было навсегда потеряно для этих детей. Лань Цижэнь долго медитировал в уединении, мысленно зачитывая правило за правилом, пока не остановился на одном из них: не вмешивайся в естественный ход вещей. Так он и решил поступить, однажды позволив Лань Хуаню «случайно» заметить плачущего Лань Ваньиня, сидевшего за деревом.       При виде плачущего младшего сводного брата в Лань Хуане что-то надломилось. Он сел на корточки и спросил, почему Ваньинь расстроен, однако мальчик будто испугался его появления и тут же попытался стереть слёзы.       — Я не буду плакать, только не прогоняй меня, — попросил он.       — Почему я буду прогонять тебя? — не понял Лань Хуань, не представляя, какие страшные картины могло рисовать детское воображение его брата.       — Я нарушил правило и плакал по пустякам, — честно признался Ваньинь, начав всхлипывать ещё сильнее, содрогаясь всем своим маленьким телом.       — Почему ты плачешь?       — Потому что старшим братьям грустно, но они не плачут, а я не такой. — Новый поток слёз хлынул по покрасневшим щекам, и промокший насквозь платок не мог его остановить. — Я не буду вам мешать, дядя сказал, что вам грустно из-за мамы, а она не моя.       Лань Хуань всё ещё не мог уцепиться за этот поток мыслей, но одно он понял ясно: Ваньинь чувствовал себя лишним и не хотел доставлять проблем, боясь, что его прогонят. В детстве они были так неразлучны, что чтобы найти одного, достаточно было найти любого другого. И вот с утра до ночи Лань Чжань сидел на коленях перед закрытой дверью, а Лань Хуань занимал всё своё время уроками, стремясь удалиться от страшной реальности. Они оба забыли о своём маленьком сводном брате, ненамеренно заставив его почувствовать себя ненужным.       Пусть Лань Ваньинь был уже слишком большим, чтобы можно было с лёгкостью носить его на руках, но и Лань Хуань не был обычным ребёнком. Неостановимый в своём стремлении творить добро, он сгрёб младшего брата в охапку и на себе понёс его туда, где беспрерывно сидел коленопреклонённый Лань Чжань. Услышав шаги, он обернулся, подумав, что дядя пришёл его проведать и попытаться уговорить вернуться, однако к своему удивлению обнаружил, что посетили его братья. Лань Чжань почти не думал о них последние дни, слишком глубоко тронутый случившимся несчастьем, поэтому внезапное их появление несколько сбило его с толку. Ещё больше сбило с толку то, что Ваньинь был на руках у старшего брата и упрямо прятал лицо у него в плече, будто не хотел показывать себя миру.       — Что случилось? — спросил он, когда Лань Хуань подошёл достаточно близко, не став опускать Ваньиня на землю. Тот и не вырывался.       — А-Инь чувствует себя одиноко. Он думает, что мы его бросили.       И без того бледное лицо Лань Чжаня стало похожим на снег, а глаза расширились в недоумении. Почему А-Инь думает, что они его бросили? С ужасом Лань Чжань понял, что он действительно не видел своих братьев слишком давно, уходя спозаранку и возвращаясь едва не перед комендантским часом. Он и не думал их бросать — просто надеялся, что мама откроет ему дверь ещё раз.       Когда Лань Хуань неловко перестроил Ваньиня в своих руках, чтобы лучше держать, Лань Чжань увидел, что мальчик был заплаканным донельзя. Он едва дышал, чтобы не начать всхлипывать снова, боясь, что вот тогда его точно оставят здесь одного.       Это был первый раз, когда Лань Чжань добровольно поднялся с колен и отвернулся от злосчастной двери, чтобы подойти к своим братьям.       — А-Инь, что случилось? Почему ты плачешь? — спросил он обеспокоенно, чувствуя, как у самого дрожат губы. Ему было холодно и грустно без мамы, так теперь и младший брат плачет, потому что они не уследили.       Мальчик принялся вертеть головой, пару раз ударив Лань Хуаня по лицу коротким хвостиком.       — Я не плачу! Я не буду мешать, когда братьям грустно! — сказал он так, будто отдал приказ себе, а не ответил на вопрос.       Лань Чжань растерялся ещё больше, ведь Ваньинь никогда ему не мешал. Он попытался утешить мальчика и принялся гладить его по голове, чувствуя, как у самого на глаза наворачиваются слёзы, потому что мама больше не погладит его по голове. Та дверь больше не откроется, а он чуть не закрылся от своих братьев, доведя младшего до слёз.       — А-Чжань, не надо плакать. Ваньинь просто устал и запутался, всё будет хорошо, — сказал Лань Хуань, будто у самого глаза не были на мокром месте.       Услышав это, Ваньинь встрепенулся и оторвал голову от промоченного слезами и соплями братского плеча, чтобы повернуться. На его лице отразился искренний ужас, когда он понял, что расстроил Лань Чжаня.       Вывернувшись, Лань Ваньинь спрыгнул с рук Лань Хуаня, уже начавших болеть от такой ноши, и принялся сам гладить Лань Чжаня по голове.       — Старший брат не должен плакать. Видишь, мне не грустно! Дядя сказал мне, что вы грустите из-за мамы, я не буду мешать, — попытался успокоить он, однако у Лань Чжаня будто плотину прорвало, и он уже не мог остановиться.       — А-Инь не мешает, я просто хочу к маме, — сказал он и расплакался впервые с тех пор, как ему поведали о её кончине.       Лань Ваньинь в отчаянии обнял старшего брата.       — У меня тоже нет мамы, но у меня есть братья и дядя. Я стану самым лучшим братом, чтобы вы не плакали, — сказал он. — Я стану самым сильным и послушным, не буду нарушать правила и буду гладить тебя по голове столько, сколько захочешь. Хочешь?       Лань Чжань кивнул, и детские ладошки снова принялись гладить его по волосам. Он обнял младшего брата и прижал к себе так, будто тот тоже мог рассеяться и навсегда пропасть из их жизней. Такого удара Лань Чжань мог и не пережить. Он так привык к тому, что их всегда трое, что теперь не мог представить другой жизни. Мамы не стало, но Лань Хуань и Лань Ваньинь всё ещё были рядом с ним, живые и тёплые. Его братья, его семья.       Лань Хуань обнял младших братьев, и так они изливали душу слезами ещё несколько часов, настолько погрузившись в свои эмоции, что не заметили Лань Цижэня, наблюдавшего из теней. Как же в этот момент он жалел о том, что есть вещи, которых он просто никогда не сможет дать этим детям.       Они вернулись домой и все заснули раньше отбоя на одной кровати, и в этот раз Лань Цижэнь решил не разгонять их по своим местам. Ничто так не спасало от холода, как родное человеческое тепло — ему ли не знать, когда маленькие руки племянников и большие серые глаза Лань Ваньиня помогали проживать каждый невыносимый день.       С тех пор Лань Чжань не возвращался к дому своей матери. Лишь один раз он пришёл, чтобы поклониться и сказать, что нужен своим братьям больше, чем здесь. Все вокруг восхищались недетской остротой ума мальчиков, но лишь Лань Цижэнь знал, какой горькой ценой она им далась. Ему оставалось лишь направлять это в нужное русло, чтобы все трое пошли по правильному пути и не повторили ошибок предков. Поэтому он выдерживал баланс между нежностью и строгостью и стал уделять больше внимания обучению, чтобы этот разум не выгорел раньше времени без должного применения. Повезло, что его племянники и Лань Ваньинь были практически одинаково способными, идя чётко друг за другом. Пусть в Гусу Лань не поощрялась гордыня, он был горд тем, как росли эти дети, мотивируя друг друга стать лучше. Спустя несколько вечеров он сел и задумчиво взял кисть в руки. С формированием золотого ядра Лань Хуань и Лань Чжань начнут использовать свои взрослые имена, стоило придумать таковое и Лань Ваньиню, раз уж теперь он неотъемлемая часть семьи. Имя, которое станет его наставлением на всю оставшуюся жизнь, с которым он гордо пойдёт по пути совершенствования. С этими мыслями мужчина выводил черту за чертой, пока не остался доволен. А остальное покажет время.       Пока росли воспитанники Лань Цижэня, по улицам Илин скитался беспризорный мальчишка, потерявший родителей слишком рано, чтобы до конца это осознать. Вэй Ин вёл жизнь, которую другие люди назвали бы «жалкой», но тогда у него не было времени и возможности задуматься о таком, потому что вопрос выживания был куда важнее. Пока внутренности не болели настолько, что подкашивались ноги, Вэй Ин считал, что дни проходили вполне неплохо. Он с рождения не знал постоянного дома и не знал, что для людей нормально иметь место, куда можно вернуться. Именно поэтому он удивился, когда однажды среди бела дня его подобрал какой-то мужчина в одеждах очень интересного цвета (уже потом Вэй Ин узнал, что он зовётся фиолетовым) и забрал к себе домой. Страшно было покидать родные улицы, но если Вэй Ину обещали еду и тепло, он был вполне не против. Всё-таки зимы в Илин были довольно суровы и безжалостны к исхудавшему детскому телу.       Цзян Фэнмянь воспринял этого мальчика как знак небес и взял его в семью, пусть и к недовольству своей жены. После того, как пропал их младший сын, Юй Цзыюань была мало чем довольна в жизни, и её сложно было осуждать. Сам Цзян Фэнмянь так и не смог до конца оправиться от утраты, именно поэтому больше детей у супружеской пары не было. Маленький Вэй Ин стал для них новым началом и символом надежды. Цзян Фэнмянь одел его в одежды ордена, которые должен был носить сын клана Цзян, и мальчика заселили в комнату, пустовавшую уже годами с тех пор, когда в ней в последний раз слышался детский крик. Так Вэй Ин, наречённый взрослым именем Вэй Усянь, стал вторым сыном семьи Цзян. Он был доволен всем в своей жизни: у него появился новый отец, души не чаявший в мальчике, сестра, готовившая чудесный суп, и мать, порой пугавшая своей строгостью. Однако через некоторое время Юй Цзыюань смирилась с тем, что Юньмэн Цзян нужен наследник, и пусть лучше это будет сын заклинателей, чей уровень она знала, чем случайный попрошайка. И так Вэй Усянь был объявлен их приёмным сыном и наследником Юньмэн Цзян.       И всё же создавалось ощущение, что чего-то не хватает. Об этом Вэй Ин задумался лишь через несколько лет. Почему Цзян Фэнмянь и Мадам Юй не завели собственного ребёнка, а приняли его? Почему его собственная комната казалась совершенно чужой? Почему Мадам Юй выглядела такой печальной время от времени? Сложно было бояться женщины с разбитым сердцем. В итоге в воспитание Вэй Усяня вложили всю душу, будто он был родным сыном, которого тут никогда не было. Он старался быть хорошим ребёнком взамен: усердно тренировался, научился читать и писать, почти не влипал в неприятности, пусть неусидчивый характер не раз приводил к тому, что Мадам Юй заставляла его отбывать наказание на коленях в Зале Предков. Время от времени там возжигали благовония, но Вэй Ин так и не мог понять кому.       К пятнадцати годам, когда настало время отправляться на обучение в Гусу Лань, он чувствовал себя родным сыном семьи Цзян и с гордостью нёс титул наследника, пусть без него проказничать было бы куда легче, чем с ним. В итоге Вэй Усянь надеялся оторваться там, где не увидят зоркие глаза родителей. В разумных, разумеется, пределах. Парочка наказаний беды не сделает, главное было продержаться так, чтобы его не выгнали. Тогда-то и нашла коса на камень: он воочию увидел Двух Нефритов Гусу Лань и их младшего сводного брата.       О воспитанниках Лань Цижэня среди молодых заклинателей ходили легенды. Все трое рано сформировали золотое ядро и были образцом сыновьей почтительности. Лань Ванцзи, носивший титул «Ханьгуан-цзюнь», отвечал за наказания, пока его старший брат воспитывался как следующий глава ордена, а их младший сводный брат владел любым холодным оружием лучше, чем музыкальными инструментами, пусть и держал свой личный гуцинь, взяв пример с Лань Ванцзи. Он также отвечал за тренировки младших адептов, что было поразительно для мальчишки, которому едва исполнялось пятнадцать. В итоге всех троих ставили как пример для подражания, что Вэй Усянь, привыкший к свободному воспитанию в Юньмэн Цзян, благополучно игнорировал.       — Тебе стоит быть осторожным с Ханьгуан-цзюнем, среди них троих он самый опасный. Не зря его называют любимым учеником Лань Цижэня, — предупреждал Не Хуайсан, шепча из-за веера.       — Любой, кто может достоверно пародировать каменное изваяние, без труда станет его лучшим учеником, — отмахнулся Вэй Усянь, не восприняв предупреждение всерьёз. — А что насчёт младшего? Он же тоже будет учиться вместе с нами?       — Лань Чэньюэ это меньшее из зол, если его не трогать. Он обычно находится рядом с кем-то из своих братьев. Пусть он более дружелюбен, чем Лань Ванцзи, на твоём месте я не стал бы переходить ему дорогу.       — Это ему лучше не переходить дорогу мне, — самодовольно заявил Вэй Усянь. В Юньмэн Цзян он был лучшим мечником среди адептов, и пусть Мадам Юй никак не комментировала это, ограничиваясь простым «что и ожидается от наследника Юньмэн Цзян», Вэй Усянь был прекрасно осведомлён в собственной неотразимости. Поэтому и в Гусу Лань он чувствовал себя на вершине мира.       Не Хуайсан лишь вздохнул. Он куда дольше находился в Гусу Лань, так ещё и Лань Сичэнь был близким другом его старшего брата, поэтому пустой трёп Вэй Усяня казался юноше до ужаса неуместным. Он понимал, что тот просто сам выроет себе могилу и с радостью в неё прыгнет. Стоило придумать собственные пути отступления в таком случае, потому что связи связями, а сила подзатыльников Не Минцзюэ была несравнима ни с какими наказаниями в Гусу Лань.       Первое занятие было посвящено зачитыванию бесконечного множества правил Гусу Лань, чтобы такие умники, как Вэй Усянь, не могли оправдаться тем, что их не знали. Поэтому ни Хуаньгуан-цзюнь, ни Лань Чэньюэ на занятье не пришли — они наверняка впитали эти правила вместе с молоком матери. В итоге Вэй Усянь умирал от скуки, и ему пришлось самому думать, как себя развлечь. В Гусу Лань было откровенно скучно, и привыкший к громкой жизни в Пристани Лотоса Вэй Усянь был готов вешаться на собственном поясе. Чтобы разбавить рутину, он попытался выскользнуть за стены и пробраться к город, чтобы припрятать у себя в комнате немного алкоголя. Всё шло куда веселее, если рядом стояло хорошее вино. Вот так он и напоролся на Ханьгуан-цзюня ещё на попытке перебраться через стену. Юноша не зря носил своё прозвище и действительно выглядел так, будто был выточен из чистейшего нефрита. Его лицо не выражало никаких эмоций, когда он велел Вэй Усяню вернуться в свою комнату до комендантского часа. Вэй Усянь, наученный, что идеальных людей не бывает, попытался задобрить его, предложив прихватить сосуд вина взамен на то, что Лань Ванцзи на пару минут закроет глаза, дав ему раствориться в закате. Ответом стало напоминание о том, что в Гусу запрещён подкуп. Вэй Усянь попытался оправдаться тем, что подкуп и благодарность это разные вещи, но Лань Ванцзи был безразличен к этому, и острый язык юноши ни к чему не привёл.       Вэй Усянь был вынужден отступить и по дороге столкнулся с юношей невиданной красоты. Все в Гусу Лань были красивы настолько, будто спустились с небес, однако этот конкретный юноша чем-то отличался от остальных, в особенности от того же Лань Ванцзи. Его взгляд не был притуплён напускной отстранённостью к миру, скорее наоборот — он выглядел так, будто изобьёт тебя, если попадёшься под горячую руку. Вэй Усянь мысленно присвистнул. Снять с него налобную ленту (с облаками — это значило, что юноша из внутренней ветки клана), одеть нормально — и получится вполне себе пристойный человек.       Проигнорировав наследника Юньмэн Цзян, юноша бесшумно подпрыгнул и через мгновение оказался на стене, направляясь к тому месту, где случилась стычка с Лань Ванцзи. Вэй Усянь проводил его взглядом, наблюдая за тем, как вместе с собранными в высокий хвост волосами развеваются концы ленты, и вернулся в свою комнату. Сегодня не судьба, но это не значило, что он перестанет пытаться. Столь ярое сопротивление лишь распаляло азарт и мотивировало Вэй Усяня в следующий раз проявить немного креатива.       На следующий день Лань Ванцзи пришёл на занятья, и тот красивый юноша, к удивлению Вэй Усяня, явился тоже.       «Так вот как выглядит Лань Чэньюэ», — подумал он, подперев щёку рукой и откровенно пялясь на младшего сводного брата Двух Нефритов Гусу Лань. В этот раз его волосы были распущены, и лишь белый гуань сдерживал небольшой пучок на затылке, не позволявший волосам падать в глаза. Юноша был воплощение возвышенности и сдержанности.       Оба брата были больше похожи на резные статуи, чем на людей. Они сидели в одинаковых позах с идеально ровными спинами и отстранённо смотрели в пространство в ожидании учителя. Вэй Усянь сомневался, что Лань Ванцзи и Лань Чэньюэ нуждаются в этих уроках, скорее всего их пригласили сидеть на них в качестве живого примера ученической покорности и сердечного стремления к получению знаний. На Вэй Усяне такое не работало, и чем дольше он смотрел, тем сильнее разгоралось желание хоть чем-то запятнать эту непорочность и заставить померкнуть ауру холодного величия. Начать решил с Ханьгуан-цзюня, потому что тот попался на глаза первым и банально сидел ближе, будто бы закрывая своего младшего брата от влияния Вэй Усяня.       — Ханьгуан-цзюнь, — позвал он. — Мне скучно, поговори со мной.       Юноша не только не ответил, но даже головы не повернул, оставшись сидеть идеально ровно. Это лишь раззадорило Вэй Усяня.       — Лань Ванцзи, почему ты игнорируешь меня? Я же вернулся в свою комнату и не нарушил комендантский час, как положено. Лань Ванцзи, Лань Ванцзи… — не обнаружив никакой реакции, он попытался зайти с другой стороны: — Лань Чжань.       В этот раз реакция пришла, но не от того, кого Вэй Ин ожидал довести. Лань Чэньюэ слегка повернул голову и упёрся в нерадивого ученика сжигающим взглядом, точно копирующим то, с каким выражением Лань Цижэнь смотрел на Вэй Усяня в первый день, когда тот всё никак не мог успокоиться.       Не успел Лань Чэньюэ открыть рот, как Лань Ванцзи повернул голову к нему, и Вэй Усянь стал свидетелем какой-то немой коммуникации взглядом. Такому тоже обучали в Гусу Лань? Он лишь увидел, как юноши посмотрели друг на друга, Лань Ванцзи едва заметно качнул головой — и вот они уже снова уподобились статуям, смотря в одну точку.       Не успел Вэй Усянь предпринять вторую попытку подначить братьев, как в комнату зашёл Лань Цижэнь, одним метким взглядом в его сторону расстроив все планы. Но теперь Вэй Усянь понял свою ошибку и знал, с какой стороны заходить.       Попытка нарушить комендантский час и пробраться за стены Гусу закончилась для него тем, что несколько дней он должен был переписывать один из блоков свода правил, что должно было напомнить ему о достойном поведении. Так как за наказания отвечал Лань Ванцзи, Вэй Усянь должен был работать под его присмотром, и это делало ситуацию куда интереснее. Теперь Вэй Усянь хоть не умрёт со скуки в попытке выдавить из себя эти несчастные правила. Он попытался зайти с разных сторон и добился лишь того, что его рот связали заклинанием молчания, оставив так до тех пор, пока Вэй Усянь не закончит с запланированной порцией наказания. После этого Лань Ванцзи отпустил его восвояси, не отрывая глаз от книги, которую читал. Вэй Усянь собирался разразиться тирадой нытья о том, как тот жесток и бессердечен, но дверь зала открылась, и на пороге нарисовался Лань Чэньюэ. Он смерил Вэй Усяня тем же взглядом, каким обычно его удостаивала Мадам Юй, когда он её разочаровывал.       Поклонившись старшему брату, ответившему отстранённым кивком, юноша снова воззрился на Вэй Усяня, невинно хлопнувшего ресницами.       — Хорошо, что ты здесь. Вэй Усянь из Юньмэн Цзян, завтра на утренней тренировке ты будешь стоять в паре со мной, — торжественно сообщил он голосом, каким обычно бросали вызов.       Вэй Усянь приподнял брови, и даже Лань Ванцзи оторвал взгляд от книги.       — Чэньюэ, — сказал он бесцветным голосом, в котором юноша услышал что-то своё. Воинственная аура тут же выветрилась из него, и он уже более сдержанно ответил:       — Дядя дал мне разрешение преподать ему урок.       Услышав это, Лань Ванцзи кивнул и мгновенно успокоился, будто это разом решило все его проблемы.       Вэй Усянь расплылся в довольной ухмылке.       — О, ну раз сам младший господин Лань бросает мне вызов, то я не могу отказаться. Ради такого не жаль проснуться в пять утра, — сказал он. Лань Чэньюэ поджал губы, явно менее сдержанный, чем его брат, но всё же ответил коротко и так же холодно:       — Твоё наказание на сегодня окончено, можешь быть свободен.       По крайней мере, он был не таким молчаливым, как Лань Чжань.       С этого дня Вэй Усянь понял, что не будет считать свою жизнь совершенной до тех пор, пока не доведёт двух братьев Лань до белого каления. И тренировка звучала как хороший повод начать, заодно проверив, насколько правдивы слухи о том, как Лань Чэньюэ владел своим мечом. На людях он снова выглядел холодным и отстранённым, пока Вэй Усянь чуть не вибрировал от нетерпения покрасоваться перед всеми, хотя правила что-то там говорили о скромности и почтительности. Лань Цижэнь не стал делать поблажек и велел сражаться на своих мечах. Тогда же Вэй Усянь впервые увидел меч Лань Чэньюэ. Оружие полностью соответствовало своему хозяину: если Бичэнь Лань Ванцзи был будто выкован из льда, меч Лань Чэньюэ выглядел более приземлённым и человеческим. От него исходило чистое металлическое серебристое сияние, а по прямой рукояти шёл тонкий узор, напоминающий иней. Присмотревшись, Вэй Усянь увидел его имя: «Хэцин». Меньшего и не ожидалось от чистого и непорочного молодого господина Лань.       Первые минуты спарринга для Вэй Усяня прошли легко и непринуждённо: он играючи отражал чужие удары и пытался найти прореху в защите Лань Чэньюэ, но тот был не лыком шит. Его лицо превратилось в маску холодной сосредоточенности, а каждое движение было чётко выверено и продуманно. Юноша не собирался тратить энергию впустую, и Вэй Усянь был совершенно оскорблён таким ходом дел.       — Молодой господин Лань, почему же Вы не хотите поиграть со мной как следует? — спросил он ехидно, предсказуемо не дождавшись никакой реакции. Лицо Лань Чэньюэ будто покрылось ледяной коркой, лишь блеск меча заставлял его серые глаза сиять воинственными всполохами.       Вэй Усянь решил поддать жару и перейти на техники, известные исключительно адептам Юньмэн Цзян. Лань Чэньюэ ощутимо напрягся, однако на этом всё и закончилось. Лань Ванцзи, наблюдавший со стороны, выглядел заскучавшим, что сбивало Вэй Усяня с толку ещё больше. Он перестал играть и пошёл в активное наступление, и вот тогда-то, к его удивлению, на губах младшего господина Лань расцвёл самый настоящий хищный оскал. Отбив пару ударов Вэй Усяня, он с лёгкостью парировал последний и нехитрой подсечкой сбил юношу с ног, приставив острие меча к горлу, стоя с идеально ровной спиной. Из его причёски не выбилось и волосинки, а одежды выглядели так же прилежно, как до начала тренировки. Что не так с учениками Гусу Лань?       — Правило гласит «терпеливо выжидай нужного момента, чтобы нанести один удар вместо сотни», — провозгласил Лань Чэньюэ и спрятал Хэцин в ножны. Вэй Усянь был поражён. В Юньмэн Цзян никто из адептов не был способен свалить его с ног, и лишь в схватке с учителями или родителями он чувствовал огонь азарта. Лань Чэньюэ свалил его с ног и будто бы даже не напрягся в процессе. В этот день Вэй Ин осознал, что его пребывание в Гусу Лань будет интереснее, чем он планировал.       Приняв чинно протянутую руку, он поднялся на ноги и широко улыбнулся.       — Ты мне нравишься, молодой господин Лань, — сказал он, на что Лань Чэньюэ молча повернулся в противоположную сторону, потому что в Гусу нельзя было лгать.       Лань Цижэнь надеялся, что тренировочное сражение станет для Вэй Усяня уроком, ясно показав его место и уровень, но юноша стал ещё невыносимее. Теперь он постоянно вертелся вокруг братьев Лань, заходя то с одной стороны, то с другой. Попытки разговорить Лань Чжаня в библиотеке заканчивались ничем, а вот Лань Чэньюэ был более щедр на реакцию, если довести его до нужной кондиции раздражения. В то же время обнаружилось, что Лань Чжань очень неодобрительно относился к тому, что Вэй Ин приставал к его младшему брату. Лишь так его можно было заставить хотя бы нахмуриться.       Однажды Вэй Усянь попытался пронести порнографическую книгу в библиотеку, чтобы действовать Лань Чжаню на нервы, смущая того непристойными видами, но вместо этого напоролся на двоих братьев сразу. Лань Чэньюэ переписывал какую-то книгу, пока Лань Ванцзи настраивал струны учебного гуциня (его личный Вэй Усянь узнал бы сразу, наученный горьким опытом). И стоило Вэй Усяню положить на стол своё «чтиво», как Лань Чэньюэ воспылал праведным гневом и тут же попытался порубить книгу (и, возможно, её владельца) мечом. Он только вскочил на ноги и схватился за рукоять, как Лань Ванцзи плавно положил руку ему на предплечье. И снова Вэй Усянь стал свидетелем той самый молчаливой коммуникации между ними. В этот раз они даже не двигали головами: Лань Ванцзи молча посмотрел в глаза Лань Чэньюэ, и тот спрятал меч, поставив его там, где раньше он стоял у стола. Повернувшись к Вэй Усяню, Ханьгуан-цзюнь обратился к нему:       — Неделю переписывать раздел «о чистоте и непорочности».       В итоге Вэй Усянь снова проиграл и решил сменить тактику, поняв, что ему не взять верх, пока братья неразлучны. К его негодованию, они были неразлучны практически всегда, и пришлось постараться, чтобы подловить каждого по отдельности.       Начать решил с самого доступного — младшего. По вечерам Лань Чэньюэ тренировался с младшими, и Вэй Усянь подловил его после очередной тренировки, надеясь, что от усталости тот не будет так жесток и проворен с мечом.       — Лань Чэньюэ, можно тебя на пару слов?       — Не успел закончить одно наказание, уже нарываешься на второе? — едко спросил юноша. Мадам Юй наверняка одобрила бы этот стиль.       — Не будь так жесток, тем более, я старше тебя! — зашёл с другой стороны Вэй Усянь. Лань Чэньюэ покорно стоял на месте, но волны раздражения, исходившие от него, можно было ощутить кожей. — Я пришёл извиниться.       Серые глаза метнулись к нему с подозрением. Похоже, братья Лань были не самого лучшего мнения о наследнике Юньмэн Цзян. Что же, это было абсолютно заслужено.       — За что?       — Я хотел привлечь ваше внимание, но вы с Ханьгуан-цзюнем никак не реагировали, поэтому мне оставалось идти на крайние меры. Я извиняюсь!       Лань Чэньюэ прищурился.       — Если хочешь привлечь внимание, заслужи его усердной учёбой и своими успехами, а не нарушением правил одного за другим, — сказал он строго, словно точная копия Лань Цижэня.       Вэй Усянь сложил руки в молящем жесте.       — Я обещаю исправиться. Как насчёт ещё раз сразиться завтра утром? Среди всех мечников, мною виданных, у тебя самый занимательный стиль, мне ещё никогда не было так интересно, — попросил он и приоткрыл глаз, наблюдая за реакцией.       Глаза молодого господина Лань едва заметно расширились — вот оно! Реакция была мимолётной, и вскоре изящное лицо снова покрылось ледяной коркой, но даже этого хватило, чтобы понять, что даже благородные мира сего были слабы перед простой человеческой похвалой. Вэй Усянь запомнил этот факт, гордясь тем, что смог правильно подобрать ключик к сердцу юноши практически с первого раза.       Однако благосклонность завоевать было не так просто. Лань Чэньюэ был всё так же сосредоточен на победе и не давал Вэй Усяню сделать лишнего вдоха, что лишь распаляло его задор. В итоге тренировки стали частью их рутины, и Вэй Усянь почти расстраивался, когда Лань Цижэнь заставлял Лань Чэньюэ сражаться с кем-то другим, чтобы не привыкать к одному паттерну поведения. Лань Ванцзи был не менее интересным противником и с методичной точностью вскрывал все прорехи в защите Вэй Усяня, но с ним не было и вполовину так весело из-за отсутствия какой-либо реакции. С Лань Чжанем было неплохо скрашивать время в библиотеке, он был неожиданно больше открыт к коммуникации, когда Вэй Усянь не приставал к его младшему брату. А так Вэй Ин спиной чувствовал на себе прожигающий взгляд каждый раз, когда пытался положить руку на плечо молодому господину Лань. У него самого не было младших братьев, поэтому Вэй Усянь не понимал этого чувства и просто пришёл к выводу, что Лань Чжань ревнует, потому что кроме Лань Чэньюэ никто не захочет с ним общаться.       При первой встрече с Лань Сичэнем Вэй Усянь ожидал увидеть точную копию юношей, с которыми уже успел свыкнуться за период обучения, но наследник Гусу Лань оказался вообще не тем, что рисовало себе бурное воображение. Он был тёплым, словно солнце, полностью соответствуя своему имени, и с готовностью ответил на улыбку, которой одарил его Вэй Усянь.       — Стало быть, вы молодой господин Вэй? Наслышан, — сказал он. Вэй Усянь тут же просиял.       — От кого же?       Лань Чэньюэ тут же отвёл глаза в сторону, а лицо Лань Чжаня стало ещё более каменным, чем обычно. Лань Сичэнь улыбнулся чуть шире.       — Сложно не слышать об ученике, который переписал правила большее количество раз, чем те, кто обучается тут с рождения, — мягко сказал он, изящно завуалировав правду. — Я рад, что у моих младших братьев появился друг.       — Да кто будет с ним дружить! — вспылил Лань Чэньюэ, среди троих явно обладавший самым жгучим нравом.       Лань Сичэнь смерил его мягким взглядом.       — Чэньюэ. — Одного имени хватило, чтобы юноша поник и поостыл. Вэй Усянь поражался той силе, какой обладали старшие братья. Им хватало лишь один раз произнести это имя, чтобы юноша тут же взял себя в руки.       Как оказалось, Лань Сичэнь прибыл неспроста, а для того, чтобы забрать своих братьев на расследование дела об озере, в котором внезапно начали тонуть лодки и люди, что намекало на появление водяных гулей. Услышав это, Вэй Усянь навязался следом, оправдавшись тем, что он из Юньмэн Цзян, а там гули это обычное явление. Ему не терпелось вырваться на свободу и хоть как-то размяться на свежем воздухе, потому что атмосфера Гусу Лань могла заставить даже солнечные лучи греть не так сильно.       Цайи оказался интересным городом со своей атмосферой и нежным диалектом. Вэй Усянь то и дело вертел головой по сторонам, рассматривая прелести местных пейзажей, пока братья о чём-то тихо переговаривались между собой. В итоге Лань Чэньюэ оказался в одной лодке с Вэй Усянем, к своему великому разочарованию, пока Два Нефрита Гусу Лань заняли по одной. Они неторопливо выплыли практически на середину озера, когда Вэй Усянь заметил, что что-то не так. Повернувшись к лодке Лань Ванцзи, он замер и молчаливо дёрнул Лань Чэньюэ за рукав. Тот, озадаченный молчанием, тут же повернулся в юноше и проследил том направлении, куда указывал его протянутый палец. К лодке второго брата прицепились несколько гулей.       Тихо свистнув, Лань Чэньюэ привлёк к себе внимание и сделал несколько коротких жестов. Лань Ванцзи кивнул и приготовился прыгать на соседнюю лодку. Поняв, что они задумали, Вэй Усянь веслом подцепил днище и перевернул судно, явив миру несколько гулей. Их было неожиданно много для столь мирной местности. Пока все переговаривались между собой, лодки постепенно приближались к середине озера.       — Старший брат, — позвал Лань Чэньюэ и кивнул на зеркальную поверхность. — Вода слишком спокойная и слишком тёмная.       Лань Сичэнь тут же нахмурился, посмотрел вдаль, куда могла идти река, и потом лицо его омрачилось осознанием.       — Надо выбираться отсюда.       Стоило ему сказать это, как вся нечисть, что до этого пряталась на дне озера, разом побесилась. Гули принялись тянуть лодки ко дну, и заклинатели едва успевали сбивать их.       — По мечам!       Все встали на мечи и взмыли в воздух. Опустив взгляд, Вэй Усянь заметил, что один юноша — Су Шэ — ранее потерявший свой меч в воде и не сумевший его вернуть, остался стоять по колено в воде, беспомощно смотря по сторонам. Стиснув зубы, Вэй Усянь метнулся к нему и изо всех сил упёрся ногами в Суйбянь, чтобы попытаться спасти адепта, однако вода будто бы заставила того весить в десять раз больше. В итоге они оба принялись постепенно уходить вниз. Не удержав контроль, Вэй Усянь свалился в воду, вцепившись в одежды уже по полной паниковавшего адепта, едва не вырвавшегося из его хватки. Едва он успел уйти под волны, как за шиворот его схватили две руки.       — Ты чем думал?! — проорал Лань Чэньюэ, до побеления костяшек вцепившись к ткань. Лань Ванцзи ничего не сказал, но держал не менее крепко. В итоге он взял на себя Су Шэ, с перепугу потерявшего сознание, а Вэй Усянь встал на Хэцин, удивившись тому, что меч даже не задрожал, без труда выдерживая двух человек. Лань Чэньюэ был силён, несмотря на то, что был самым младшим. — Все в Юньмэн Цзян такие безрассудные?       — Я особенный, — со смешком ответил Вэй Усянь, и лицо Лань Чэньюэ стало ещё более суровым, будто он всерьёз задумался над тем, чтобы столкнуть юношу в Бездонный Омут. Спас ситуацию Лань Сичэнь, отвлёкший на себя внимание, и Вэй Усянь сразу понял, кто в этом семействе был гласом разума.       Рассмотрение ситуации с Бездонным Омутом отложили до лучших времён, и группа адептов вернулась в Гусу Лань. После случившегося между Вэй Усянем и Лань Чэньюэ произошёл сдвиг в отношениях. Однажды, когда Вэй Усянь снова нарвался на наказание за мелкую шалость, Лань Чэньюэ подошёл к нему и сказал:       — Если тебе хочется посидеть в библиотеке, она открыта не только для наказаний.       Уловив намёк, Вэй Усянь стал выпендриваться чуть поменьше. Но в библиотеке ему вскоре стало скучно, потому что никто из братьев не собирался говорить, пока они находились там. Порой Вэй Усянь всё больше убеждался в том, что эти двое не люди, а лишь их подобие, созданное чётко по правилам со Стены Послушания. Он во многом ошибался.       Пока Лань Цижэнь отсутствовал, надо было ловить шанс, и все ученики собрались в комнате Вэй Усяня, чтобы от души повеселиться, пока была возможность. В итоге Вэй Усянь оказался тем, кого послали за алкоголем. Он надеялся проскользнуть незаметно, но снова напоролся на Лань Ванцзи. Любые попытки убедить того пустить Вэй Усяня хотя бы один раз разбивались о стену молчания. В итоге оставалось только драться, потому что расставаться с драгоценным вином Вэй Усянь не собирался. Таким образом они оба свалились за стену, и Вэй Усянь воспользовался этим, чтобы подкупить Лань Чжаня своим молчанием по поводу нарушенного им правила о выходе после комендантского часа. Жизнь не готовила Вэй Усяня к тому, что на следующее утро его за шкирку отволокут в главный зал и побьют палками чуть ли не до кровавых слёз. Но ещё больше он не был готов к тому, что Лань Ванцзи будет сидеть рядом и смирно принимать своё наказание без единого вздоха, будто вообще не чувствовал боли. Эти сыновья Гусу Лань точно не были людьми!       По пути назад Не Хуайсан и Вэй Усянь наткнулись на Лань Сичэня. Памятуя о дружбе молодого господина Вэй и его младших братьев, юноша великодушно намекнул, что после купания на холодных источниках отёк спадёт, и синяки заживут быстрее. Услышав это, Вэй Усянь решил воспользоваться шансом, потому что даже в Юньмэн Цзян его никогда не наказывали так строго, и он изнывал от боли. Дойдя до горячих источников, он услышал тихий голос и притаился за камнями, прислушиваясь.       — …бы не он, ты бы не пострадал так сильно. Дядя никогда не наказывал нас так с самого детства. — Это говорил Лань Чэньюэ, и его голос звучал непривычно тихо, пусть и сочился искренним возмущением.       — Ученик должен принять заслуженное наказание, — спокойно ответил Лань Ванцзи, и Вэй Усянь впервые услышал, как он говорит по своей воле. Так ещё и звучал он почти как человек, а не полурастворившийся призрак.       — Всё равно. Посмотри на свои руки, ты не сможешь играть ещё два-три дня, — не унимался юноша.       — Два дня перерыва не сотрут годы практики, — медитативно возразил Лань Ванцзи.       — Но…       — А-Инь.       Это прозвучало куда тише и мягче, чем обычное «Чэньюэ», каким Два Нефрита Гусу Лань обычно усмиряли своего брата. Почти нежно, не как упрёк, а лишь напоминание. У Вэй Ина кожа покрылась мурашками, и он вздрогнул, чувствуя себя так, будто подсматривает за чем-то неприличным, хотя он так и не выглянул из-за камня. Ему не было так неловко даже во время просмотра порнографических книжек.       — Я просто беспокоюсь, брат.       Нельзя было сказать, кому из них двоих принадлежал тихий вздох.       — Иди сюда. Тебе надо охладить свой пыл, помедитируем вместе, — предложил Лань Ванцзи.       — Хорошо.       Послышался шорох ткани и едва уловимый всплеск воды — Лань Чэньюэ ступил в холодный источник.       — Больно? — спросил он, и Вэй Усянь догадался, что юноша наверняка смотрит на синяки, покрывавшие тело его брата.       — Нет, — ответил Лань Ванцзи.       — Помнишь правило? — в голосе послышался лёгкий упрёк.       — Я не лгу. Мне уже лучше.       Больше они ничего не говорили, а Вэй Усянь сидел под камнем с красным лицом и колотящимся сердцем. Это был первый раз в жизни, когда он осознал свою вину. Это был первый раз, когда по его вине пострадал другой человек.       В Юньмэн Цзян Вэй Усянь обладал полной свободой действий, и лишь упрёки Мадам Юй мешали ему разойтись на всю катушку. В Гусу Лань он по привычке вёл себя так же, не думая о том, что у его безрассудных действий могут быть какие-либо последствия. И вот сейчас судьба ткнула его в это лицом.       А ещё он осознал, что не знал бытового имени Лань Чэньюэ. Если Лань Ванцзи и Лань Сичэнь были широко известны во всех аспектах, то их младший брат, несмотря на всё внимание, оставался загадкой, окутанной тенями. В итоге один день, начавшийся как любой другой, был преисполнен множеством потрясений для юного наследника Юньмэн Цзян, и Вэй Усянь чувствовал себя абсолютно потерянным. Лучше не стало и дальше, когда он прибыл в библиотеку отбывать вторую часть наказания и услышал мелодию гуциня, вместе с ветром гулявшую по коридорам. Обычно в библиотеке нельзя было шуметь, но в это время там никого не было, поэтому неудивительно, если кто-то решил отработать ноты не отходя от книги.       Сначала Вэй Усянь испугался, что столкнётся с Лань Ванцзи, но когда перед глазами его предстал Лань Чэньюэ, юноша тут же передумал. Лань Ванцзи бы просто проигнорировал его, играя в свою молчанку, а Лань Чэньюэ не только обратил внимание, но ещё и смерил Вэй Усяня ледяным презрительным взглядом, заставив того почувствовать себя ещё хуже. Бежать было поздно и некуда, оставалось лишь принять свою участь и сесть отбывать наказание. Это был один из тех редких случаев, когда Вэй Усянь не произнёс и слова без заклинания молчания. Он вообще не отрывал глаз от чернильницы и бумаги в то время, как Лань Чэньюэ неторопливо перебирал струны до тех пор, пока не остался доволен их звучанием. Взглянув на него мельком, Вэй Усянь поразился тому, насколько взрослым казался этот юноша, хотя был младше его самого. Лань Чэньюэ выглядел печально умиротворённым и одиноким. Белые одежды заставляли его сиять чистотой и невинностью. Концы налобной ленты терялись в его чернильных волосах, обрамлявших лицо, но не мешавших игре, потому что все Гусу Лань были расчётливы до последнего. Это лишь подлило масла в костёр стыда.       — Мне жаль, — сказал Вэй Усянь, и большие серые глаза тут же поднялись к нему, пригвоздив взглядом. Лань Чэньюэ был настолько же изящен, насколько убийственно холоден в своей ярости, как и любой другой Лань. Именно отсутствие реакции заставило нервничающего Вэй Усяня продолжить тараторить: — Я не ожидал, что твой старший брат тоже примет наказание, я не хотел подставлять его подобным образом.       — Если ты думаешь, что старший брат занимается наказаниями из-за того, что они ему нравятся, то ты ошибаешься, — холодно заметил Лань Чэньюэ, и кожа Вэй Усяня покрылась мурашками. Он резко вспомнил, что адепты Гусу Лань были искусными заклинателями в области музыки, а перед юношей стоял самый настоящий гуцинь, поверх которого лежала ладонь, накрывшая затихавшие струны.       — Я так не думаю. Я понимаю, что это его работа…       — Так почему же ты раз за разом пытаешься заставить его подвести свой клан и не выполнить эту самую «работу»? — На долю секунды на сдержанном лице Лань Чэньюэ промелькнула тень того гнева, который он сдерживал. Вэй Усяню было не по себе. Впервые в жизни он пожалел, что открыл рот.       — Мне жаль, ладно? Я действительно раскаиваюсь и понимаю, что я не должен был нарушать правила, но кто же виноват, что они у вас такие строгие! Никакой человек не сможет ограничивать себя во всём всю жизнь, — вспылил Вэй Усянь в ответ.       Лань Чэньюэ поник так же внезапно, как и разгневался. Опустив глаза, он сделал глубокий вдох, мысленно считая до десяти и обратно. После этого его пальцы снова коснулись струн гуциня, извлекая из него короткие чистые звуки.       — Смотрю, за время своего пребывания в Гусу молодой господин Вэй так и не попытался расширить кругозор, — сказал он спокойным голосом, будто обращался сам к себе. — Правила не отбирают свободу — они позволяют ощутить её грани и не тратить свои возможности попусту. Если бы струны гуциня не были натянуты и закреплены, из них невозможно было бы извлечь звук, — будто подтверждая свои слова, он снова сыграл короткую мелодию, — если бы у меча не было ножен, он бы ранил своего хозяина. Если бы не наступала ночь, люди не замечали бы день. Всё в мире чем-то ограничено, но именно это делает его свободным. Молодому господину Вэй следует переписать учения ещё десяток раз.       Вэй Усянь был окончательно сбит с толку этой сменой настроения и неожиданными наставлениями. В то же время Лань Чэньюэ не звучал так, будто стремился унизить его. Скорее направлял на истинный путь, указывая на ошибки. Внезапно Вэй Усянь осознал, что Лань Цижэнь делал то же самое, просто юноша так упёрся в собственные верования, что отказывался это увидеть, окрасив белое чёрным.       — Я не думал об этом с такой стороны, — признался он, потеряв былой запал.       — Тогда молодого господина отправили сюда слишком рано, — ответил Лань Чэньюэ, и с этим сложно было поспорить. Вэй Усянь воспринимал всё как большую игру.       — Но я действительно не хотел навредить Лань Ванцзи. Мне нравилось то, как мы тренировались вместе, и тогда на озере я понял, что он неплохой человек. Я не хотел его подставлять. Мне очень жаль.       Неожиданно выражение лица Лань Чэньюэ смягчилось, и он улыбнулся самыми уголками губ — мимолётно, как первые лучи рассвета.       — Тогда молодой господин Вэй должен говорить об этом не мне, а попросить прощения у старшего брата, — сказал он мягко и элегантно поднялся с насиженного места, подхватывая гуцинь. — Если интересно, брат сейчас медитирует в западном павильоне.       — Подожди, — окликнул Вэй Усянь юношу, когда тот был у самого выхода. Лань Чэньюэ молчаливо замер, считая разговор законченным. — Можешь снова начать звать меня по имени? Мне казалось, мы неплохо ладили до того… как я всё испортил.       — Тебе казалось, — отрезал младший господин Лань и с едва слышным смешком добавил: — Не испорть всё снова, Вэй Усянь.       Вдохновлённый этим поощрением, Вэй Усянь без присмотра закончил с переписыванием (что само по себе нонсенс, ведь его регулярно надо было подгонять) и сорвался в западный павильон, на полпути замедлив шаг, потому что понял, что не знает, как подобрать нужные слова. Ему с детства не приходилось просить прощения ни перед кем: обычно за проступки его сразу наказывали, что уже подразумевало под собой прощение. В итоге Вэй Усянь был взволнован как никогда, однако отступать не собирался, потому что он не умел сдаваться.       Лань Ванцзи действительно медитировал в гордом одиночестве и даже не вздрогнул, когда его накрыла чужая тень. Вэй Усянь нерешительно мялся на месте и переступал с ноги на ногу, пока его не прорвало, и он не высказал всё, что на душе лежало: про правила, про наказания, про Лань Чэньюэ, про то, как ему жаль. Он даже поклонился и пообещал обдумать свои ошибки, чтобы не повторить их вновь.       Удивительно, но Лань Ванцзи не проигнорировал его и не стал порицать, как его младший брат. Вместо этого он безмятежно открыл свои глаза цвета подкрашенного хрусталя и мягко произнёс:       — Признание вины — первый шаг на пути к взрослению. Твоё наказание снято, можешь не возвращаться в библиотеку.       Глаза Вэй Усяня были похожи на круглые монеты. Он всегда отбывал наказания сполна и никогда не заканчивал их раньше срока. Он едва выдавил из себя спасибо и придумал какое-то оправдание, чтобы наконец-то сбежать, вернуться в свою комнату и до глубокой ночи лежать в долгих глубоких раздумьях о своей короткой жизни.       С тех пор Вэй Усянь действительно изменился. Его нельзя было назвать образцовым учеником, но он не стремился довести учителя до белого каления и меньше нарывался на проблемы там, где они не находили его сами. В кои-то веки он попытался обуздать собственный нрав и взяться за голову. И в то же время обнаружил, что братья Лань не настолько бесчеловечны и невыносимы, как ему казалось. Они даже поощряли его старания, пусть несколько своеобразным образом, будто старались не перехвалить вороньим ртом. А Вэй Усянь был рад стараться. Он даже обнаружил, что не так скучно сидеть и слушать, как Лань Чэньюэ настраивает гуцинь для будущих занятий. А Лань Чжань умеет говорить больше, чем три слова, просто предпочитает не тратить их попусту.       В итоге из Гусу Вэй Усянь вернулся другим человеком, и даже Мадам Юй молчаливо гадала, что с ним там делали, раз теперь будто подменили. Прощаясь с братьями Лань, Вэй Усянь с широкой улыбкой сказал им:       — Вы обязательно должны посетить Юньмэн Цзян и увидеть как живут нормальные люди. Особенно ты, Лань Чэньюэ, мне кажется, тебе у нас понравится.       Он всерьёз взялся за тренировки и своё обучение, стремясь поразить братьев Лань тем, каким прекрасным наследником Юньмэн Цзян он стал. Пришлось отказаться от некоторых благ, но Вэй Усянь стойко держался, раз за разом прокручивая слова о том, что не каждые рамки являются преградами. Они просто позволяют помнить меру.       Однако резкий моральный рост не уберёг Вэй Усяня от «перевоспитания» в Цишань Вэнь. Как единственный наследник Юньмэн Цзян, он просто не мог не отправиться туда. Из хорошего в этом лагере был только факт наличия Лань Ваньцзи и Лань Чэньюэ, однако юноши были замкнуты в себе и отдалены от людей. Оставалось лишь гадать, что же их беспокоило. Братья по большей части держались друг друга и ни с кем не разговаривали, и Вэй Усянь не выдержал, направившись к лучшему источнику информации — Не Хуайсану.       — Ты не слышал? Гусу Лань сожгли.       — В смысле? — округлил глаза Вэй Усянь. Не Хуайсан заговорил ещё тише, прикрывая рот рукавом на манер веера.       — Из-за неподчинения Цишань Вэнь. Всё сгорело дотла, даже от их библиотеки почти ничего не осталось. Ханьгуан-цзюнь попытался оказать сопротивление, и ему сломали ногу, именно поэтому он так странно ходит. Лань Чэньюэ занимался эвакуацией младших учеников, поэтому не успел вовремя, в итоге его напасть почти обошла стороной.       Услышав это, Вэй Усянь снова перевёл взгляд на двух братьев, державшихся особняком. Сердце сжалось от тоски — с библиотекой Гусу Лань у него были связаны светлые воспоминания.       Теперь стало понятно, почему оба господина Лань не решились заговорить с ним и не говорили ни с кем вовсе. И почему Лань Чэньюэ за минувшие месяцы будто резко вырос на несколько лет. С собранными в тугой пучок волосами, чтобы края ленты свободно развевались на ветру, он всё ещё выглядел строго изящным, однако тёмные круги под глазами и нездоровая бледность кожи убивали всю привлекательность и заставляли волноваться о состоянии здоровья. Лань Ванцзи, пусть держался лучше, выглядел так же печально — порой его лицо чуть ли не зеленело, если он слишком сильно наступал на пострадавшую ногу. Вэй Усянь предложил бы понести его на спине, но догадался, что если бы Лань Ванцзи позволил такое, то его младший брат уже не выпускал бы его из рук всю дорогу.       Вместо этого Вэй Усянь незаметно перешёл к группе адептов Гусу Лань, затерявшись в толпе. Заметив его, братья синхронно скосили взгляды, признавая чужое присутствие, но промолчали, чтобы не привлекать к себе внимания.       — Ханьгуан-цзюнь, если есть что-то, чем я могу помочь, скажи мне, и я это сделаю, — предложил Вэй Усянь, пусть и понимал, что в этой ситуации, когда у них при себе даже мечей не было, его идея была лишь пустой попыткой завести разговор.       Лань Ванцзи покачал головой.       — Всё в порядке.       — Я думал, в Гусу запрещено лгать.       Лань Чэньюэ тут же нахмурился, а Вэй Усянь триумфально усмехнулся, радуясь, что добился хоть какой-то реакции.       — Я буду рядом, если вам что-то понадобится. Не стесняйтесь звать.       В итоге остаток пути он прошёл в компании адептов Гусу Лань, смирно не возникая и не доставляя проблем, ведь их и без того хватало. А когда они добрались до пещеры, атмосфера стала ещё более тяжёлой, и Вэнь Чао, хохотавший на пару со своей наложницей, лучше не делал. Вэй Усянь молча скрипнул зубами, смотря на его личный меч. Если бы Суйбянь не отобрали, Вэй Усянь легко заткнул бы выродка за пояс, но он прекрасно понимал, что именно поэтому заклинателей и лишили личного оружия. Молодой господин желал потешить своё и без того раздутое эго. А Вэй Усянь ещё считал себя невыносимым человеком в юности.       Масла в огонь подлило то, как Вэнь Чао начал приставать к несчастной девушке, раздававшей другим мешочки с пахучими травами — кажется, её звали Мяньмянь. Вэй Усянь почувствовал, как у виска запульсировала вена, и уже подумал над тем, чтобы тихо свернуть ублюдку шею и бросить его тело в озеро неподалёку. Позже оказалось, что ситуация раздразнила не его одного, и Ван Линцзяо, повиснув на руке своего господина предложила подвесить несчастную девушку и пустить ей кровь, чтобы привлечь монстра, на которого они собирались охотиться. Едва Вэй Усянь успел сделать шаг вперёд, чтобы вправить идиоту мозги, когда тот с лёгкостью согласился, как девушка вырвалась из хватки и нырнула за спины Цзинь Цзысюаня и Лань Чэньюэ, стоявших непоколебимо, словно статуи. Стоило признать, у павлина была честь.       Вэнь Чао принялся верещать и велел растолкать двух юношей, отказывавшихся выдавать девушку. Один из адептов шагнул навстречу и собрался толкнуть Лань Чэньюэ — из-за пережитого стресса тот выглядел исхудавшим и более слабым, лишь приподнятый подбородок позволял ему выглядеть стойко и уверенно. Толкнуть его не удалось, потому что в воздухе рука была перехвачена словно материализовавшимся рядом Лань Ванцзи, смерившим адепта таким взглядом, что тот едва не покрылся ледяной коркой, а на коже выступили мурашки от нешуточного страха за свою жизнь. Все знали, что нельзя было связываться с младшим братом Ханьгуан-цзюня и Цзэу-цзюня, если ты не желал нажить врагов на всю оставшуюся жизнь.       — Чего вы медлите? У них нет оружия! — вспылил Вэнь Чао и прежде, чем толпа адептов успела начать потасовку, Вэй Усянь тенью метнулся тому за спину, ловко выхватив из слабой хватки меч. Приставив клинок к открытой шее, он весело обратился к толпе:       — На вашем месте я не стал бы этого делать, если жизнь господина так дорога!       Все взгляды тут же собрались на нём, и Вэй Усянь медленно отступил, для надёжности запрыгнув на островок посреди подземного озера, чтобы видеть всех сразу. Лань Ванцзи остался таким же холодным и собранным, а глаза Лань Чэньюэ округлились в удивлении, и он тут же нахмурился, как делал каждый раз, когда осуждал Вэй Усяня за проступки. Что ж, в этот раз ему придётся потерпеть, ведь это для его же блага.       Вэнь Чао велел никому не двигаться, крича так, что его голос почти превратился в комариный писк. Вэй Усянь бы рассмеялся, если бы в этот самый момент его мозг не разрабатывал план как выбраться из этой пещеры целым и без жертв, чтобы потом вернуться домой и дать миру знать, что в Цишань Вэнь правят лишь тираны и уроды. Будто его приёмные родители услышали бы что-то новое в этом.       Ситуация стала хуже, когда юноша понял, что дрожал не только Вэнь Чао, зажатый в его руках, но и «островок» под их ногами тоже пришёл в движение.       — В воде что-то есть! — крикнул кто-то. Вэй Усянь цыкнул — спасибо, не догадался бы сам!       Когда из-под воды вынырнула огромных размеров голова, сердце ушло в пятки. На руку играло лишь то, что монстр не заметил их и пока что явно был сбит с толку так же, как и люди. Если всё пройдёт гладко, то можно будет использовать элемент неожиданности и…       … Вэнь Чао принялся верещать хуже, чем перепуганная им Мяньмянь, и начал изо всех сил трепыхаться, из-за чего Вэй Усяню пришлось выпустить его. В итоге он потерял концентрацию и привлёк внимание монстра к себе — оставалось только отступать.       Адепты принялись стрелять из луков, однако кожа чудовища была настолько толстой, что каждый выстрел максимум мог принести ему лёгкую чесотку. Это было бесполезно. Воспользовавшись всеобщей суматохой, Ван Линцзяо решила, что сейчас лучший момент, чтобы навсегда испортить несчастной Мяньмянь жизнь и поставить клеймо ей на лицо. Скрипнув зубами — некоторые люди всегда будут оставаться мелочными и жалкими — Вэй Усянь рванул в их сторону и спас девушку, пусть сам пострадал в процессе. Но его не беспокоил ещё один шрам, что прибавится ко множеству мелких. Шрамы украшают мужчин, тем более под одеждой клеймо легко скроется. Но боль была адская, и он взвыл нечеловеческим голосом. Лучше бы его снова в Гусу палками побили, чем это.       Услышав крик, Лань Чэньюэ и Лань Ванцзи тут же оказались рядом. Лань Ванцзи помог Мяньмянь подняться на ноги, пока его младший брат подхватил отключившегося на пару секунд Вэй Усяня, без труда взвалив на себя его вес. Вэй Усянь не раз сражался с молодым господином Лань, но даже представить не мог, что в его элегантном теле кроется такая нечеловеческая сила. Хорошо, что он вовремя подружился с этим семейством — не хотелось бы оказаться среди их врагов.       — Я в порядке, это всего лишь тавро, — сказал он, на что Лань Чэньюэ лишь цыкнул.       — Я же говорил, в Юньмэн Цзян одни ненормальные.       — А я говорил, что я особенный, — парировал Вэй Усянь, выдавив улыбку.       В стороне вскрикнул Цзинь Цзысюань — Вэнь Чао и его люди скрылись и оборвали лианы, тем самым заперев остальных в злосчастной пещере без оружия (кроме бесполезных луков) и провианта.       — И что нам делать? Выхода нет, а монстр не из тех, кого можно одолеть вручную.       — Выход есть, — сказал Лань Ванцзи и кивнул в сторону озера.       — На воде плавают листья! — заметил Вэй Усянь. Стряхнув с себя заботливые руки Лань Чэньюэ, он побежал к озеру. — Если есть листья, должен быть ещё один вход. А раз мы его не видим, то он скрыт под водой!       — Прекрасно, но в воде сидит чудовище, готовое проглотить любого и не подавиться, — заметил Цзинь Цзысюань, скрестив руки на груди. Вэй Усянь ярко ему улыбнулся, слишком поглощённой своей идеей, чтобы вернуться к старому соперничеству.       — Лань Чэньюэ, поможешь мне? — обратился он к младшему юноше.       — С чем? — недоверчиво спросил тот.       — Мне нужен кто-то быстрый и проворный, чтобы привлечь к себе внимание этой змее-черепахи, пока я нырну под воду и найду выход.       Поняв, что он задумал, Лань Чэньюэ посветлел лицом. Кивнув, он сделал шаг вперёд, но был остановлен Лань Ванцзи, положившим руку ему на плечо. Тот ничего не произнёс и не изменился в лице, но Лань Чэньюэ будто прочитал его мысли одним взглядом.       — Не волнуйся, старший брат, я буду осторожен, — сказал он с мягкой улыбкой. Вэй Усянь почувствовал себя неловко. Ещё в Гусу он понял, насколько старшие братья дорожили своим младшим. Лань Чжань с лёгкостью сносил все приставания к своей персоне, но стоило Вэй Усяню приблизиться к молодому господину Лань, как взгляд его становился убийственным. И сейчас Лань Ванцзи выглядел так, будто вызвался бы на любую авантюру сам, если бы не мешала сломанная нога.       Переговорив пару минут, юноши принялись действовать: Лань Чэньюэ нарисовал на земле множество огненных печатей и приготовился активировать их одну за другой, рассчитав временной интервал так, чтобы Вэй Усянь успел вернуться до того, как догорит последняя, а в обратном случае у Лань Чэньюэ в запасе было достаточно времени, чтобы нарисовать новые.       В итоге он бегал по берегу в разные стороны, приняв на себя гнев древнего чудовища, пока Вэй Усянь бесшумно скрылся под водой и не появлялся достаточно долго, чтобы некоторые начали беспокоиться о том, что он там и сгинул. Вернувшись, Вэй Усянь подбежал к нему и едва не бросился на шею, крича:       — Там есть выход!       Собрав всех адептов в группу, он изложил свой нехитрый план: в подводный тоннель могли пройти около дюжины человек, и следовало разбиться на группы, чтобы без паники сделать всё чётко и быстро, справившись без потерь.       — Но кому-то придётся остаться, чтобы продолжить отвлекать внимание монстра, иначе он тут же попытается всех сожрать, — задумчиво заключил он.       Повисло напряжённое молчание — никому не хотелось оставаться в пещере наедине с древней черепахой, чья пасть была наполнена острейшими клыками.       — Я это сделаю, — прозвучал звонкий голос. Говорил Лань Чэньюэ, и Вэй Усянь нахмурился. Он собрался предложить свою кандидатуру. — Как наследник Юньмэн Цзян, ты однозначно лучший пловец среди всех нас и сможешь без проблем вывести всех, убедившись, чтобы всё прошло гладко. Также это твой план, поэтому только ты можешь выполнить его с точностью. Я останусь тут и буду ждать подмогу.       Повисло напряжённое молчание.       — Ты уверен, что сделаешь это? До Юньмэн пять дней пути в лучшем случае, — тихо переспросил Вэй Усянь.       — «Не давай пустых обещаний», — процитировал Лань Чэньюэ одно из правил, тем самым твёрдо обозначив свой ответ. Вэй Усянь виновато посмотрел в сторону Лань Ванцзи, однако тот уставился в одну точку, будто ушёл глубоко в себя.       — Я тоже останусь, — сказал он едва слышно, однако все чётко распознали каждое слово.       Удивительно, но больше всех взволновался Лань Чэньюэ, тут же принявшись протестовать и пытаться уговорить старшего брата выбраться, чтобы спастись.       — Со сломанной ногой быстро не уплыву, а наверху может ждать засада, — коротко ответил Лань Ванцзи, отрезав все отрицания. С ним невозможно было поспорить. Для надёжности он ещё один раз добавил: — Я остаюсь.       С тяжёлым сердцем Вэй Усянь мог только согласиться и принялся раздавать команды до тех пор, пока не убедился, что каждый понимает своё место. Нельзя было допустить, чтобы старания братьев Лань были напрасны.       Напоследок он подошёл к ним снова.       — Я постараюсь вернуться так быстро, как только смогу. Вы только продержитесь, — серьёзно пообещал он. Братья синхронно кивнули, и Лань Чэньюэ снова пошёл рисовать печати на берегу, после чего для надёжности одну из них нанёс себе на руку.       Всё прошло без сучка и без задоринки, но для надёжности юноша бегал по берегу даже дольше положенного, чтобы все наверняка успели безопасно выбраться. Пару раз черепаха почти настигла его, привлечённая мельканием белых одежд, но Лань Чэньюэ был достаточно проворен, чтобы петлять из стороны в сторону и не попасть ей в пасть. Закончив своё дело, он совсем выбился из сил и вернулся вглубь пещеры, где устроился Лань Ванцзи. Тот смирно сидел на земле, вытянув вперёд раненную ногу. Завидев брата, он похлопал рядом с собой.       — Я соберу немного веток и листьев, чтобы высушить и развести небольшой костёр, — предложил Лань Чэньюэ и принялся тенью метаться от одного края пещеры к другому в поисках чего-то полезного.       Пусть он хотел всё сделать сам, Лань Ванцзи зажёг костёр и снова похлопал по земле рядом с собой.       — Тебе надо восстановить силы.       Лань Чэньюэ послушно опустился рядом, сидя так, будто проглотил палку. Он был напряжён настолько, что почти не дышал, и лишь рука Лань Ванцзи, лёгшая на плечо, заставила его расслабиться самую малость. Не став останавливаться, Лань Ванцзи притянул юношу к себе, заставив прижаться вплотную и устроить голову на плече.       — Отдохни.       Лань Ваньинь хотел возразить, но годы научили его тому, что с братьями сложно было спорить. Вместе с этим его мысли вновь вернулись к старшему, без вести пропавшему после сожжения Гусу Лань.       — Как думаешь, старший брат Сичэнь сейчас в порядке? — спросил он тихо, тоскуя по временам, когда они втроём были неразлучны и всё делали вместе. Лань Ваньинь был очень семейным человеком, даже больше, чем любой другой Лань, и братья с дядей были для него всем миром, поэтому случившееся стало ещё большим ударом.       Лань Ванцзи держался по привычке, чтобы младший не беспокоился ещё и за него — а он с детства переживал за других больше, чем за себя. Лань Чжань лишь хмыкнул в ответ, то ли задумчиво, то ли соглашаясь. Не тратя энергию на пустые разговоры, они удобнее устроились друг рядом с другом, чтобы обмениваться теплом, и вовсе затихли. Это будут долгие десять дней.       Восстановив силы после медитации, Лань Ваньинь снова принялся обыскивать пещеру, пока не нашёл две достаточно крепкие ветки, чтобы можно было закрепить ногу Лань Чжаня и облегчить процесс заживления. Не придумав, чем закрепить, он стянул с себя пояс и использовал его, заставив верхние одежды свободно висеть на плечах. Лань Чжань нахмурился, но не стал перечить, позволяя младшему заботиться о себе для его же успокоения. Лань Ваньинь действительно выглядел более расслабленным, когда сделал всё возможное. Тихо прокравшись к берегу озера, он пособирал оставшиеся там луки и стрелы, выложив их перед гаснущим костерком, поддерживаемым исключительно за счёт духовной энергии. Лань Чжань наблюдал за ним до тех пор, пока не выдержал.       — Не умалчивай о важных вещах.       Лань Ваньинь поднял взгляд на старшего брата. Его серые глаза, в полумраке казавшиеся чёрными, были преисполнены непоколебимой решимости.       — Мы не можем сидеть без дела и ждать подмогу. Надо попытаться убить эту черепаху. Это же та, о ком я думаю?       Лань Чжань кивнул, и пару минут они молча смотрели друг на друга, пока снова не обменялись синхронными кивками.       — Её панцирь непробиваем, а шкура слишком толстая для стрел. Остаётся лишь ранить то, что внутри, и заставить её открыть свои слабые места.       — Шея.       — Именно. Я подумаю, что можно сделать с этим и как застать её врасплох.       Лань Ванцзи обеспокоенно созерцал своего брата, в задумчивости поигрывавшего с концом налобной ленты. Он будто бы стал ещё старше за эти дни. Совсем недавно Лань Чжань видел в нём лишь мальчика с большими глазами, широко смотрящими на мир. Теперь же перед ним сидел повзрослевший юноша, способный принимать решения и нести ответственность за них. Дядя гордился бы им в этот момент. Он всегда старался заслуженно хвалить всех троих по достоинству, как и наказывал по справедливости, чтобы никто не чувствовал себя особенным или обделённым. Лань Ваньинь, пусть не был уроженцем их клана, по праву мог считаться лучшим его воспитанником. Глаза Лань Ванцзи расширились, и он понял — это Жемчужина Гусу Лань. Сокрытый ото всех, Лань Ваньинь был прекрасен сердцем и сиял лишь для тех, кто был достоин того, чтобы это увидеть. Дядя дал ему хорошее имя.       Пройдя через цепочку сложных осознаний, он вновь положил руку юноше на плечо.       — Один не должен взваливать на себя ношу, предназначенную для двоих.       Лань Ваньинь обеспокоенно нахмурился.       — Но твоя нога…       Лань Чжань неожиданно погладил его по голове и очертил пальцами налобную ленту. Его сердце переполняли самые нежные чувства.       — Дай мне ещё дня два-три.       Лань Ваньинь кивнул, целиком и полностью доверяя Лань Чжаню. Тот всегда умел рассчитывать свои силы — черта, самому Лань Ваньиню неприсущая. Он перманентно стремился прыгнуть выше головы.       Воспользовавшись брошенными луками, Лань Чжань принялся связывать тетиву за тетивой, превращая их в одну большую леску.       — Техника смертельных струн? — спросил Лань Ваньинь.       Лань Чжань кивнул и продолжил свою нехитрую работу, ловко орудуя пальцами.       — Думаешь, выдержит?       — Дело не в материале, а в мастерстве заклинателя, — назидательно ответил Лань Чжань.       Так они и провели дни, медитируя для восстановления сил и готовясь к исполнению своего плана, который должен был пройти идеально, чтобы не привести к фатальному исходу. Вооружившись связанными воедино стрелами, Лань Ваньинь направился к черепашьему панцирю, торчащему над поверхностью воды. Проникнув внутрь, он ограничил своё сознание, чтобы не позволить смраду и подозрительно хлюпающей вязкой жидкости под ногами сбить его концентрацию. Подобравшись к самой морде храпевшей черепахи, потоки ветра от которой едва не сбивали юношу с ног, Лань Ваньинь присмотрелся и обнаружил, что из мутной жижи прямо рядом с ним торчало тавро, которое могло быть полезным, ведь раскалялось само по себе. Оно зацепилось за что-то тяжёлое, но физическая подготовка в Гусу Лань, направленная на то, чтобы развивать выносливость и силу рук, которым предстояло работать с музыкальными инструментами, не была напрасной. Дёрнув на себя изо всей силы, Лань Ваньинь избавился от тяжёлого предмета и выудил тавро, думая, что им легче будет повредить беззащитную кожу шеи. Однако его резкие действия потревожили сон черепахи, и напротив юноши открылся яркий жёлтый глаз, свет от которого в темноте показался ослепительным. Быстро сориентировавшись, Лань Ваньинь направил духовную энергию в тавро, раскалившееся за мгновение, и воткнул его в глаз, вложив всю свою силу.       Рёв, раздавшийся из панциря, был слышен на всю пещеру, и Лань Чжань едва заметно нахмурил брови, стоя на оговорённом месте. Ему пришлось отстраниться от реальности, чтобы не поддаться волнению. Он чуть крепче сжал руки, сжимавшие концы огромной связанной струны, которую ранее Лань Ваньинь закрепил в нужных местах, чтобы Лань Чжаню не пришлось много двигаться. Оставалось полагаться лишь на силу рук.       Через пару мгновений голова черепахи показалась наружу, и Лань Чжань напрягся, усиленно высматривая очертания белой фигуры. Увидев вцепившегося в морду чудовища Лань Ваньиня, он выдохнул и сосредоточился, выжидая момент.       Ослеплённая на один глаз, черепаха потеряла ориентацию и обезумела от боли, принявшись мотать головой во все стороны, чтобы избавиться от непривычного ощущения и найти человека, который его принёс. Лань Ваньинь едва успел засунуть тавро в прореху между чешуйками и вцепиться в него изо всех сил прежде, чем чудовище вынырнуло из панциря, утащив его за собой. Если снаружи её рёв расползся эхом, от которого у Лань Ванцзи заложило уши, то внутри звук оказался настолько громким, что у Лань Ваньиня едва не полопались сосуды. Его мотало во все стороны, как тряпичную куклу, и вскоре он потерял сознание, так и сцепив руки в мёртвой хватке.       Едва заметив, что черепаха заняла нужную позицию, открыв горло, Лань Ванцзи напряг мышцы, и длинная струна сомкнулась на шее, впившись в нежную незащищённую кожу монстра. Однако этого было недостаточно, и черепаха продолжала трепыхаться до последнего, и Лань Ванцзи упёрся изо всех сил, настроившись стоять до тех пор, пока не оторвутся руки. Он потерял счёт времени, растянувшегося в вечность, и будто бы превратился в человекоподобную статую, неподвижно стоявшую до тех пор, пока черепаха не испустила дух, а её голова не свалилась на берег озера. От этих трепыханий пальцы Лань Ваньиня разжались, и он скатился с огромной морды, мешком свалившись в воду и приземлившись на спину. Постояв для надёжности ещё пару минут, Лань Чжань отпустил смертоносную струну и бросился вниз, игнорируя боль в ноге. Подлетев к брату, он выволок его тело на сухую землю, обеспокоенно воззрившись на сосредоточенное даже в беспамятстве лицо.       — Ваньинь. Ваньинь! — позвал он, чувствуя, как осознание происходящего оседает в сознании, и сердце заходится в панике.       Бесцеремонно распахнув белые одежды на груди юноши, Лань Чжань приник к ней щекой и ухом, задержав дыхание, чтобы не пропустить едва уловимые удары сердца. Ощутив вибрацию под щекой, он выдохнул и снова сел на колени, принявшись осматривать и ощупывать всё тело Лань Ваньиня, чтобы убедиться, что у того ничего не было сломано. Лишь кожа содралась, и сосуды полопались на ладонях, где юноша до последнего цеплялся за тавро.       Посреди процесса ресницы Лань Ваньиня задрожали, и он открыл глаза, нахмурившись от того, как всё звенело в голове. Когда сознание прояснилось, он ощутил, что в его тело передают духовную энергию, чтобы ускорить процесс восстановления. Вскинувшись, он попытался сесть, и Лань Чжань едва успел подхватить его.       — Черепаха!..       — Она мертва, — успокоил его Лань Чжань, продолжая придерживать.       Лань Ваньинь обернулся и посмотрел на мёртвую тушу, казавшуюся ещё больше при полной своей неподвижности. Он поверить не мог, что только что они вдвоём убили это чудовище. Повернувшись к Лань Чжаню с радостным блеском в глазах, он поражённо замер, заметив, что глаза старшего блестели вовсе не от счастья.       — Брат, что такое? Ты ранен? — спросил Лань Ваньинь, принявшись обеспокоенно осматривать юношу. На том не было никаких видимых ранений, кроме тех мест, где струна впилась в кожу ладоней. — Скажи мне что не так. Я могу помочь?       Лань Чжань лишь тряхнул головой — он не знал, что сказать. Все чувства неостановимым водопадом свалились на него, не дав шанса укрыться. Радость от того, что Ваньинь жив и не пострадал, печаль от потери дорогого дома, боль в так и не зажившей до конца ноге, тоска по без вести пропавшему в бегах старшему брату и умирающему отцу, которого он мог уже не застать в живых, — всё это разом навалилось на совершенно не готового к подобному Лань Чжаня, и грудь его сжало стальными тисками. Когда он попытался сосредоточиться на дыхании, с губ сорвался тихий всхлип, а слёзы таки потекли по щекам.       Увидев это Лань Ваньинь забеспокоился ещё больше. Лань Чжань не плакал так давно, что он уже забыл, что делать, и теперь у самого глаза были на мокром месте. В итоге он обхватил лицо старшего руками, принявшись гладить по голове и щекам, притягивая к себе до тех пор, пока их лбы не соприкоснулись.       — Всё хорошо. Мы победили, черепаха мертва, никто не ранен. Всё хорошо, всё будет хорошо… — бормотал он, продолжая перебирать сальные волосы и поправлять концы налобной ленты, действуя осторожно, чтобы случайно не сорвать её.       Лань Чжань понимал это, но просто не мог остановиться и лишь обнял младшего брата так, как не делал уже давно. За эти мгновения, пока не добрался до бьющегося сердца, он успел перебрать в голове самые страшные сценарии и осознать, что не готов потерять ещё одного дорогого человека.       В итоге они так и просидели на берегу озера у трупа монструозной черепахи в обнимку, переплетясь так тесно, что нельзя было различить где чьи конечности. Лань Ваньинь продолжал шептать о том, что всё хорошо и всё в порядке, пока Лань Чжань слушал тихое звучание его голоса и пытался вернуть контроль над чувствами. Когда он успокоился достаточно, чтобы отстраниться, они вернулись к той части пещеры, где устроили привал. Лань Ваньинь хотел вернуться к озеру и проверить, остался ли там подземный выход, однако Лань Чжань отказывался отпускать его, буквально вжав себе в грудь, словно этим стремился донести невысказанные чувства. В итоге Лань Ваньинь позволил себе принять объятья и расслабиться ненадолго, чтобы осознание постепенно осело в его разуме. Вскоре он обнимал брата так же крепко в ответ, неконтролируемо дрожа от мысли, что мог умереть, если бы не успел вовремя схватиться за тавро или воткнуть его в нужное место. В тот момент у него не было времени на страх, однако сейчас он позволил себе испугаться с запозданием.       Они так и заснули друг у друга в руках, и лишь после пробуждения Лань Чжань решился отпустить Лань Ваньиня, убедившись, что теперь-то он точно не исчезнет. Обойдя тушу черепахи, юноша скинул с себя верхние слои одежд, чтобы не мочить их зря, и ушёл под воду. Ему приходилось несколько раз подниматься на поверхность, однако выхода он так и не нашёл, о чём по возвращении сообщил старшему. Видимо, в приступе безумия черепаха трепыхалась так яро, что завалила проход. Теперь им оставалось только ждать. Они медитировали, восстанавливая силы, практически не разговаривали и засыпали только в обнимку, чтобы сохранять тепло и чувствовать себя в безопасности. Так их и нашли заклинатели из Юньмэн Цзян, прибывшие с подмогой. Когда юношей подняли на поверхность, Вэй Усянь тут же бросился к ним, вибрируя от волнения и нетерпения. Лань Чэньюэ, пострадавший больше от рёва черепахи, крепко спал в руках Лань Ванцзи, отказавшегося его отпускать.       Оба выглядели ужасно потрёпанными, их когда-то белоснежные одежды были покрыты грязью, а у Лань Чэньюэ ещё и пропитались какими-то пятнами. Ни о какой опрятности, свойственной Гусу Лань, и речи не шло, но Вэй Усяню было не до этого. Он практически скакал вокруг друзей, неспособный сказать и слова, потому что Лань Чжань закрыл ему рот заклинанием ещё на подходе, объяснившись коротким:       — А-Инь спит.       Вэй Усянь даже не обиделся на него. Лучше побыть под заклинанием молчания, чем обнаружить два бездыханных тела. Одно таки нашли в самой пещере, и бледный адепт едва смог открыть рот, чтобы сказать, что Черепаха-Губительница мертва. Вэй Усянь тут же повернулся к Лань Чжаню, пьющему воду из бутыли небольшими глотками. Услышав новости, тот и бровью не повёл, продолжая свободной рукой придерживать брата, которого устроил у себя на коленях.       — Как вы это сделали? — шёпотом спросил Вэй Усянь.       — Чэньюэ придумал план, мы выманили её и убили. Вокруг её шеи всё ещё обмотана струна, — коротко пояснил Лань Ванцзи, говоря так спокойно, будто обсуждал меню на ужин. Вэй Усянь был поражён, переводя взгляд с одного юноши на второго: оба исхудали ещё больше, выглядели страшно бледными и уставшими. Однако каким-то образом они убили многовековое чудовище.       — Напомни мне не злить вас больше, потому что теперь я боюсь за свою жизнь, — со смешком сказал Вэй Усянь, и губы Лань Ванцзи приподнялись в едва заметной улыбке. Опустив взгляд, он кротко погладил Лань Чэньюэ по растрепавшимся волосам.       Как только младший проснулся, он сразу же был атакован безжалостными дружескими объятьями со стороны Вэй Усяня, не ставшего даже дожидаться, пока молодой господин Лань вернёт ориентацию в пространстве. Обоих братьев сопроводили в Гусу Лань, передав в руки обеспокоенного дяди, а Вэй Усянь вернулся в Юньмэн Цзян, напоследок продублировав своё приглашение. Он ещё не знал, что этому обещанию никогда не было суждено сбыться.       Запомнив лицо и имя того, кто посмел не только взять Вэнь Чао в заложники, но дать Ван Линцзяо такую оплеуху, что лицо девушки опухло на несколько дней, наложница явилась в Юньмэн Цзян под предлогом наказать мятежника, а следом велеть начать обустройство надзирательного пункта. Все в Цзянху знали, что Юй Цзыюань не питает материнского тепла к приёмному сыну, пусть и смирилась с его присутствием достаточно, чтобы воспитывать как преемника. Поэтому Ван Линцзяо ожидала, что всё пройдёт в соответствии с её бесхитростным планом, но внезапно Юй Цзыюань отказалась повиноваться, встав на защиту своего приёмного сына и открыто высказав, что он поступил так, как поступил бы любой уважающий себя мужчина на его месте, а наложницы должны знать своё место, потому что уж кто-кто, а греющая постель господина прислуга не имеет права просить выпороть наследника ордена в качестве извинения. Конфликт закончился плачевно для Юньмэн Цзян: затаившиеся в тени войска начали атаку, разрушая всё на своём пути. Цзян Фэнмянь отправился в Цишань Вэнь, чтобы забрать мечи адептов, и в итоге Юй Цзыюань была вынуждена держать оборону одна. Вэй Усянь хотел помочь ей, но женщина схватила его за шкирку и выволокла к докам, где бросила в лодку и сняла с пальца Цзыдянь.       — Пусть ты был найден на улицах, ты — мой приёмный сын и наследник Юньмэн Цзян. Не смей забывать об этом до конца своей жизни, — сказала она, велев плети связать юношу и не отпускать до тех пор, пока он не окажется в безопасности.       — Матушка, но я могу сражаться и буду полезен! Я помогу отбить осаду! — взмолился Вэй Усянь, безрезультатно дёргаясь в путах.       В глазах женщины огненным всполохом отразилась печаль и бессильная ярость из-за случившегося.       — Ты лишь бесполезный ребёнок и ничего не сможешь изменить. Возвращайся в Пристань Лотоса тогда, когда у тебя будет достаточно силы, чтобы вернуть её нашему ордену. Защищай свою старшую сестру, — сказала она строго.       — Но матушка!..       Внезапно Юй Цзыюань рванулась вперёд и обняла Вэй Усяня, прижав его в себе. Она никогда не считала себя его матерью, но успела проникнуться им, потому что как можно было не полюбить ребёнка, родившегося с улыбкой на губах и звавшего её «матушкой», даже если помнил о том, что у него когда-то были родители?       Вэй Усянь оцепенел и ошарашенно замер. Это был первый раз, когда Мадам Юй проявила самую настоящую материнскую ласку по отношению к нему. До этого она ограничивалась лишь скромной похвалой и мудрыми наставлениями. Вэй Усянь закрыл глаза и подался вперёд, будто хотел навсегда остаться в этих объятьях, нежность которых ему больше не предстояло испытать.       Как только Мадам Юй развернулась и скрылась среди построек, оттолкнув лодку от пристани, Вэй Усянь снова попытался освободиться, чтобы вернуться и сражаться до последнего подле неё. Он не мог смотреть, как горит Юньмэн Цзян, пока течение относило его всё дальше и дальше. Всё детство Вэй Усяня прошло либо в дороге, либо в скитании по улицам, поэтому Пристань Лотоса стала первым местом, которое он смог назвать домом, и сердце разрывалось от того, что он мог только беспомощно смотреть, как она горит.       Через некоторое время его лодка столкнулась с кораблём, на котором Цзян Фэнмянь отправился в Цишань Вэнь. Вэй Усянь принялся умолять взять его с собой, дать возможность сражаться за свой дом, но Цзян Фэнмянь связал его снова, отправив дальше по течению.       — Ты — будущее Юньмэн Цзян и наша последняя надежда. Защити свою сестру, она последнее, что у тебя осталось, — сказал он, ласково погладив юношу по волосам прежде, чем встать на меч и подняться в воздух. — Выдвигаемся!       Вэй Усянь продолжал кричать до тех пор, пока не охрип, и плакал до тех пор, пока слёз просто не осталось. Ещё вчера он беззаботно запускал воздушных змеев со своими шиди, а сегодня вся его жизнь сгорела дотла. Когда лодка пристала к берегу, он окончательно выбился из сил и уснул прямо в ней. Проснувшись ещё до рассвета, Вэй Усянь понадеялся, что всё окажется страшным сном, а он просто снова поленился уйти из доков и остался там на ночь, однако кольцо на указательном пальце разбило все надежды. Воя от бессилия, Вэй Усянь прижимал руку к груди. Первым его порывом было вернуться в Юньмэн Цзян и зарезать столько псов клана Вэнь, сколько сможет прежде, чем его убьют. Однако потом он вспомнил о том, что Цзян Яньли сейчас находилась в Мэйшан Юй и ещё не знала о несчастье, постигшем их семью. Вэй Усянь должен был добраться до неё раньше, он должен был защитить её. Сестра — последнее, что у него осталось.       Слухи о падении Юньмэн Цзян донеслись до Гусу Лань куда позже, и Лань Ваньинь извёлся от волнения. Никто не говорил о том, что случилось с наследником ордена: глава и его жена были убиты, а вот Вэй Усянь бесследно исчез. Часть Лань Ваньиня желала верить в лучшее, другая же часть боялась однажды услышать самое страшное. Вэй Усянь стал его первым другом вне ордена, тем, с кем он регулярно обменивался письмами и мог открыто высказывать свои мысли. Первый человек вне семьи, о котором Лань Ваньинь действительно беспокоился и переживал.       Лань Сичэнь вернулся из бегства и вернул в новоотстроенную библиотеку те книги, что были отданы ему на сбережение. При встрече братья долго обнимались не говоря ни слова и просто впитывая ощущение присутствия друг друга. Отколовшийся кусок вновь вернулся на своё место, и одна из ран на сердце перестала кровоточить. С возвращением старшего брата Лань Ваньинь решил дать им пространство, чтобы наедине скорбеть о погибшем отце, но братья не позволили ему отстраниться, даже наоборот — будто стремились привязать к себе. Лань Сичэнь расспрашивал о том, что с ними делали во время «перевоспитания», потому что из Ванцзи каждое слово приходилось клещами вытягивать. Сам Лань Ванцзи приглашал Лань Ваньиня медитировать вместе, присоединялся к нему во время прогулок вёл небольшие разговоры, делая всё, чтобы младший не ощущал себя лишним. После событий в пещере Лань Чжань ощутимо изменил свой паттерн поведения — он стал куда более открытым в своих чувствах, регулярно касаясь то плеча, то волос, то щеки Лань Ваньиня, чтобы выразить свою близость. Если раньше они были почти неразлучны, то сейчас это перешло на иной уровень: даже по отдельности каждый из трёх братьев держался так, будто за его спиной незримой опорой стояли ещё двое. Они и были столпами Гусу Лань. Лань Сичэнь стал главой, но он никогда не был один, позволяя братьям взять на себя часть обязанностей, потому что знал, что Лань Чжань будет показательно сидеть в его кабинете без дела, а Лань Ваньинь просто силой возьмёт своё, ещё и обругает старшего брата, напомнив, что один не должен нести ношу для двоих.       Спустя несколько недель напряжённых собраний, посвящённых открытому сожжению Юньмэн Цзян, на пороге Гусу Лань появился человек, требуя немедленной встречи с главой. Им оказался Вэй Усянь, и он пришёл просить помощи, услышав, что самые влиятельные ордена думают о восстании. Он горячо поклялся положить своё тело и душу на то, чтобы уничтожить клан Вэнь, сторицей вернув им каждую каплю крови, что была пролита в Пристани Лотоса.       Узнав о том, что его друг жив, Лань Ваньинь ответственно завершил тренировку с младшими адептами и самым быстрым шагом, на который был способен, направился к резиденции старшего брата. Лань Ванцзи уже ждал там. Они долго говорили о случившемся и решили позволить Вэй Усяню помочь в восстании под флагом Юньмэн Цзян. Чтобы закрепить связь между орденами, Лань Ваньинь предложил закрепить братскую клятву с Вэй Усянем при главе ордена Лань. Лань Сичэнь принял его предложение, а Вэй Усяня принял как младшего названного брата, закрепив эту клятву. Лань Цижэнь посчитал их действия слишком импульсивными, однако не стал возражать слишком яро: всё-таки именно благодаря Вэй Усяню Ванцзи и Чэньюэ вернулись домой живыми.       Именно после этой клятвы Вэй Усянь узнал, что у его младшего названного брата есть бытовое имя: Лань Ваньинь. Услышав его, юноша слегка округлил глаза, но ничего говорить не стал. Как и не сказал о том, что это имя ему знакомо.       Начался мятеж, и вскоре военная кампания приобрела название «Аннигиляция солнца». Вэй Усяню было всё равно на то, как она называлась, пока ему обещали возможность принести головы Вэнь Чао, Вэнь Чжулю и Ван Линцзяо на могилы приёмных родителей.       Братья Лань и Вэй Усянь вернули заклинателям их отобранные мечи, и со своим Хэцином в руках Лань Ваньинь выглядел куда более уверенным. Не стоило упоминать о том, насколько смертоноснее он стал, без труда управляя своим верным клинком — порой даже без рук. Так как от ордена Юньмэн Цзян не осталось практически ничего, им нужна была поддержка, и Лань Ваньинь принял решение присоединиться к Вэй Усяню. Он был твёрдо убеждён, что его старшие братья смогут справиться с управлением Гусу Лань и без его помощи. Понадобилось несколько дней, чтобы Лань Сичэнь скрепя сердце согласился и отпустил младшего брата на помощь к его другу, и в итоге Лань Ваньинь оказался на передовой. Он попрощался с учителем, пообещав, что наверстает всё после окончания мятежа, переросшего в войну, и Лань Цижэнь, стараясь выглядеть отстранённым, несколько часов читал ему лекцию об осторожности и рассудительности, которую Лань Ваньинь терпеливо выслушал. Напоследок мужчина вздохнул и притянул юношу к себе, крепко по-родительски обняв.       — Главное вернись оттуда живым. Я ещё не готов терять никого из своих детей, — сказал он, и Лань Ваньинь обнял его в ответ так же крепко, как делал это в детстве. Как быстро текло время, а ведь только вчера он едва доставал Лань Цижэню до бедра и игрался с кисточкой от его меча.       Лань Ванцзи тоже решил попрощаться напоследок, будто они не встретятся на передовой совсем скоро. Это было для него нетипично: обычно Лань Ванцзи не беспокоился даже когда Лань Ваньинь самостоятельно отправлялся на ночную охоту. А тут вдруг такое волнение. Впрочем, его можно было понять — за последние недели много что успело измениться.       — Брат, — поприветствовал его Лань Ваньинь, как только юноша пересёк порог его комнаты и чинно опустился на колени перед чайным столом.       — Пришёл пожелать тебе счастливой дороги, — сказал Лань Ванцзи.       — Мы снова встретимся быстрее, чем ты думаешь. Не успеешь даже заскучать, — заверил его Лань Ваньинь.       Лань Чжань опустил глаза, прожигая взглядом стол.       — Уже скучаю, — пробормотал он с ровным лицом, и лишь порозовевшие кончики ушей выдавали неподдельное смущение.       Лань Ваньинь рассмеялся и махнул рукой в воздухе.       — Я ещё даже не ушёл, рано скучать, — сказал он весело.       Лань Чжань нахмурился, будто хотел сказать что-то ещё, но не мог решиться. В детстве он часто мог садиться рядом и молчать до тех пор, пока не созреет для того, чтобы заговорить о чём-то, будь то просьба или сокровенные переживания. Лань Ваньинь и Лань Сичэнь были одинаково привычны к этому. Поэтому и сейчас Лань Ваньинь не стал его торопить, легко улыбаясь, чтобы придать уверенности. Спустя пару долгих минут Лань Чжань всё же собрался с духом и добавил:       — Не хочу отпускать.       — Почему это? — округлил глаза Лань Ваньинь. — Мои навыки достаточно хороши, чтобы я смог постоять за себя на поле боя, поэтому тебе не о чём беспокоиться. Я знаю меру и помню об осторожности, всё будет в порядке.       Он решил, что старший просто волнуется, считая Лань Ваньиня слишком юным для войны. Однако всё было совсем не так.       — Я верю в твои силы, — сказал Лань Чжань и нахмурился ещё больше, после чего добавил: — Когда ты вернёшься, я хочу, чтобы ты стал тем, кто снимет мою налобную ленту.       Улыбка застыла на лице Лань Ваньиня, постепенно тая, давая место неприкрытому удивлению. Он не был уверен, что понял всё правильно.       — Прошу прощения, но мне кажется, что я не совсем тебя понял. Ты хочешь, чтобы я… — он замолчал, не в силах закончить предложение. Уши Лань Чжаня теперь пылали алым.       — Я хочу, чтобы ты снял мою ленту. Только ты, — повторил он, звуча всё так же твёрдо, как и всегда. Оставалось загадкой, каким образом он всё ещё был таким собранным на пороге страшнейшего смущения своей жизни. — И я хотел бы снять твою.       Теперь пылало и лицо Лань Ваньиня, залившегося краской настолько, что это выглядело нездоровым. Ему внезапно показалось, что в комнате стало мало воздуха. Он знал, что Лань Чжань был особо нежен к нему, но принимал это за данность — они же с детства были неразлучны. Лань Ваньинь не мог набраться смелости, чтобы даже в самых сокровенных своих мыслях предположить, что Лань Чжань может испытывать к нему нечто большее, чем братскую любовь. Они никогда не говорили о романтических отношениях, ведь личные чувства должны были оставаться личными, а без приглашения вход в сердце воспрещён. Поэтому Лань Ваньинь так резко отреагировал, когда Вэй Усянь принёс собой ту возмутительную книгу. Поэтому он густо краснел, если слышал о любви «обрезанных рукавов», ведь самому ему казалось, что иметь рядом кого-то равного тебе это благословение свыше вне зависимости от того, какого пола этот человек. Так что Лань Ваньинь тихо нёс эти переживания по жизни, втайне списав свою порочность на то, что он не урождённый Лань — разумеется, он не будет таким чистым, как остальные. И вот Лань Чжань признался ему в чувствах, боясь, что в противном случае может не успеть этого сделать.       — Я… ты уверен? Дядя наверняка разозлится, что я плохо повлиял на тебя. Старший брат…       Прохладная ладонь мягко накрыла его разгорячённую щёку, заставив прерваться на полуслове, и Лань Ваньинь поднял на Лань Чжаня большие серые глаза, смотря так, как обычно делал, когда случайно ломал что-то дома в детстве или рвал свою одежду.       — Я пришёл не к дяде и не к брату, а к тебе. Моё сердце принадлежит только тебе, и я хочу знать, примешь ли ты его. — Лишь по взгляду можно было понять, насколько на самом деле взволнован Лань Чжань. Он выглядел так, будто действительно тосковал ещё до прощания.       — Да! Я сниму твою налобную ленту, когда вернусь, если ты не передумаешь.       — «Не давай пустых обещаний», — сказал Лань Чжань, тем самым подтвердив свою серьёзность. Глаза его опустились чуть ниже, задержавшись на светлых губах Лань Ваньиня. Едва подавшись вперёд, он замер и снова поднял взгляд, всё ещё держа руку на щеке, будто не мог оторваться.       Лань Ваньинь судорожно вдохнул и кивнул, позволив старшему перегнуться через чайный столик и запечатлеть на его губах поцелуй, подобный поглаживанию крыльев бабочки. Отстранившись, Лань Чжань улыбнулся и погладил его окрасившуюся в розовый кожу, после чего поднял руку и провёл пальцами по налобной ленте.       — Я буду ждать.       Внутри Лань Ваньиня всё горело так же, как и снаружи.       — Я тоже.       Теперь у него был безоговорочный стимул пройти через эту войну живыми и непобедимым. Прибыв в лагерь Вэй Усяня, он всерьёз взялся за дело. Они часами сидели за картами, разрисовывая схемы захвата территорий, когда-то подконтрольных Юньмэн Цзян и сейчас принадлежавших наблюдательному посту Цишань Вэнь. Стоило возвращать их как можно скорее, пока клан Вэнь не успел закрепить свою власть. Пусть ряды войск Юньмэн Цзян были малы по сравнению с боевой мощью врага, это же играло на руку при тайных ночных атаках. Они смертельным вихрем проносились через вражеские лагеря, понимая друг друга с полувзгляда и неотрывно прикрывая спины. Вэй Усяню даже не приходилось поворачивать голову, чтобы знать, что Лань Ваньинь находится рядом — металлический звон, издаваемый Хэцином при каждом столкновении, был похож на мелодию. Зря говорили, что Лань Чэньюэ не был хорош в культивировании музыкой — он лишь извлекал ноты иным способом, и Вэй Усянь считал это прекрасным. Увидев своего названного брата в деле, он убедился, что крупно недооценивал его потенциал раньше, о чём открыто заявил, вогнав юношу в краску.       Теперь боевой дух союзников поднимался от одного вида названных братьев, в бою соединявшихся в бело-фиолетовый блик. Если сначала никто не питал надежд относительно юного (слишком юного и по большей части инфантильного) главы Цзян, то теперь у людей не поворачивался язык, чтобы сказать подобное. Юньмэн Цзян восставал из пепла, чтобы отомстить за своё сожжение, и Вэй Усянь шёл вперёд семимильными шагами, видя цель. С поддержкой одного из сильнейших юных адептов Гусу Лань он чувствовал себя непобедимым.       Добравшись до округа Илин и разгромив тамошний надзирательный пункт они завербовали в свои ряды Вэнь Цин и Вэнь Цюнлина. Девушка была легендарнейшим лекарем в своём довольно юном возрасте, а Вэнь Цюнлин запомнился Вэй Усяню со времени массовых соревнований по стрельбе из лука. Юноша в своей жизни и мухи не обидел, и руки его не были омыты кровью, поэтому подло было не дать ему шанс на новую жизнь. Идея склонить брата и сестру на свою сторону принадлежала Лань Ваньиню, потому что порой Вэй Усянь утопал в ярости настолько, что переставал рационально мыслить. В таких случаях успокаивающее присутствие названного брата было как нельзя кстати — Лань Ваньинь уберёг его от множества ошибок. Но он же тактично отступил в сторону, когда они напали на след Вэнь Чао и застали его врасплох, тихо вырезав всю охрану накануне. Вэй Усянь закрылся в комнате с Вэнь Чао и оставленным без сознания Вэнь Чжулю, а Лань Ваньинь остался за порогом, якобы стоя на страже. Он не был способен пройти через те же чувства, что и Вэй Усянь, но понимал его желание отомстить сполна. Если бы Лань Цижэнь или любой из старших братьев хоть как-то пострадали от рук Вэнь напрямую, Лань Ваньинь наверняка поступил бы так же. Его едва смогли успокоить, когда он узнал, что Лань Чжаню сломали ногу за попытку сопротивления при сжигании библиотеки — что уж оставалось говорить про большее.       Кампания «Аннигиляция солнца» завершилась успешно, и орден Цишань Вэнь пал, заставив вздохнуть всех заклинателей, когда-либо им угнетаемых. Вэй Усянь — теперь уже неоспоримый глава своего ордена, принявший титул «главы Цзян», вернулся в Пристань Лотоса, чтобы отстроить её такой же величественной, какой она была. Лань Ваньинь пытался предложить свою помощь, но был чуть ли не насильно отправлен домой со словами «вернёшься, когда тут будет на что смотреть. Ты обещал, помнишь?»       Вернувшись в Гусу, он поприветствовал братьев и дядю, очевидно гордых тем, как Лань Ваньинь проявил себя не только в качестве сильного воина, но и в качестве благородного человека. Они были наслышаны, что Вэнь Цин, спасшая жизни не одному их союзнику, была завербовала как раз по предложению Лань Чэньюэ. Лань Сичэнь не стал задерживать младшего брата и после официальных поклонов отправил того отдыхать и привыкать к стенам родного дома заново, пригласив позже вместе выпить чаю и скрасить время праздной беседой, ведь он скучал по этим разговорам. Только после ухода Лань Ваньиня все осознали, насколько значимое место он занимал в Гусу Лань. Кроме Лань Цижэня и его племянников, разумеется, — они всё понимали с самого начала.       Лань Чжань вызвался проводить Лань Ваньиня до его комнат, а едва они переступили порог, сгрёб того в охапку и без каких-либо усилий оторвал от земли, прижав к себе. Лань Ваньинь успел лишь охнуть от удивления и обхватить голову старшего руками для баланса. Следом раздался его тихий звонкий смех, и Лань Чжань лишь больше вжал лицо в чужую грудь, будто через все слои одежды стремился достичь тепла человеческого тела. Прошло приличное количество времени прежде, чем он согласился опустить Лань Ваньиня на землю, несмотря на все напоминания о том, что им уже давно не по семь. Зачем ещё нужна такая сила в теле, если не для того, чтобы держать возлюбленного так крепко, как желаешь?       Таки позволив юноше встать на ноги, но не дав отстраниться, Лань Чжань посмотрел на него блестящими глазами, не удержавшись от того, чтобы приподнять уголки губ в скромной улыбке.       — Ты вернулся, — сказал он, будто ещё недавно они не пересеклись во время осады Безночного города.       — Я вернулся, — согласился Лань Ваньинь, улыбаясь с такой неприкрытой радостью, на которую не был способен ни один из сдержанных учеников Гусу Лань. Он всегда был особенным, а для Лань Чжаня — вдвойне, ещё с самого детства, когда приносил красивых бабочек, чтобы показать ему, просил у Лань Цижэня сладости, чтобы поделиться с братьями, решил стать самым искусным заклинателем, чтобы быть своей семье опорой.       Лань Чжань зарылся пальцами в чёрные волосы, коснувшись узла, державшего налобную ленту, и лицо Лань Ваньиня снова залилось краской, когда он повторил этот жест.       — Можно? — тихо спросил Лань Чжань, и Лань Ваньинь кивнул.       — Только тебе.       Теперь улыбка на лице старшего была куда шире, и он с готовностью дёрнул за конец ленты, позволяя ей упасть и повиснуть у себя в руке, всё время неотрывно смотря в прекрасные серые глаза. Подавшись вперёд, оставил поцелуй на открывшемся лбу.       — Мой.       Лань Ваньинь едва не забыл ответить на этот жест. Он нарочито медленно ослабил узел, действуя выверено и осторожно, пока пальцы Лань Чжаня то сжимались, то разжимались на его талии. Избавившись от ленты, перекинул её через шею юноши и притянул себе, чтобы в самые губы так же тихо ответить       — Мой.       Мир постепенно восстанавливался, сбрасывая остатки пут тирании Цишань Вэнь и расцветая под ветром свободы. Гусу Лань закончили со строительными работами, и пусть некоторые вещи нельзя было вернуть как прежде, жизнь шла своим чередом. Вэй Усянь направил свою гиперактивность в полезное русло и вихрем носился от одного конца Пристани Лотоса к другому, влезая во все работы, куда должен и не должен был. Он хотел, чтобы всё было как надо, поэтому дотошно следил за деталями. Лань Ваньинь знал об этом из его писем и писем Вэнь Цюнлина, с которым они завели довольно тёплую дружбу. Приятно было знать, что есть ещё люди, способные выдержать нрав Вэй Усяня, который порой бывал слишком слишком.       Как только Юньмэн Цзян укрепил свои позиции, а Пристань Лотоса была восстановлена достаточно, чтобы принимать там гостей, Вэй Усянь принялся досаждать своим названным братьям, чтобы те навестили его дом, ведь они обещали посмотреть. Оставалось лишь подчиняться. Лань Сичэнь с радостью спровадил их в дорогу, настояв на том, что обоим нужен отдых, пока Лань Чжань и Лань Ваньинь раз за разом переспрашивали, точно ли ему не нужна помощь.       — Если мне нужна будет помощь, дядя всё ещё рядом. Идите и не возвращайтесь, пока не скажете, что хорошо провели время. Можете привезти мне что-то в качестве сувенира, — сказал он.       Лань Ваньинь обнял своего старшего брата, слишком хорошего для того, чтобы в одиночку взваливать на себя все трудности, как бы он ни утверждал, что всё в порядке. Он даже не разгневался, когда Лань Ваньинь с перепуганными глазами и взволнованно треплющими одежды пальцами признался ему в том, что они с Лань Чжанем хотят вместе идти по пути совершенствования до конца жизни. Лань Сичэнь лишь рассмеялся, погладил совершенно шокированного такой реакцией брата по голове, словно тот всё ещё был ребёнком и нуждался в этом (наверно, для Лань Хуаня он навсегда останется тем крошечным мальчиком с большими серыми глазами, которого дядя однажды принёс домой, назвав их новым братом), и мирно сказал: «По крайней мере, я знаю, что А-Чжань в хороших руках, и могу не волноваться об этом». Когда Лань Ваньинь спросил о том, как же им сказать Лань Цижэню, Лань Сичэнь подмигнул ему и загадочно ответил:       — Всему своё время.       Так что поездка в Юньмэн Цзян действительно стала хорошей идеей (у Лань Сичэня не бывало плохих идей, именно поэтому Лань Ваньинь всегда шёл за советом именно к нему), и юноши смогли постепенно свыкнуться с переменой в их отношениях, наслаждаясь дарованной свободой. Лань Чжань будто с цепи сорвался: он мог не отпускать руку Лань Ваньиня часами, стоило им остаться наедине, словно боялся, что у него отберут этот шанс на личную нежность. Он делал вид, что поправляет волосы Лань Ваньиня, чтобы погладить того по щеке, пока никто не замечает. Они уже давно спали в одной кровати, а в Пристани Лотоса Лань Чжань пробирался в покои младшего через окно, как герой одного из тех романов, которые Лань Цижэнь отбирал у учеников, когда они отвлекались на занятьях.       Пристань Лотоса была прекрасным местом, и Лань Ваньинь наслаждался прогулками по ней в компании любого из своих братьев — названного и сводного — или в одиночестве. Что-то в его сердце то и дело отзывалось на виды озёр и цветущих лотосов, а пение лягушек казалось привычным, словно колыбельная. Он не мог найти истоков подобной ностальгии и решил не пытаться, чтобы не мешать естественному ходу вещей.       Наконец ему представился шанс полноценно познакомиться с девой Цзян. Цзян Яньли была очаровательным человеком с мягким характером, и теперь Лань Ваньинь понимал, почему Вэй Усянь чуть не полез в драку с Цзинь Цзысюанем, когда тот попытался неподобающим образом отозваться о своей невесте. Хорошо, что тогда Лань Ваньинь вовремя закрыл их рты заклинанием молчания и отчитал, после чего Лань Чжань велел обоим переписывать раздел правил, в котором говорилось о сдерживании слов, что не должны покинуть уста.       Если Вэй Усянь был воплощением жаркого солнечного лета, то его сестра была подобна весеннему солнцу, нежно согревающему, но не обжигающему. Лань Ваньинь с радостью проводил время в её компании, ведь в каком-то смысле она теперь была и его сестрой тоже, раз Вэй Усянь его названный брат. Забавно было думать о том, как едва ли два десятка лет назад Лань Ваньинь был никем, брошенным у ворот Гусу Лань, а сейчас у него была такая семья, которую вряд ли можно было заслужить спустя несколько героических подвигов в прошлой жизни. Просыпаясь до рассвета, чтобы наблюдать за тем, как первые лучи солнца заставляют кристальную поверхность озёр сверкать, Лань Ваньинь чувствовал себя умиротворённым, будто он наконец-то нашёл своё место в мире. Оно было рядом с семьёй, растянувшейся на два ордена, и рядом с возлюбленным, сопровождавшем его на каждом шагу по длинному пути совершенствования.       Вэй Усянь в кои-то веки проснулся раньше, чем обычно (сложно просыпаться рано, когда уходишь спать перед рассветом, и по примеру названных братьев он попытался что-то с этим сделать), и спросил Вэнь Нина, куда делись Лань Ванцзи и Лань Чэньюэ. Юноша ответил, что они отправились созерцать виды в гостевом павильоне, и Вэй Усянь устремился туда. Каковым же было его удивление, когда он застал юношей не чинно сидящими на почтенном расстоянии друг от друга, а совершенно вопреки: голова Лань Ванцзи покоилась на коленях Лань Чэньюэ, пока тот перебирал его волосы, что-то бормоча себе под нос. Глаза Вэй Усяня расширились чуть ли не до размера озёр, когда он увидел, как Лань Чэньюэ легко дёргает за край налобной ленты, и та спадает со лба Лань Ванцзи. И тот мало того, что не возразил, так ещё и потянулся к затылку младшего, чтобы наощупь проделать то же самое.       Мир Вэй Усяня рассыпался на тысячу осколков, и внезапно он понял, к чему были все эти острые взгляды, которые Ханьгуан-цзюнь бросал в его сторону каждый раз, когда в Гусу Лань Вэй Усянь приставал к его младшему брату. То, что казалось семейным беспокойством, оказалось просто мужской ревностью! Неужели они ещё тогда вместе были? Сейчас уж в этом точно не было никаких сомнений: так как братья Лань являлись его названными братьями, Вэй Усянь уделил больше внимания традициям Гусу и прекрасно знал о значимости налобной ленты. И вот эти двое бесстыдно сняли их друг с друга! На мгновение Вэй Усянь ощутил себя Лань Цижэнем и залетел в павильон с громким:       — Почему мне никто ничего не сказал? Лань Ваньинь, я думал, мы братья! — Он был предельно возмущён.       Юноши вскинули головы. Лицо Лань Ваньиня тут же залилось краской, а Лань Чжань выглядел собранным, как всегда, будто никакие дела его не касались. Вэй Усянь просто не заметил, как под чёрными волосами предательски пылали уши.       — Вэй Усянь… — начал Лань Ваньинь, но юноша вскинул руку.       — Почему я должен узнавать обо всём сам и самым последним? Не говорите мне, что даже учитель Лань знает.       Лань Ваньинь медленно покачал головой, и брови Вэй Усяня поднялись.       — Разве в Гусу Лань не запрещено лгать?       — Невысказанные слова ложью быть не могут, — встрял в разговор Лань Ванцзи. Совесть таки взыграла в нём, и он сел ровно, повязав ленту обратно на лоб. Лань Ваньинь был так ошарашен, что забыл это сделать. В кои-то веки он был похож на нормального человека. В голове Вэй Усяня проскользнула шальная мысль нарядить его в фиолетовые одежды Юньмэн Цзян. Он был почти уверен, что те сядут как родные.       А сейчас он рассмеялся, запрокинув голову.       — Лань Ванцзи, кто же знал, что за каменным лицом кроется такое остроумие! Теперь ты нравишься мне больше, — сказал он и резко состроил серьёзное лицо. — Но я надеюсь, что хотя бы приглашение на свадьбу своему несчастному брату вы отправите?       Лань Ваньинь выглядел так, будто сейчас взорвётся.       — Вэй Усянь! — беспомощно выкрикнул он вместо ругательства, отчего юноша засмеялся ещё громче. И даже губы Лань Ванцзи изогнулись в улыбке, а взгляд, направленный на смущённого Лань Ваньиня, искрился неподдельной теплотой.