О чувствах

Замороженными пальцами, которые уже даже почти не кололо из-за холода, он поднёс догорающую сигарету к обветренным губам. Это была уже, кажется, шестая. Антон перестал считать после третьей, когда понял, что в этом нет смысла. Как теперь его нет в принципе. Парень усмехнулся собственным словам в своей голове. Кажется, это первая его мысль, которую удалось вычленить из сотен таких же, путающихся в клубки, словно змеи. И чем дольше он пытался привести их в порядок — тем сильнее, словно зыбучие пески, они затягивались, намереваясь оставить парня без здравого смысла. А был ли вообще у Антона когда-то здравый смысл? И когда он успел начать выскальзывать из его разума, лишая трезвости мышления, рациональности, инстинкта самосохранения? Наверное, — думает Антон, — когда в жизни наступает момент, в который ты решаешь: «Гори оно всё огнём, сейчас — я здесь и мне круто, а что будет потом — будет потом» — тогда это и происходит. Серое вещество в голове уже не способно делать выбор осознанно. Мозг будто складывает свои полномочия, передавая их тому, что находится в грудной клетке, чуть левее центра: «Вот, держи, теперь это твоя забота». И сердце не отказывает — с радостью протягивает руки и принимает. Принимает, даже осознавая, что потом — будет больно. Будет хотеться выползти из-под ребер, сломав каждое, лишь бы найти воздуха, найти больше места, потому что в грудной клетке внезапно становится тесно. Говорят, в сердечной мышце нет нервных окончаний — и это правда. Зато в сердце — их полно. Стоит задеть одно — и вот уже будто проткнули кинжалом. А затем происходит самая ужасная вещь — сердце внезапно возвращает полномочия голове. И теперь помимо агонии в груди, ты испытываешь ураганы, потоки бессвязных мыслей и эмоций, которые некуда девать. Хочется кричать во всё горло, до надрыва связок, до боли в зажмуренных глазах, кричать до последнего — пока не упадешь на землю совсем без сил, чтобы, наконец, наступила тишина. Но есть ли смысл кричать, если тебя всё равно никто уже не услышит? Антону считал, что каждое мгновение того стоило. Он чувствовал рядом с собой тепло, окутывающего его с ног до головы; ощущал незримую поддержку в любом выборе или предложении; знал, что ради него готовы сорваться в любое время суток в любую точку мира, если у него будут проблемы; видел, понимал, чувствовал, как его любят. И он безусловно делал это в ответ. Отдавал всего себя без остатка: самый искренний и громкий смех, самые идиотские шутки, самые крепкие объятия и пьянящие поцелуи. Говорят, что любить — значит, касаться. Антон считает, что любить — значит отдаваться. Вот так глупо, безрассудно, в омут с головой и навсегда. Отдать ключ от сердца в единственном экземпляре и никогда не менять в нём замки. Любить — это принимать чужую боль, как свою. Держать крепко за руку и не отрывая взгляда говорить: «Всё будет в порядке», даже если ты сам не особо в это веришь. Быть до конца, понимая, что что-то в груди уже идёт трещинами. Зная, что в конечном счёте в трещинах окажется целый мир. Любить — это не всегда жертвы, но это всегда риск, на который каждый идёт ещё осознанно. И почти каждый, предложи ему что-то изменить в своём выборе, отказался бы. Потому что любить, а в особенности того, кто любит тебя в ответ — привилегия, данная не каждому. И даже когда мир Антона разбился в щепки, сердце перекрутили через мясорубку, а мозг залили желатином; когда всё вокруг потеряло цвета, представляя перед парнем мир, в котором вечная серая осень; когда тепло внутри стало обжигать, прожигая там чёрную дыру — он всё ещё был уверен, что это того стоило. В голове отдавался звонким эхом каждая горсть земли, упавшая на деревянную поверхность. Тяжёлые капли, что стучали по зонтам других присутствующих звучали для парня слишком громко. Антон не обращал внимания на измокший насквозь костюм, на воду, что ручьем капала с промокшей чёлки. Ему было плевать на глубокие, цвета этой самой могильной земли, синяки под глазами, что постарел сразу лет на десять и руки стали дрожать от недосыпа — на всё было плевать, потому что теперь его смысл был похоронен на десятках метров под землей. Потому что в его распахнутое сердце выстрелили со спины и без предупреждения, подорвали на мине, а затем собрали по кусочкам, как Франкенштейна, и сказали: «Живи дальше». Первое время какофония голосов в голове, сердце, бьющееся в агонии, мозг, как и каждая клеточка тела, отрицающие реальность не давали сомкнуть глаз даже на пять минут. Дни были бесконечными и казалось, что Антон застрял в своём феврале навсегда. Это был не День Сурка, это был его личный круг ада, на котором каждый день он проживал свою смерть — не физическую, хуже. Это когда ты, прикрывая глаза, видишь перед собой те самые родные глаза, в которых был заключен весь мир, когда чувствуешь на себе тёплые родные руки, обжигающее, слегка щекочущее дыхание на шее и такой знакомый запах свежих яблок с мятой. Когда тебе кажется, что ты сейчас зайдешь на кухню, а там стоит чашка кофе и завтрак, обязательно включающий в себя хотя бы одно сердечко из любого продукта на тарелке. Когда ты даже в ванной помыться не можешь — потому что видишь две зубных щётки, две бритвы и два полотенца. Ты всё ждешь, что телефон зазвонит, на экране появиться до боли родное лицо и скажет, что придёт через тридцать минут с работы. Но этого не случится. Теперь весь мир, который вы выстраивали с аккуратностью и осторожностью — покрылся гигантскими трещинами, что с каждым днём всё большей паутиной расползается внутри, проникая под кожу, растворяясь в венах, собираясь укоренится там навсегда. Обещание «жить дальше», данное когда-то уже кажется невозможным. Антону говорили, что отсутствие — лишь изменение реальности, но не её конец. Антон не верит. Мозг отказывается принимать эту позицию. Теперь он становится твоим врагом, что каждый раз подкидывает всё больше палок в костёр, заставляя гореть изнутри. Теперь, докуриваю свою седьмую сигарету, Антону больше не больно. Зияющая чёрная дыра внутри никуда не делась. Трещины не зажили. Но что-то в грудной клетке перестало отзываться колющими приступами в каждой клетке тела. Не потому, что затянулось, а потому что — сгорело. Сгорело дотла, но не сожгло. Сгорело, чтобы светить. Потому что это последнее, что имело для парня, сидящему на качелях в холодный февральский вечер, смысл.