О главном оба не говорят

Когда Олег ломает руку, то Серёжа решительно тащит его в травмпункт, не отходя ни на шаг: даже из рентген-кабинета его заставляет убраться лишь громкое покашливание медсестры. Он ждёт за дверью, сидя неподвижно на потёртом косоногом стульчике в приёмной, лишь постукивает пальцами по коленям, иногда нервно сжимая ладони, а затем вновь начиная отбивать неровный ритм. Подходит старушка, следующая в очереди, и Серёжа подскакивает, предлагает присесть и немедленно принимается ходить под дверью туда-сюда. Олег открывает дверь осторожно — догадался, небось, что Серый места себе не находит. — Ничего страшного, — улыбается он. — Перелом, но мелкий, прикинь? Даже гипс не нужен. — Какое не нужен! — возмущается Серёжа, но уже на ходу: Олег уверенно шагает по коридору в сторону лестницы. При нём Серёжа старается выглядеть спокойно, но путает номер маршрута, они пропускают автобус и торчат на остановке ещё минут двадцать, десять из которых Серёжа порывается извиниться, а Олег его останавливает, мол, да ладно, проебали и проебали, не смертельно же. В автобусе Серёжа чуть не хватается за Олегову руку — привычно, как всегда, — но Олег шипит на него, и хвататься приходится за поручни, будь они неладны. Серёже поручни не нравятся, они почти всегда грязные, неудобные и ладонь после них потная, но сегодня придётся потерпеть, — и он терпит. Нервно спрашивает про лекарства, что вообще доктор сказал, и когда заживёт. Олег терпеливо отвечает. Олег в принципе довольно терпеливый. Убирает оставленную у компа посуду, поднимает носки с пола, снимает с дерева кота Забияку из соседнего двора. Обнимает Серёжу, когда того опять колотит из-за подколок других мальчишек или из-за прочитанных новостей — а новости одна хуже другой, и каждую несправедливость Разумовский воспринимает как личный упрёк. Олег бы и вовсе отключил Серому интернет, если бы не то, что там не только дебильные новости, но и новые интересы Серёжи. Возможно, прибыльные. А в переменчивые времена прибыльными интересами не разбрасываются. Друзьями не разбрасываются тоже, но иногда дороги расходятся. Они встретятся, обещает Серёжа на вокзале, обнимая Олега, и Олег этому верит. Переезд в Москву дался не так просто, а в общежитии оказывается едва ли не хуже, чем в детдоме. Олег получает письма от Серёжи, сперва обычные, мятые и с неровными строчками, а затем — электронные, со смайликами, картинками и фотографиями. Серёжа пишет про всё подряд: про учёбу, про турниры по программированию, конкурсы и гранты, за которые хватается отчаянно и самозабвенно. По ночам кодит ещё что-то, обещает, что это будет лучшим его проектом, такого, мол, удобного интерфейса ещё никто не видел, Волче, ты обалдеешь, Фэйсбук и рядом не валялся. Никаких девчонок (или парней), никаких вечеринок или близких друзей — или же Серёжа о них просто не пишет. Олег точно не знает, но почему-то уверен, что если бы было что, Серый бы написал. На серёжином третьем курсе Олег ухитряется приехать в гости — из-за передислокации у него внезапно целых три дня, и он добирается «своим ходом». Увлечения Серёжи уже дают неплохой заработок, поэтому «Конечно, приезжай, давно не виделись, у меня есть диван в гостиной». Олег знает, что диван не понадобится — и оказывается прав. А в остальном, похоже, ошибался. Серёжа почти не изменился, но он как будто уже привык жить сам по себе, и как впустить в свою жизнь кого-то ещё, даже когда-то близкого, не знает. — Прости, не прибрано, — врёт он небрежно, и Олег это понимает. Домашний бардак заметно пытались привести в приличный вид, но на полпути эта затея обернулась ещё большим беспорядком. Они пьют чай, Серёжа достаёт вино, которое явно не привык пить, и Олег рассказывает ему, какая разница между бухать, пить и выпивать, а затем они вместе употребляют вино внутрь в соответствии с полученными знаниями. Олег валяется на кровати Серёжи — потому что тот сидит за компьютером до самой ночи, и Олег, вопреки привычке, отключается, а утром обнаруживает, что увлечённый делом Разумовский и не ложился вовсе. — Серый, — говорит он, беря того за плечи и разворачивая к себе вместе со стулом. — Ты когда спишь вообще? — Где-то с двенадцати до семи, — признаётся тот. — Явно не в то время суток, — догадывается Олег. — Ты ж так здоровье подорвёшь. Серёжа на это смеётся. — Это временно, — он смотрит снизу вверх, и отчего-то у Олега перехватывает дыхание. — Я хочу к выпуску из универа закончить. Ты увидишь, все увидят — совершенно классная штука. — «Совершенно классная»? Серый, если такой ценитель изящных искусств, как ты, не находит нормальных эпитетов, то тебе точно надо выспаться. Тебе срочно? — Не-а, — мотает головой Серёжа, — но... Олег подхватывает его на руки и укладывает на кровать. — И не ел небось. — Забыл. Когда Олег приносит найденные в холодильнике остатки вчерашней пиццы, Серёжа уже сопит, свернувшись клубочком и забрав себе одеяло. Олег садится рядом, приглаживая по голове, убирает упавшие на лицо пряди, и Серёжа подползает к нему, прижимаясь и что-то бормоча совсем-совсем неразборчиво. Олегу надо уезжать послезавтра, он сюда не вернётся, может быть, никогда, и поэтому он сидит и почти не шевелится, только продолжает поглаживать непослушные волосы. — Серый, — едва слышно шепчет он, — никакой ты не Серый, а Рыжий... Ближе к вечеру Серёжа просыпается, бредёт умываться, и за считанные минут пятнадцать полностью просыпается. — Ты же Москву не видел! — выпаливает он, выглядывая из ванны с зубной щёткой в руках и белыми мазками пасты в уголках рта и на подбородке. — Хочешь, покажу? — А работа? — Вчера почти всё сделал, осталось немного, а по учёбе я уже всё закрыл, считай, каникулы! Разумовский сияет от счастья, и отказать ему решительно невозможно. Он готовит завтрак, рассказывая Олегу про Арбат, про новые парки, про красивые мосты и станции метро, которые покрасивее питерских, про пекарню за поворотом на соседней улице, про... Олег слушает и улыбается. Такого Серёжу он тоже помнит — и очень любит. Он его, конечно, любым любит, но когда тот так светится, переполненный энергией, то не любить невозможно. Они успевают в ВДНХ, Серёжа таскает Олега от самолёта к ракете, показывает вертолёт, фонтаны, статуи, новые и старые здания и трещит без умолку со скоростью М134. Москва не Питер, в ней меньше царского и больше советского, и даже не нужно быть любителем искусства, чтобы это заметить. А ещё здесь много квадратного, белого, золотого; и улыбающиеся скуластые статуи, глядящие вверх, лозунги и угловатые буквы, как на старых плакатах. Фонтан с колхозниками и колхозницами со всех уголков теперь уже бывшего СССР — видел Олег эту дружбу народов, через прицел видел. Но Серёже об этом не особо говорит: красиво всё-таки. Для Разумовского всё здесь — часть какой-то истории, большого замысла, настолько же глобального, как его планы на будущее; а Олег просто смотрит на Серёжу, смотрит вокруг, а потом снова на Серёжу — он, в конце концов, не ради фонтанов приехал. Мороженное, которое они покупают в уже закрывающемся киоске, Олегу нравится больше: с мыльным дурацким привкусом, как в детстве, когда они с Серым копили мелочь и потом упоённо тратили на всякую вкусную ерунду: жвачки, конфетные браслетики, фруктовый лёд. — Знакомо, да? — улыбается Серёжа. — Ага, как в ларьке позади школы. Помнишь, мы почти год каждый день на переменах бегали туда за фруктовым льдом, и ты всегда добегал первый. — Ты давал мне добежать первым, знаю. Олег молчит, потом спрашивает: — Он после пятого класса делся куда-то, помнишь? — Ага, — кивает Серёжа, облизывая палочку. — Мне тёть Тамара… Продавщица, которая там работала, сказала, что на неё родительский комитет нажаловался. Мол, мы в январе лёд за два рубля покупаем, а потом болеем всем классом. Вот и сказали переезжать подальше от школы. — Бред какой-то... — Бред, — соглашается Серёжа и начинает целиться палочкой от мороженного в урну в трёх шагах от них. Олег кидает первым, чётко попадая в центр мусорного зева. Серёжа хмурится сосредоточенно и кидает тоже — но палочка цепляется за край и падает. Надувшись, Серёжа подбирает её, обхватывая обёрткой, и выкидывает вместе уже нормально. — Выпендрился, Серый? — хмыкает Олег, хлопая по худой спине. — Выпендрился, — усмехается Серёжа и подмигивает, мол, я и с тобой выпендрюсь, будешь у меня эту палочку знаешь откуда доставать? Ему с Олегом хорошо просто так, спокойно и как будто нет никаких проблем. Небо темнеет, ночь собирается, и пора уже идти куда-нибудь ещё, поэтому он тянет Олега за собой чуть липкими от фруктового льда пальцами. — Пойдём к Горькому, послушаешь хоть что-то кроме своего военного оркестра!.. Они, кажется, обошли уже полгорода, и Серёжа всё ещё бодр, едва не срывается на бег. Они выходят на очередной станции метро — здесь их чертовски много, но Разумовский ориентируется без проблем, и Олег просто следует за ним, — и Серёжа тащит Волкова смотреть на Москва-Сити с «самого лучшего ракурса, специально искал!». — Что скажешь? — выдыхает он восторженно, поворачиваясь к Олегу. Тот смотрит на блеск в глазах Серёжи — отражения бесконечных городских огней. В подсвеченной черноте ночного неба высотки позади него, кое-где облепленные кранами и лесами, смотрятся фантастически. — Красивые дома. — У меня такой будет, — уверенно говорит Серёжа. — Тоже красивый, много этажей, чтобы можно было сделать большой и просторный офис, где есть место каждому. И столовая нормальная, с вкусной едой. И автоматы с газировкой и закусками... — Тебе лишь бы пожрать, — хмыкает Олег. — А ещё хочу, чтобы можно было интернет сделать быстрый, а не тот, который у меня дома сейчас, — продолжает Серёжа, — и чтобы людям нравилось в таком месте работать... — И тебе чтобы нравилось. — Мне понравится. Приедешь смотреть? — Обязательно, — обещает Олег. Олегу надо уезжать завтра, он сюда не вернётся, может быть, никогда, и поэтому он врёт, но ведь если он и вправду хочет приехать ещё когда-нибудь, то это не такая уж и ложь? Тем более, вдруг получится? До дома они добираются наутро, и Олегу уже не так непонятно стремление Серёжи нырнуть в кровать и спать полдня. Он падает на одеяло вместе с ним, вместе возится какое-то время, пока, в конце концов, оба не оказываются под одеялом в обнимку. Серёжа уверенно утыкается Олегу в плечо, будто делал так каждую ночь, и не было всех этих лет — Олегу почти хочется, чтобы не было всех этих лет, но прошлое не изменить, да и будущее уже спланировано. Он здесь гость, и в маленькой, захламленной техникой квартире нет места для ещё одного человека. Они спят до вечера, а потом говорят до ночи, плавно перешедшей в утро — диалога не выходит: то Серёжа взахлёб расписывает достижения информационных технологий, то Олег, посмеиваясь, пересказывает смешные случаи из армии. О несмешных он молчит. Он уверен, что Серый тоже рассказывает далеко не всё. — Когда у тебя поезд? — в десятый раз спрашивает Серёжа, прекрасно помня предыдущие девять ответов. — В семь-тридцать восемь, — говорит Олег, потому что они оба не знают, о чём ещё рассказать, но замолкать не хочется. Серёжа наливает кипяток в чашку, привычно чуть наклоняя чайник вбок, чтобы не плевался. Ставит чай перед собой и Олегом: себе в большой чашке с чайкой — сувенир с турнира в Крыме, а на чашке Волкова — мосты и белая ночь. — На соревнования по программированию приехал, а там выдавали, — поясняет Серёжа. В воздухе растворяется вместе с паром насыщенный запах чёрного чая, один пакетик на двоих. Серёже не жалко, он больше по привычке. Олег — человек из его прошлого, с которым связь разрывать мучительно не хочется, вместо этого схватить бы его за руку, сказать бы — оставайся, устроишься тут где-нибудь, а потом... А что — потом? На своё будущее у Разумовского большие планы, и втягивать в них Олега нет смысла, уж слишком он далёк от того мира, на которое уходит всё время Серёжи. Поэтому вместо отчаянной хватки Серёжа лишь кладёт ладонь на сжатые в кулак пальцы Олега и спрашивает: — О чём думаешь? — Ни о чём особенном, — пожимает плечами тот, разжимая кулак и обхватывая ладонь в ответ. — Собираться скоро. — Собирать-то особо нечего, — напоминает Серёжа. «Поехали со мной», — хочется сказать Олегу. — «Хватай манатки, Серый, поехали со мной. Ты мозговитый, тебя без проблем завербуют куда надо, и будешь за свои взломы получать столько, что париться не придётся. И рядом будешь...» Но армейская жизнь не для Разумовского — умницы, пацифиста и любителя искусства. Он и без агиток волковских заработает себе на жизнь, может, и вправду офис отгрохает не хуже московских. Не надо его за собой в это всё тянуть, думает Олег. Не надо. Вместо этого он смотрит Серёже в глаза и снова пожимает плечами. — Ты прав, но опаздывать не охота. — Чай допьём и пойдём, — обещает тот. — Я печенья купил ещё, малинового. Он такой уютно-домашний: в зелёном потасканном свитере, немного растрёпанный, с дурацкой чашкой этой в руках; и Олег почти видит большую надпись «НЕ ЛЕЗЬ» над чужой жизнью. Не лезь, Волков. Не твоё. До вокзала Серёжа его всё равно провожает, едва не путает номер платформы второпях и всё время отчаянно цепляется пальцами, словно отпустит — потеряет насовсем и тоже потеряется. Олег и сам отпускать не хочет, но уже на платформе, под сонным взглядом проводницы всё-таки вытаскивает ладонь из крепкой хватки. — Да ладно, Серый, я приеду ещё когда-нибудь, — небрежно бросает он, невольно хмуря брови. Серёже этот сигнал знаком: Волков не уверен в том, что говорит, но обсуждать свои мысли не хочет — и Серёжа не заставляет, просто хлопает по плечам и улыбается чуть отчаянно. — Попробуй только не приехать, — заявляет он почти требовательно. — А то... А не то... Слова теряются, путаются, вместо самого важного и сокровенного в голове будто ничего нет; но надо что-нибудь несерьёзное, что заставит Олега улыбнуться перед отъездом и не думать ни о чём плохом хотя бы пару минут. — А не то найду то фото с Нового года, где ты в костюме серого волка, и сделаю самой известной картинкой интернета. — Когда ты мне фетровые глаза и уши на капюшон пришил? — уточняет Олег через секунду. — Все волосы повыдергал, пока зубы приклеивал. — Ага, и колол иголкой по заднице, пока хвост примерял. — Придётся приехать, — смиряется Олег и наконец-то улыбается нормально. Серёжа млеет и говорит ещё какую-то ерунду: про тот Новый Год, про чашку с дурацким мультяшным псом, которую купит специально для Волкова, про то, что аватарка на почте у Волкова смешнее некуда. А вот главного — не говорит. Они оба не говорят. Только обнимаются чуть неловко на прощание, Серёжа в последний момент не хочет отлипать, но получив лёгкий тычок локтем тут же отстраняется, мол, хах, да ладно, Олежа, какие мы суровые, нежностей не любим, ну и сиди там в своей армии среди суровых мачо, не буду тратить на тебя свои объятия. — Но всё равно приезжай, — бросает он в спину Олегу, когда тот уже заходит в вагон. — Кто-то должен тебе рассказать про нормальное человеческое общение. — И это будет такой ботан, как ты? — хмыкает Олег, оборачиваясь. — Надо же с чего-то начинать, — парирует Серёжа с ухмылкой во весь рот. Они молчат секунду, словно никак не могут попрощаться окончательно, но проводница уже пропихивается между ними, чтобы закрыть дверь, и тут Олег наконец-то выдавливает из себя: — Пока, Серый. — Пока, Волк, — откликается Серёжа мгновенно. Проводница, зевая, закрывает дверь.Тяжёлый старый вагон издаёт короткий скрежет, словно весь поезд сонно потягивается перед долгой дорогой. Локомотив дёргается первым, а за ним начинают подтягиваться остальные вагоны, перестукиваясь между собой всё быстрее и быстрее. Только сейчас Серёжа понимает, насколько холодно ранним утром, зябко поводит плечами и смотрит вслед уходящему поезду, который тут же оказывается скрыт каким-то прибывающим экспрессом с рыже-красными полосами. На вокзале всё время всё движется, даже так рано; и Серёже тоже надо двигаться дальше, чтобы уйти отсюда, подумать в последний раз про заехавшего ненадолго друга и заняться делами. Серёжа так и старается сделать. Едет в метро, то и дело поёживаясь, и как-то остро и болезненно ощущается одиночество, к которому он до этого привык. Вагон резко дёргается на остановке, Серёжа хватается за холодный поручень и морщится недовольно. Олег уехал едва ли двадцать минут назад, а его уже не хватает. Дома Серёжу встречают пустая коробка из-под пиццы, две немытые чашки в раковине и полусъеденная упаковка печенья. В наушниках играет Сен-Санс, и он определённо не помогает почувствовать себя лучше. Ладно. У Серёжи полно работы, и, может, лучше просто утонуть в ней. Через несколько дней по Олегу уже не так тоскуется, захватывает прежний азарт, и Серёжа о Волкове вспоминает только чтобы написать ему что-нибудь или прислать очередное фото с соревнований, или когда получает короткий лаконичный ответ. Олег фото почти не делится, только скупо отписывается о каких-то мелочах. Серёже этого достаточно, главное — живой. Живой, и обязательно вернётся.