Завоевать ветер

Железное здоровье подвело Скарлетт, не отступая при этом от своего предназначения. Сильнее всего она хотела сохранить в неволе настороженность, цепкость и здравый рассудок, анализируя, наблюдая и собирая любую мелочь, которая однажды позволила бы ей сбежать или подать весть сразу, как выяснится, кому, с кем и как это можно было бы сделать. Именно в этот момент организм взвинтил её температуру в отчаянной попытке выжечь болезнь. Началась лихорадка. Лишённая воображения и веры, Скарлетт не видела в своём бреду ни Бога, ни дьявола — видения только швыряли её из одного воспоминания в другое. Без переходов, без логической связки, без хронологической последовательности. Один период жизни на полудвижении и полуслове переплавлялся в кардинально другой, и девушка ни разу не смогла предугадать, в какой именно, даже когда сознательно пыталась и готовилась в любой момент встретить перемену сцены. Но, всё-таки, это была собственная жизнь, которая до сих пор её трогала, и в какой-то миг созерцание заново происходящего переставало быть пассивным и бесстрастным, Скарлетт яро эмоционально вовлекалась в наблюдаемый эпизод — и забывала, что нужно отслеживать или пытаться предугадать, когда он прервётся, и начнётся иной. Как бы это ни было глупо, мучительные приступы рези и жжения внизу живота рано или поздно заставляли агонизирующий мозг сводить воспоминания к одному определённому роду. И в этих удивительных, неестественно-ярких по сравнению с кошмарами грёзах тело её находило передышку от боли, холода и страха. *** — Почему ты называешь меня нежной по ночам? Ретт удивлённо развернул к ней корпус, выпрямившись от заваленного принесёнными с собой из кабинета бумагами стола. Скарлетт сидела на краю постели, неженственно подогнув под себя ноги и раскинув в стороны округлые колени, а её чуть покрасневшие от смущения щёки были слегка надуты в попытке придать лицу безразличное выражение, что в целом делало уже подготовившуюся ко сну девушку похожей на нахохлившегося воробушка. Она всегда задавала первый пришедший в голову вопрос, когда муж зарабатывался допоздна, и упорно тешила себя мыслью, будто он не распознаёт за этой беспрецедентной хитростью просьбу отвлечься от счетов и отчётов и лечь уже с ней спать. Ретт улыбнулся одними уголками губ, приложив к нижней кончик стальной перьевой ручки. Чёрные глаза его остались серьёзными, задумчивыми и по-прежнему чуть отстранёнными из-за затянувшей работы. — Никогда не обдумывал это, — слегка пожал он наконец плечами, под тщетно подавляемым удовольствием во взгляде Скарлетт оставив ручку на столе и неспешно подойдя к супруге. — Это слово само просится на язык, мне хочется назвать тебя так в порыве — и я называю, толком не контролируя себя, — он приблизился, плавно опустился на корточки и взял её лицо в ладони, погладил большими пальцами высокие чёткие скулы и бархатным полушёпотом повторил в точности как в постели: — Моя маленькая нежная девочка. Да. Мне просто нравится говорить это тебе. Удовольствие необъяснимо усиливается, когда я это произношу. Это тебя… м-м… смущает? Лишь когда он перешёл к своему обыкновенному столь же глубокому, но более гулкому и неторопливому звучанию, Скарлетт осознала, что в те несколько секунд внимала его интимному голосу в самом настоящем трансе, беззвучно учащённо дыша и с полуприкрытыми глазами млея в тепле ласкавших лицо пальцев. — Не то, чтобы, — отвела она взгляд, скучающим тоном силясь передать равнодушие и незаинтересованность. — Это скорее странно. Меня всю жизнь можно было назвать какой угодно, но не нежной. Скарлетт показалось, что она переборщила с презрением, сопроводившим смешок последнего слова, но Ретт будто бы вообще не обратил на это внимания, задумавшись и погрузив кончики длинных смуглых пальцев в распущенные после дня в сложной причёске вьющиеся чёрные волосы. Девушка вновь едва заметно приоткрыла рот и втянула им воздух, наслаждаясь их ненавязчивым лёгким массажем. — Знаю. Но я рад, что со мной ты можешь быть такой. Пусть для меня и оказалось сюрпризом, что единственное, где ты раскрываешься и позволяешь себе побыть мягкой, доверчивой и уязвимой — наша постель. Я бы удивлялся меньше, выбери ты областью для доверия ко мне более платоническую вещь: прогулки, разговоры, светские мероприятия. Это всё тебе уже было хорошо знакомо. Супружеские отношения же стали для твоей жизни открытием — и ты с самого начала осмелилась открыться мне именно в них. Девушка смотрела на серьёзного и сосредоточенного мужа широко раскрытыми зелёными глазами. Его наблюдение неоспоримо ощущалось важным, откровенным и на удивление освобождающим, но Скарлетт ума не могла приложить, что на него ответить, даже чувствуя настойчивую внутреннюю потребность обязательно это сделать. Она действительно знала до него множество ипостасей общения с мужчиной, кроме постели. Только эта область в её жизни оставалась нетронутой. Только здесь она на момент встречи с ним не успела познать ни лжи, ни боли, ни ненависти, как бы ни пыталась по привычке и из заготовленного страха их найти. И Ретт до последнего не позволял этому яду проникнуть между ними в самые их интимные минуты, чего бы то ни стоило. Потому что их единение не ощущалось просто мужской животной прихотью. Скарлетт даже не была уверена, что его в столь значительной мере привлекает именно её тело. Что бы они ни делали, в каком состоянии ни отдавались бы страсти — Ретт взывал к её рассудку, к её душе, к той её части, что была им открыта и существовала только для него. Супружеские ласки словно были для него не больше, чем ключом, открывающим дверь, где та таилась и где они могли воссоединиться. Будучи связанной, обездвиженной, заключённой в плен крепких безумных объятий, Скарлетт ощущала себя свободнее, чем где-либо ещё, потому что Ретт смотрел ей в глаза, ловил её дыхание, говорил с ней, призывал отдаваться ему прежде всего умом и только потом — телом. Она была уверена, что, стоит ей сказать «нет» в самый ответственный момент — муж остановится, но ей и в голову не приходило говорить что-нибудь, кроме нового «да», когда до этого доходило. Теперь же слова никак не шли ей на язык, и она в очередной раз не могла придумать способа передать, что у неё на душе, лучше, чем губы, прильнувшие к его губам. Ретт едва слышно коротко застонал, когда вместе с поцелуем тонкие белые пальчики вплелись в его жёсткие чёрные волосы, и поднялся к жене на край кровати, чтобы никому из них не приходилось мучить свой позвоночник неестественным изгибом. Скарлетт же всё равно прильнула к его груди и рельефному животу. Неистово, жарко выгнувшись ему навстречу. Тесно касаясь своим телом его как можно плотнее. Под тонким летящим шифоном салатовой ночной рубашки горело живым теплом гибкое, страстное юное тело, чьё нескрываемое взаимное желание всегда воспламеняло мужчину, как сухой трут, словно не было между ними разницы в возрасте, словно он сам был ведущимся безвольным мальчишкой, и ему было легче остановить собственное дыхание, чем руки, с жадностью и нетерпением обвивавшие стройный покорный стан, бродящие ладонями по изгибам и острым углам, ласкавшие пальцами выступавшие косточки и спелые нежные округлости, забиравшиеся туда, где их об их искусном прикосновении провокационно и безмолвно молили больше всего. — Моя девочка, — пробормотал он Скарлетт в губы, когда поцелуй закончился, и тут же невольно усмехнулся, оглаживая её спину и плечи. — Вот видишь, я совсем за себя не отвечаю в этом. Поэтому, если ты попросишь меня перестать, переучивание займёт некоторое время. — Не попрошу, — мелко помотала головой девушка, заглядывая ему в глаза. — Мне нравится. — Тебе нелегко угодить, и я рад каждый раз, когда у меня получается, — мягко улыбнулся Ретт, и она смогла не улыбнуться ему в ответ. — А сейчас я безумно тебя хочу. — Да, — трепетно выдохнула Скарлетт, вновь позабыв отказать ему интереса ради, и закрыла закатившиеся глаза, когда сразу после её согласия муж порывисто вернул поцелуй и бережно положил её на спину. *** Натан закрыл окно безжизненно-сонной квартирки над подвалом с пленницей и зябко растёр плечи. Комната полностью выстыла за время проветривания, зато точно не осталось ни ноты от того перегара, который покрывал конденсатом стёкла и сирое зеркало с бледным гамаком старой паутинки в углу возле двери. Оставалось только побриться да выпить молока, чтобы убрать запах ещё и изнутри собственного тела — и можно было встречать босса. Все бутылки он покидал из окна в мусорную кучу у стены ещё утром, заодно подняв себе настроение в кислом и мутном похмелье. — О, а вот и босс, — пробормотал Крофтон отведённым на одну сторону для удобства бритья ртом, заслышав звон ключей. За ним последовали быстрые шаги. Они пометались несколько секунд по маленькому пыльному жилью, пока не нашли дорогу в ванную — и на пороге специально для этого распахнутой двери появился Вёрджил Меритт, так чужеродно выглядящий среди убогости убранства в своём великолепном тёмно-зелёном пальто. — Скажи мне, ты совсем идиот? — выпалил он. — Что? — Как это пришло тебе в голову? — ухоженная вытянутая ладонь шлёпнула на край раковины заранее заготовленную бумажку, гласившую: «Ей плохо. Похоже, она не притворяется. Приезжай». — Если бы она сдохла, а ты об этом даже не узнал… — Ты отправил телеграмму на почту! На моё имя! Даже не курьером! — Курьером было слишком дорого, а у меня осталось не так уж много денег. — Потому что все они вытекли вместе с бренди? — Вёрджил метко ударил носком тёплого ботинка в забытую Натаном под раковиной бутылку, отчего она опрокинулась на пол и с жалобным звоном пропрыгала ещё немного дальше по траектории. — Что со Скарлетт? — Она требовала женского врача, но где же я ей его найду? — прокряхтел Натан, убирая бритву, несмотря на то, что не закончил со второй половиной лица, и повёл босса в подвал. Тот не сразу последовал за ним, справляясь с болезненно кольнувшим сердечным перепадом. — Женского врача? — севшим голосом повторил Вёрджил, когда всё-таки совладал с собой и отправился следом. — Именем всего святого, только не это. Если она говорила правду, и теперь ей нужен женский врач… Мужчины вышли на улицу, и старший из них уверенно направился к подвальной двери. — Не носит она никого, — буркнул он. Ключи деловито грохотали в поворотных механизмах замка. — Я смотрел за ней ещё когда мы сюда по морю добирались. Здорова, как кобыла — ну, не считая ноги, конечно. Никакой слабости, никаких выкрутасов; только на берег сошли — сразу бросилась на меня, как будто с прошлого раза пять минут прошло. Да она даже руку на пузо ни разу не положила, какой там ребёнок?! Замок поддался, Натан замолчал и практически театральным жестом распахнул дверь. Вёрджил прищурился: освещение в подвале было неважным. Да что там, в подвале всё было неважным. — Валяется на перине у стены, — подсказал Крофтон. — Иногда я думаю, что было бы, если бы весь состав Конфедерации относился к своим козырям и активам так же, как ты, и эти размышления ввергают меня в ужас, — доверительно сообщил Меритт без особого, впрочем, возмущения, пригнул голову и спустился по коротенькой лестнице в едва ли тёплую, но заметно зловонную каморку. Скарлетт без движения лежала на перине вдоль стены, не реагируя ни на голоса, ни на шаги. — Миссис Батлер? — по привычке официально начал Вёрджил, присел на корточки перед ней, тронул плечо и резко отдёрнул руку. — Скар… Она была настолько холодной, что от трупа её отличало лишь глубокое медленное дыхание. Кисть руки в бесцеремонном торопливом захвате ощутилась до странности расслабленной для такой низкой температуры тела — даже далёкий от медицины и экстремальных состояний Меритт понимал, что оно должно перестать сгибаться и затвердеть, окоченев, словно лёд. На его прикосновение девушка, к удивлению и испугу, тоже не двинула ни единой мышцей. Скарлетт словно уже умерла, но по недоразумению упрямо, несмотря на неоспоримые затруднения, продолжала перекачивать лёгкими кислород. — Что с ней? — не стал долго предаваться пустым догадкам Вёрджил. — Я вколол ей морфий. Её вопли слишком раздражали, нужно было как-то продержаться до твоего приезда. Так что она и молчаливая, и обезболенная. Вот куда ушли все деньги, босс, а ты упрекаешь меня в пьянстве. — Так, если она больше не собиралась приносить сложностей, — медленно повернул к Натану голову через плечо Меритт, — какого чёрта ты продолжаешь морозить её в подвале? — Потому что рядом с этой бесовкой, которая наконец-то не будет сопротивляться, уже я начну приносить сложности, а ты сказал сохранять её товарный вид. Вёрджил поднял руку девушки, всё ещё удерживаемую за кисть, и опустил рукав тёплого платья. По бледной коже вокруг локтя пестрили синяки. — Богом клянусь, Натан, я верну тебя в ту дыру, из которой так неосмотрительно вытащил. Бери её и неси в тепло. Ты её хотя бы кормишь? — Конечно, кормлю, когда она приходит в себя! Он бросил руку Скарлетт обратно на перину, рывком поднялся с корточек и развернулся, чтобы выйти, но тут она мягко проронила: — Ретт… — и во взгляде Меритта мелькнул интерес. Он проследил за тем, как Натан подбирает девушку на руки, перетряхивает, придавая той более скорченное положение для удобства переноски, и пропустил его вперёд себя. Мужчины молча вышли на улицу, зашли в дом и поднялись по лестнице. — Так лучше, — одобрил Вёрджил, когда его помощник с демонстративной аккуратностью опустил безвольное тело на запылённую постель, и полез во внутренний карман пальто за пачкой денег. — Теперь слушай меня очень внимательно. Ты должен сделать три вещи: на день снять нормальную жилую квартиру, нанять четырёх ребят, которые будут выполнять обязанности телохранителей, и снять на длительный срок здание наподобие этого… но больше не морозить миссис Скарлетт в подвале, чёрт побери. — У неё будет свидание с муженьком? — догадался Натан, беря наличные. — Именно. Поэтому необходима охрана: мистер Батлер — человек горячий, решительный и физически развитый. Он может попытаться вернуть свою жену силой, как только ему представится такая возможность. — Это значит, что дела у него там успешно? — Дела у него здесь успешно. Он на Севере, закончил две первичных и основополагающих диверсии из всего плана. КША были впечатлены результатами и одобрили финансирование в приоритетном порядке, а также отвели флот под его командование, но всего этого ему оказалось недостаточно, — Меритт фыркнул, словно искренне недоумевал над такой непочтительностью и патриотическим равнодушием. — Мистер Батлер потребовал убедиться, что с его женой всё в порядке, и он рискует жизнью не за хладный труп, — его взгляд сузился. — А я прихожу и вижу, что его подозрения не так уж далеки от истины! — Да, да, я понял: ты крутой, что твоя ковбойская шляпа, а я облажался, — закатил глаза Натан, как раз закончивший перелистывать купюры из одной руки в другую, пересчитав их. — Я, знаешь ли, тоже человек горячий, решительный и физически развитый. Я проблемы решаю просто, быстро и без сожалений. А насчёт врача для неё — что? Вёрджил задумался: — Даже если мы позовём частную докторшу, которой за деньги будет абсолютно всё равно на то, что именно двое дикси делают рядом с обколотой морфием истощённой девушкой — как именно она расскажет ей, что её беспокоит? Потому что я даже не обманываюсь тем, расспрашивал ли ты её об этом подробно и запоминал ли ответ. — Делать мне больше нечего, — согласился Натан и инстинктивно отшатнулся назад, когда Меритт рявкнул на него, словно гризли: — Да это твоя единственная функция здесь и была! — Сиделки для вздорной девки без царя в голове?! И вправду, дела более подходящего для меня просто не найти! *** Перед самым рассветом в спальне становилось холоднее некуда. Скарлетт, после мелочной вечерней перепалки убийственно-свирепым взглядом давшая понять, что отгрызёт Ретту лицо, если он вздумает сунуться на её половину постели, проснулась от стука собственных зубов и жалобно приоткрыла глаза. Муж прилежно спал лицом к ней — только на этом боку он не похрапывал и не получал от девушки тычки под почки и полное ненависти шипение «Ты мне уже надоел!» — практически на краю кровати, и гуляющий по комнате сквозняк, похоже, его совсем не трогал. Возможно, Скарлетт чудилось, либо же она была готова в это поверить, что кожа Ретта буквально пышет на каждом выдохе природным жаром, и позволяющим ему игнорировать холод ветров и ледяные морские брызги. Внутренняя борьба гордости с мелочным желанием комфорта была краткой и бутафорной. Скарлетт закрыла глаза, выждала паузу, издала невнятное мычание, чтобы оправдать себя перед самой собой, практически ловко подкатилась под чужое одеяло к груди и поджарому животу, прижалась к ним спиной и блаженно заёрзала, укладываясь поудобнее. Крупная дрожь, бившая её по пробуждении, сменилась мелкой, но долгой короткой — и тут же ушла в прошлое. Мышцы, расслабившись в тепле, обрели долгожданный покой; разве что проказливая улыбка никак не хотела покидать лицо. До тех пор, пока одеяло на плечах мужа не зашуршало, а его руки не обволокли её тонкую фигурку в уверенных собственнических объятьях. Скарлетт замешкалась, пытаясь определиться, как ей реагировать. В эту паузу Ретт, продолжая подстраивать положение тела удобнее по отношению к примостившейся к нему фигурке, зарылся лицом в густые кудрявые волосы на её затылке, замер так и довольно выдохнул во сне. Вниз вдоль позвоночника девушки ринулись мурашки от гипнотически растекшегося по коже головы тёплого воздуха. Она прикрыла глаза, сдаваясь. Это было приятно. Её спину, словно печка, нежил жар сильного мужского тела, а большие и крепкие руки, одна из которых вдобавок прихватила с собой за уголок одеяло, защищали от холода живот и грудь. Не так уж плохо. Оставалось только подтянуть поближе ноги, чтобы в калачике беречь тепло — и можно будет снова сладко-сладко заснуть… Сгибая в коленях ноги, Скарлетт случайно прижалась ягодицами к горячему паху. Её тело инстинктивно тянулось ко всем источникам тепла в такое зябкое утро — только и всего. Никакой похабной причины. Но, разумеется, она не могла не различить кожей рельеф того, что там находилось. Одно только соприкосновение заставило Ретта сбиться с дыхания во сне, вжавшись челюстью в её затылок и на секунду крепче прижав к себе дрогнувшими руками. Скарлетт неровно выпустила воздух, распахнув глаза, но не сумела соврать себе, будто ей стало противно, чтобы сразу же отдёрнуться. Напротив… она почувствовала какую-то ненормальную уверенность, приносившую одним только своим присутствием крайнее удовлетворение. Действовали на неё так безумно кокон тепла среди утренней прохлады спальни и надёжные обволакивающие объятья, либо же она сама по себе была несколько шальной, но девушка закусила нижнюю губу и мягко прижалась задом к твердеющей плоти — на этот раз полностью осознанно и специально. Скарлетт вжалась в Ретта всем телом, запрокинув голову, чтобы сдержать странно участившееся дыхание. Стало не просто тепло — жарко. Почти невыносимо горячо было осознавать себя такой: под покровом едва забрезжившего за окнами рассвета тайно предаваться падению, наслаждаясь одним только ощущением наливающегося кровью и крупно пульсирующего члена позади себя, поддаваться похотливому порыву изнутри отереться сильнее, полноценнее, дольше, по всей длине, так, чтобы это было похоже на начало акта, преградой коему служит лишь тонкий слой дорогого белья… Опасность разбудить любым неосторожным движением и оказаться пойманной на постыдном добавляла действу остроты, от которой Скарлетт ни за что не могла отказаться. Она была уверена, что легко остановится вовремя, притворится спящей, а затем в случае разговора сумеет убедить Ретта, что тому всё привиделось в грязном сне, ещё и посмеётся над ним, не подозревая, как давно выделяющийся тёплый предэякулят мешается в волокнах нежной ткани с её собственной смазкой. И любые шкодливые, коварные и подлые мысли оказались забыты, стоило только тихо и умоляюще прозвучать уязвимо-утробному: — Скарлетт… — а смуглым рукам отправиться жарко и сонно, но оттого ещё более страстно и затягивающе бродить по распалённому юному телу, оглаживая, лаская, сжимая, притягивая ближе к себе, беря в плен, подчиняя… — Ах, — против воли прерывисто проронила девушка, закусывая нижнюю губу и умело выгибаясь. Грудь оказалась покорно вложена в чаши накрывших её ладоней, что не преминули мягко и глубоко сжать с гортанным стоном их обладателя. Скарлетт заурчала от тайно любимой ласки, подстраиваясь под мужа. Первый игривый и полновесный толчок, мазнувший всё ещё заключённой в бельё головкой прямо между её ног, был встречен с восторгом, который девушка едва успела подавить, позволив вырваться из глотки лишь еле заметному писку. — Нет, — вдруг лукаво донеслось до ушей Скарлетт, и лишь длинные нежные пальцы, пробравшиеся через свободную ночную рубаху к соскам и начавшие своё дразнящее ласковое священнодействие, не дали ей впасть в отчаяние и испустить несдержанный жалкий скулёж от отказа. — Н-нет? — или же наоборот дали. — Нет, — повторил Ретт протяжнее и ещё хитрее, не переставая самыми кончиками пальцев задевать навершия её грудей и лениво пропускать их между фаланг. Скарлетт задышала чаще, но не воспротивилась — лишь спрятала от стыда лицо на его плече, почти до боли завернув голову, а сама при этом вжалась сильнее одновременно и в его ладони, и в дразнящий своей близостью член. Мужчина удовлетворённо хмыкнул ей в затылок и вознаградил за жест покорности несколькими чуть кусачими поцелуями по перенапряжённой мышце в тонкой шее до плеча, заставившими девушку тонко и нежно ахнуть. Он обожал этот звук. И знал, как извлечь его ещё раз. Снова и снова. — П-почему — нет? — жалко мяукнула Скарлетт, когда уже начала задыхаться от неспешных, терпеливых ласк, но не получала того, чего больше всего желала. Ловкие умелые пальцы будто лизали её изнутри. Средний и безымянный, размеренными волнами ласкающие чувствительнейшую глубокую точку, выскальзывали наружу и сменялись мощными и резкими толчками большого, продавливавшего те стенки, которые при любых иных обстоятельствах почти не получали внимания, и этих непривычных по интенсивности ощущений почти хватало, чтобы отнять у девушки всю гордость и взмолиться о большем. Почти, но не совсем. — Я не стану брать тебя, пока ты сама не сделаешь это. — Сдел-л-лаю что? — мучительно простонала Скарлетт, потому что другая его рука оставила прежние шалости медленно спустилась к клитору. Оставленная без внимания раскрасневшаяся, намятая, сверхчувствительная грудь пульсировала столь жарко и гулко, что отдающиеся в голову волны неудовлетворённого желания почти наглухо застилали взор. — Введёшь меня в себя, — прошептал ей на ухо Ретт, и девушка распахнула слепнущие от переизбытка ощущений зелёные глаза, — сама. Он мягко обхватил губами мочку, втянул её в рот, начиная играть языком и покусывать. Его чёртовы пальцы ни на секунду не переставали двигаться на и внутри Скарлетт, и от сочетания стимуляций глаза у неё окончательно закатились. Её уносило так далеко от любого упрямства и сопротивления, что последний задыхающийся вопрос: — Почему? — всецело мог служить доказательством наличия у неё воистину стальной силы воли. Ретт позабавленно хмыкнул перед тем, как ответить, и плавно достал из жены скользкие от её смазки пальцы. В считанные секунды они оказались перед её пересохшими от частого дыхания и искусанными губами, пока вторая рука мужчины нежно легла ей на горло: — Потому что мне будет приятно, Скарлетт. «Мне будет приятно». Простота и честность — чёрт возьми, откуда взялась робкая надежда на то, что это именно честность?! — его тягучего бархатистого ответа уничтожили все сомнения. Это был словно правильный ответ на любые её терзания. Бесхитростное и искреннее «Мне будет приятно». Несколько долгих секунд Скарлетт поражённо нежилась в ощущении, что никакие иные слова не звучали бы так желанно и естественно. Откровение оказалось столь жгучим, что даже обхватить покрытые собственной смазкой пальцы губами и начать обвивать языком и обсасывать каждый из них по очереди виделось действием не таким развратным по сравнению с признанием этих чувств. — Если ты не хочешь… — мягко напомнил Ретт, игнорируя потемнение в глазах и с хорошо взнузданной неохотой выволакивая пальцы из жаркого талантливого рта, и это резко озарило её, что она медлила слишком долго. — Хочу, — запоздало выдохнула Скарлетт, и в её страстном шёпоте зазвучали капризные нотки. — Но так, чтобы не вылезать из-под одеяла. Холодно. Ретт низко засмеялся ей в затылок, и девушка улыбнулась от этого звука, пользуясь тем, что муж не видит её лица. — Я тебя согрею, — заверил он тоном, дающим понять, что обещание уже выполняется. — Но хочу, чтобы ты сама отдалась мне. *** Воспоминание плавно растворилось в стрекочущей темноте. Скарлетт приоткрыла глаза, дыша через рот. Боли и холода больше не было, но она всё равно ощущала тоску и физическую тяжесть. Она была бы рада уснуть и попасть обратно, в видения прошлого, где всё ощущалось таким блаженным и правильным… чего она не понимала, пока не лишилась. Текущая реальность не занимала её настолько, что, даже различив сидящую за столом с прямой спиной фигуру Вёрджила Меритта, девушка не пошевелилась и не заговорила, а лишь снова сомкнула веки. Сон не шёл, несмотря на беспощадную сонливость и рьяное желание отключиться. — Я хочу спать снова, — охрипшим от долгого молчания голосом неохотно оповестила она, и мужчина скосил на неё глаза, не сразу оторвавшись от своей вечной писанины. — Конечно, — кивнул он, дописав, отодвинулся от стола, поднялся и пошёл к её кровати. — Но сначала я хотел бы поговорить. В первую очередь — извиниться за Натана, его обращение с тобой было недопустимым, я никаких подобных приказов не отдавал… — Мне наплевать, — обессиленно прервала Скарлетт, подтягивая колени к груди и пряча лицо от солнечного света. — Я просто хочу заснуть. Но почему-то не получается. — Что ты помнишь? — Подвал. Холод. Он ушёл на несколько дней, оставив мне совсем мало воды. Когда вернулся — я… уже ничего не соображала. Потом стало пусто, а затем… — она зажмурилась, мысленно воссоздавая касания смуглых рук по себе из памяти. — Затем стало получше. — Видела сны? — Да. Очень приятные сны… — она помолчала, пытаясь задуматься. Мозг отказывался работать, от напряжения заболела голова. — Мне никогда не снились такие сны. Вы что-то мне дали? Я из-за этого больше не могу спать? — Ты без этого больше не можешь спать, — мягко поправил Вёрджил Мерит. — Когда Натан вернётся, он тебе поможет. Сам я такого делать не умею. — Чего делать? — Даже сказать не могу, — пожав плечами, солгал тот. — Какие-то странные вещи, которым он научился за свою долгую и незаурядную жизнь. А пока мы ждём его… ты всё ещё чувствуешь себя больной? — Не знаю. Я чувствую себя усталой и отупевшей. — Насколько я понимаю, это было обезболивающее, а сны — его побочный эффект. Кстати, что ты видела в тех снах? Скарлетт едва заметно покраснела, поводив глазами из стороны в сторону. — К чему тебе знать? Это просто глупые сны. Даже я никогда не обращала на них внимания, а ты с твоими безумными планами тем более не должен. — Но мне ведь нужно о чём-то с тобой поговорить и убедиться, что твой рассудок не пострадал за время путешествия и, не будем приукрашивать, заключения. Когда я пришёл проведать тебя, ты произнесла сквозь сон одно имя. Теперь Скарлетт покраснела по-настоящему. — Чьё имя? — Вижу, ты сама прекрасно догадываешься, чьё. Вероятно, того, кто наполнял твои сны всё это время. Знаешь, люди не зовут во сне того, кто им ни капли не важен. Она нахмурилась и повернулась к нему спиной: — Это тоже не должно тебя волновать. Хватит лезть мне в душу, просто дай мне то обезболивающее. — Когда придёт Натан — обязательно, потому что сам я не умею, — напомнил Вёрджил. — Но у меня будет к тебе просьба. Мистер Батлер считал, что я толкаю его на что-то самоубийственное, но он уже выполнил, не побоюсь этого определения, самые авантюрные из первых шагов и не поставил себя под удар. У него есть все шансы осуществить план полностью, рискуя намного меньше, чем наши воины в серых мундирах, но его не воодушевляет ни успех, ни провал этой идеи. Мне нужно, чтобы ты убедила мистера Батлера поверить в надёжность и важность операции. Только тебя он может послушать, ведь… Право слово, я сам не хочу вечно держать тебя в заточении, чтобы обеспечивать его участие через шантаж! Хотя бы потому, что твоя мать хочет провести свадебную церемонию в присутствии всех своих детей. Скарлетт не разделила заключительный смешок. Она вообще едва ли отреагировала на его речь — даже на часть с женитьбой на Эллин, за которую ранее была готова выцарапать ему глаза, и Меритту пришлось озабоченно окликнуть её. — Он не послушает меня, — пробормотала она наконец, вжимаясь щекой в подушку. — Потому что Ретт никогда не сделает того, чего сам не хочет. И я ему — не указ. Он и то, что уже успел, сделал в надежде вернуть себе Чарли. — Чарли? — поднял брови Вёрджил. — Бог ты мой, да я уже сам готов пожалеть этого ребёнка, потому что ни один из его родителей так ни разу и не спросил, где я его держу и что с ним сделал. Девушке потребовалось время, чтобы постичь смысл его слов и всё равно не преуспеть. — Что? — Мистер Батлер упоминал вашего сына только вскользь, пока выбивал из меня информацию, где находишься ты. Скарлетт замерла, распахнув веки. — Он был готов убить меня, когда я принёс справку о том, что ты якобы мертва, и власти не станут тебя искать. Она сгорбленно приподнялась на постели, упираясь в неё дрожащими руками, и повернулась к Меритту через плечо. — Он сделал то, что я потребовал, чтобы получить обратно в первую очередь тебя, и отказался продолжать, пока не увидится с тобой. И мне нужно, чтобы ты убедила его продолжить, потому что это чистая правда: ты сможешь вернуться к нему не раньше, чем КША обернёт ход войны в свою пользу. — Ты врёшь, — почти испуганно проронила Скарлетт, широко раскрытыми глазами глядя на него. — Зачем бы мне это делать? — А почему нет? — с вызовом вернула она ему его же принцип. — Он не стал бы заходить ради меня так далеко. — Ради тебя — нет. Но, может, ради вашего будущего ребёнка? Скарлетт непонимающе моргнула, но сразу вспомнила о своей импульсивной лжи и сделала вид, что переводила дыхание, прежде чем ответить: — Я не знаю, чего ты добиваешься, но, если ты думаешь, что я настолько глупа, чтобы поверить в… — Если ты не веришь мне — как насчёт того, чтобы спросить об этом лично у Ретта? — непринуждённо поинтересовался Вёрджил и прикрыл лукавую улыбку нежно-голубой чашкой с чаем или кофе. Он сделал большой долгий глоток. — Я позволю ему увидеться с тобой, если ты его переубедишь. И я вовсе не думаю, что ты глупа, Скарлетт. Напротив, я всегда относился к тебе как к очень разумной женщине. И ты не хуже меня знаешь, что Конфедерация не может проиграть. Это не нуждается ни в объяснениях, ни в доказательствах. Тот уклад жизни, который мы знаем и для которого готовили нас всех, исчезнет, если США победят, и не думай, что ты не будешь скучать по нему, потому что это станет означать, что теперь ты сможешь делать всё, что хочешь, потому что больше некому будет тебя осудить. Это станет означать, что ты больше не сможешь делать даже то, что тебе уже сейчас позволено. Скарлетт почувствовала себя смертельно уставшей, просто дослушав речь. Её потряхивало изнутри противной мелкой дрожью, конечности слушались плохо, голова ощущалась чугунной и болела. От мысли, что скоро нужно будет сходить в туалет, хотелось скулить, но ещё больше — провалиться в сон, чтобы отсрочить момент немыслимой режущей боли. Она была бы рада ответить что-нибудь колкое и раздражающее, но её хватило лишь: — Не прикидывайся моим другом. Я не хочу помогать тебе. Просто — не хочу. — Но ты хочешь мо… обезболивающее. Так ведь? Поколебавшись, Скарлетт осторожно кивнула. — И тебе всё ещё нужен женский врач сразу по двум весомым причинам. — Д… да. — Натан не решился вызвать его, потому что, признаться, мы не предусмотрели ни одну из них, и у него не было инструкций на этот случай. Но я это исправлю. Всё, что от тебя нужно, чтобы вылечиться и спасти своего ребёнка — сказать мистеру Батлеру то, что ты и сама понимаешь. Ты не хочешь сотрудничать со мной и имеешь на это все основания, но я знаю, что ты любишь нашу страну и радеешь за её победу. И так вышло, что план по её спасению находится у меня, а самый компетентный в его осуществлении человек — это твой муж. Даже если он не сделает этого ради тебя — он сделает это ради своего сына или дочери. Как думаешь, кто у вас будет? Говорят, женщины умеют чувствовать это. — Девочка, — бесцветно прошептала Скарлетт первое пришедшее в голову, а затем добавила для правдоподобности: — но я только хотела бы девочку. Мы можем ошибаться, мы не на самом деле чувствуем. — Сделай это ради неё, — проникновенно посмотрел ей в глаза через комнату Вёрджил. — Мы договорились? — Но как мне это сделать? — устало нахмурилась она. — Придумай. Как я уже неоднократно говорил, ты вовсе не глупая девушка, несмотря на… горячий нрав. Тебе лучше знать собственного мужа и то, как его уговорить. — Я не могу, когда у меня всё болит и трясётся, — отупело намекнула Скарлетт, сильнее сведя брови. — Всё, о чём я могу думать — когда вернётся чёртов Натан и принесёт обезболивающее. — А потом ты не сможешь думать вообще, потому боль заглушится, и ты уснёшь, — тем же тоном парировал Меритт. — Так что сейчас мотивации и сил у тебя больше, чем кажется. Скарлетт зарычала, со всей оставшейся силой плечом опрокидываясь на кровать. Несколько секунд Вёрджил молча наблюдал, как она упруго плавает вверх-вниз на пружинном матрасе — не так давно появившейся новинке на рынке обустройства дома и уюта. Необычное покачивание едва ли обратило на себя внимание мучимой начинающейся ломкой по морфию девушки. В своём состоянии она могла бы принять его просто за головокружение от чувства отсутствия опоры. Мелко и поверхностно дыша, чтобы не спровоцировать тошноту, Скарлетт подняла голову, ненавидяще уставилась на мужчину и прохрипела: — Ты сказал, что он отказался продолжать твой план, если не увидит меня? — Вёрджил кивнул. — Значит, вне зависимости от того, буду я убеждать его или нет — мы всё равно увидимся? Иначе он не будет больше ничего делать? Меритт повёл бровью и ухмыльнулся, скрещивая на груди руки и подходя вплотную к кровати. Скарлетт выглядела воинствующей и торжествующей, снова садясь в постели с опорой на ходуном ходящие локти. Отсутствие какой-либо досады и напряжения в движениях мужчины не смогло её смутить. — Конечно же, будет, — почти ласково прошептал Вёрджил, согнувшись к ней в пояснице. — Он ведь просто убедится, что ты жива, а не получит тебя назад. Условие с уговорами действует ради тебя, а не ради него. — Ч-что? — Если ты отказываешься сотрудничать, то зачем вам с ним вообще разговаривать? Чтобы ты рассказала, как тебя заперли в подвале, умолчав о том, чем спровоцировала такое обращение? Мистер Батлер хотел увидеть тебя живой и здоровой, а не болтающей. Если ты не станешь убеждать его в важности Правого дела, мы дадим тебе достаточно большую дозу обезболивающего, чтобы ты спала во время свидания с ним — вот и всё. Ты же не думала, что я буду тратить время, умоляя тебя? Мистер Батлер в любом случае сделает, что должно, и доведёт это до конца, но был вариант, устраивающий всех — и я предложил его тебе. Но ты отказываешься, как ребёнок, из вредности, потому что больше ничем не можешь нам насолить, а выходит так, что ставишь в невыгодное положение исключительно себя. Впрочем, если видеть мужа тебе приятнее во снах, чем в реальности — может, ты всё же и выигрываешь, и беспокоиться не о чем. — И что же, по-твоему, мешает мне убедить его, но рассказать, как вы здесь со мной обращались? — Ничего. Главное, что ты убедишь. — А что мешает мне согласиться сейчас, но не сказать ни слова в поддержку этой затеи на самом деле? — То, что я буду находиться в комнате вместе с вами и не оставлю вас наедине, пока ты это не сделаешь. Кстати, почему ты так отпираешься? Только из желания отомстить за похищение и сделать мою работу как можно сложнее? — Нет. Ретт сказал, что твой план — самоубийство для него и попытка завоевать ветер. Он будет рисковать жизнью за то, что никогда не сработает. — Что, если он ошибается? — Я не хочу, чтобы он рисковал умереть, проверяя, — повысила голос Скарлетт. — Ты думаешь, он рисковал меньше, прорывая блокаду, чтобы привезти контрабандные товары и сбыть их в тылу по завышенной цене? О, намного больше. Он был под ударом буквально каждую секунду, каждый рейс мог стать последним. Но это ни у него не вызывало у него никаких опасений, хотя играло в будущей победе несущественную роль, ни у тебя не вызывало страха и протеста. Теперь он большую часть времени проводит в подполье, но его жизни, по твоему мнению, откуда-то возникла невероятная угроза, от которой ты хочешь его спасти. Скарлетт, я искренне хочу победы Юга и искренне верю, что Ретт Батлер сможет её ему принести. Скажи, зачем мне рисковать им в таком случае, зачем пускать в расход ключевого человека, способного осуществить все этапы плана? Потому что я — злодей, жаждущий причинить страдания ради страданий? Я уже говорил, что мне не доставляют удовольствия способы, которыми я заставляю его сотрудничать, но цена поражения слишком высока. Я не могу этого допустить, и, если никто не видит способов переломить ход войны или не решается к ним прибегнуть — так и быть, я возьму на себя эту ношу. Пока девушка молчала, Вёрджил взволнованно наблюдал за малейшими переменами выражения на её сомневающемся лице. Она признавала его правоту, но не спешила соглашаться. — Расскажи мне, в чём заключается план, — тихо попросила Скарлетт. — Всё от первого до последнего шага, всё, что Ретт уже успел сделать, и всё, что ему предстоит. Меритт помедлил, прежде чем произнести: — Я не посвящал во все детали даже мистера Батлера — на случай, если он решит сыграть в двойную игру и оставить янки подсказки, с которыми они смогут предотвратить готовящиеся для них угрозы. Он знает только общие тенденции и из подробностей получает от меня лишь указания, что именно должен сделать, без разъяснений, для чего это требуется. Об этом, несомненно, он догадывается уже в процессе, но… — Моя голова так болит и мысли так путаются, что я не запомню большую часть того, что ты скажешь, — снова решительно повысила голос Скарлетт, требовательно, но нездорово блеснув зелёными глазами. — Мне здесь и сейчас нужно понять, угрожает что-то Ретту в твоём плане или нет. Мужчина тяжело вздохнул, закатив глаза, скрестил руки на груди и принялся неторопливо шагать вдоль кровати, разъясняя: — Тебе ни к чему знать буквально весь план. В нём есть стороны, которые никак не касаются твоего мужа — несмотря на важность его участия, победа зависит не от него одного. Есть также политические, экономические и логистические моменты, на которые я тоже стремлюсь повлиять, пока он выполняет более авантюрные задачи. В любом случае, к каким бы хитроумным решениям ни прибегали люди, а большая часть войн в истории выигрывалась либо бесконечным вливанием денег, либо превосходящим числом бойцов, либо новаторским оружием и стратегическими находками. Я делаю ставку на первое и последнее, поскольку, конечно, я уговорил командование привлекать на сторону КША мексиканских наёмников, но пока что есть ироничное обстоятельство, что США переманивает их, банально предлагая большую плату… Вещая, Вёрджил посматривал на девушку и с каждым взглядом всё смелее раскрывал подробности, о которых та просила. Скарлетт действительно выглядела плохо. Её глаза практически не фокусировались, по дрожащим локтям скатывались капли холодного пота. Она боролась за каждый вдох, одновременно пытаясь не потерять нить объяснения и связать перечисляемое в единую структуру — от использования устоявшейся банковской системы янки против них самих до похищения чертежей винтовок с северных заводов с последующим подрывом этих же заводов, что звучало совсем уж невероятно. Но она и процесс искусственного запуска инфляции в США вряд ли представляла возможным, а Меритт упомянул этот шаг как уже выполненный. Насколько она глупа и ограниченна или насколько он погряз в собственных иллюзиях? Ответа не было. Единственное, что Скарлетт знала наверняка — осуществление плана во многом строилось на обширной сети знакомств Ретта среди янки, в том числе — близких к высокопоставленным, и их доверии к нему. Она действительно не запомнила почти ничего, что было подробно рассказано какую-то минуту назад. Потому что в её голове жгуче пульсировала единая по поводу каждой из перечисленных деталей мысль: вряд ли кто-то из тех янки не сможет связать, что всё пойдёт наперекосяк исключительно после того, как Ретт Батлер наведается к ним. — Теперь ты знаешь всё, — нетерпеливо подытожил Вёрджил, видя, что Скарлетт уже отключилась бы, если бы сохранила способность засыпать. — Каково твоё решение? — Я не стану этого делать, — едва ворочая языком, она шатко рухнула лицом в постель. — Что?! — мужчина ринулся к ней, рывком поднимая за плечи и встряхивая. — Какого чёрта, почему?! — Я просто не стану, — на грани слышимости, не в силах держать голову. Меритт перехватил её вихляющий подбородок правой рукой, пытаясь утихомирить гнев, пока дрожащим голосом уговаривал, лихорадочно пытаясь поймать её уплывающий взгляд: — Вы были достаточно близки с мистером Батлером, чтобы он посвящал тебя в какие-то детали своих дел. Ты приняла это решение не потому, что услышанное показалось тебе ненадёжным, а по какой-то другой причине. Назови её, потому что это может быть важным для всей Конфедерации. Если есть что-то, чего я не учёл, но что известно тебе, и оно может помешать… Скарлетт, не смей отключаться! — он звонко, но слабо ударил её по щеке другой рукой. Голова девушки даже не шатнулась, однако глаза приоткрылись. Несколько секунд они даже видели встревоженно-яростное лицо мужчины. А затем эти несколько секунд истекли. — Дай мне обезболивающее… — на последнем дыхании просвистела Скарлетт и окончательно утратила контроль над собственным телом. — Дьявол… Натан! — отпустив девушку и позволив ей мешком повалиться на скомканное одеяло, громко крикнул в сторону двери Меритт. Ответом ему служила тишина: помощник до сих пор не вернулся. Вёрджил глухо зарычал от досады и вышел из комнаты, оставив её распахнутой, чтобы проветрить. Он нервно слонялся из одного конца коридора в другой и каждый раз бросал взгляд на Скарлетт: та лежала в прежней позе, не пытаясь ничего поменять и даже вытереть катящиеся по лбу градины пота, часто дыша и изредка мерцая приоткрытыми, но ничего не выражающими глазами. Девушка, даже полностью обессилев, не могла уснуть и пребывала в мучительном пограничном состоянии, о котором даже как-либо сигнализировать не могла. Полчаса спустя внизу грохнула входная дверь, и Меритт ринулся к лестнице. — Вколи ей ровно столько, чтобы она пришла в себя, но не уснула, — суматошно повелел он с верхней ступеньки вернувшемуся Натану, не обращая внимания на четырёх зашедших с ним безразличных и суровых мужчин. — Живей! — Сейчас сделаю, — не обиделся на полное пренебрежение вежливостью и ритуалами мужчина, пускаясь вверх по лестнице и на ходу выуживая из кармана стеклянные ампулы и шприцы. — Босс, принеси пока жгут из дальней комнаты, он на комоде около двери. Джентльмены, — обернулся он на приведённых с собой людей, — осмотритесь и займите позиции себе по душе. — Это те самые телохранители? — запоздало поинтересовался Вёрджил, уже направляясь, куда ему было сказано. — Выглядят неплохо, мистер Крофтон. Тот проигнорировал похвалу, вставая к краю кровати пленницы и сосредотачиваясь на наборе морфия в шприц. Босс быстро принёс жгут, Натан перетянул тонкую белую руку, нашёл не испятнанное синяками и волдырями место на коже и ввёл иглу. Меритт, то приподнимая, то сводя брови к переносице в пытливом желании понять принцип, наблюдал, как помощник симультанно, по волоску продвигает поршень. Через несколько секунд этого странного процесса Вёрджил посмотрел в пульсирующий от сосредоточения висок Натана и с лёгким оттенком претензии спросил: — Вы вообще знаете, сколько требуется? — Я что, похож на врача? — скучно отозвался Крофтон, не сбиваясь с темпа. Он смотрел то на едва уменьшающееся количество жидкости под стеклом, то в глаза девушки — чтобы не пропустить момент, когда в них вернётся что-то похожее на живость. — То есть, вы делаете это наугад? А если… — Меритт поводил челюстью, вспоминая термин. — Если случится передозировка? Она может просто не проснуться однажды? — Не случится, потому что не может. Я больше одного деления ей никогда не колю. Сколько в ней, фунтов восемьдесят? Того, что мужчина вроде меня даже не заметит, ей хватает, чтобы вырубиться часов на шесть. Вот, кстати, похоже, хватит, — он выдернул иглу слишком резким движением — так, что Вёрджил даже передёрнулся, невольно скривившись. — Через несколько минут у неё случится душевный подъём, и вы поболтаете. И действительно: вскоре Скарлетт испустила облегчённый тонкий вздох — тихий, настолько сладкий и долгий, что даже Меритт на пару секунд замер, ошеломлённо пытаясь справиться с отголосками и тенями неясных эмоций, всколыхнувшихся, как плохо задавленные инстинкты, при этом гипнотизирующем звуке. Она потянулась, совсем не смущаясь двух посторонних мужчин, удерживающих её в неволе, неторопливо, но уверенно села в кровати, подогнув под себя ноги, и посмотрела на них обоих с каким-то хмельным любопытством, лишённым страха, неприязни и чего-либо омрачающего в принципе. — Ну что, убедился? — буркнул Натан, толкнув Вёрджила плечом. Он стоял к Скарлетт полубоком, скрестив руки на груди и явно всеми силами избегая смотреть на неё, насколько это вообще возможно. — Не держи я её в подвале, потому что она больше не доставляет проблем — проблемы начал бы доставлять уже я. Слишком хороша, чертовка, особенно в таком дурмане. Несмотря на не самый свежий воздух в комнате, Меритт вдохнул поглубже и пробормотал: — Не вижу ничего не поддающегося контролю, мистер Крофтон. Скарлетт, — громче обратился он к девушке. Зелёные глаза с изысканной ленцой повернулись к нему, и уверенность в только что сказанном насчёт контроля слегка пошатнулась. Девушка всегда смотрела на него со страхом, ненавистью, яростью или болью. Сейчас же её взгляд казался полным безмятежности и бездумной наркотической лёгкости, игриво переходящими будто бы в приглашение с оттенком некоего интригующего обещания. Вёрджил вынужден был признать в эту секунду: безупречное с точки зрения следования плану взаимодействие с пленницей оказалось возможным благодаря тому, что она вела себя с ним предсказуемо неприязненно и грубо. Невольно примерив текущее состояние Скарлетт как постоянную альтернативу её отношения к нему, он подумал, что в какой-то момент это стало бы раздражающим, но поначалу некие неподобающие идеи не всплывать в голове просто не смогли бы. Мотнув головой, чтобы окончательно стряхнуть морок, Вёрджил чётким голосом повторил вопрос: — Почему ты отказываешься убеждать мистера Батлера? — Я просто не хочу этого делать, — с вызовом прищурилась Скарлетт и принялась пальцами прочёсывать запутавшиеся волнистые волосы. — Но есть же какая-то причина? — Есть. Но тебе она абсолютно не интересна. Всё, что тебя интересует — это победа Нашего Правого Дела, а это обстоятельство никак к ней не относится. Так зачем же тратить слова? Вёрджил моргнул, скептически перевёл взгляд на Натана и проникновенно поделился: — Не знаю, что ты здесь видишь сложного. На её характер это никакого благотворного влияния не оказало. — Босс, ты вообще видел хоть раз её сиськи? Какая, к чёрту, разница на её характер? — Тем не менее, — прочистив горло, вернулся Меритт к начавшей гипнотически покачиваться взад-вперёд девушке, пока морфий расходился по её телу с кровью и дымкой окутывал мозг. — Если ты не назовёшь эту причину, и мы с тобой не придём к соглашению — всё время, пока мистер Батлер будет здесь, ты проведёшь без сознания и без возможности как-либо с ним контактировать. Ты вообще не поймёшь и не вспомнишь, что он был здесь. — Да что ты с ней церемонишься? — не выдержал Крофтон, резко разворачиваясь к Скарлетт на пятках. — Хочешь чего-то добиться — так возьми и… Он осёкся, когда девушка беспардонно переползла к подушкам, улеглась, накрылась одеялом и затихла с закрытыми глазами, издав напоследок глубокое мягкое мурлыканье. Вёрджил выпустил воздух сквозь зубы, накрыв лицо ладонью. — М-да, — согласился Натан. — Накачать её покрепче, чтобы точно не проснулась? — Когда ты так об этом спрашиваешь — точно нет, — раздражённо махнул рукой Меритт. Вид пронзающей худую беспомощную руку иглы подействовал на него тошнотворнее и пугающее, чем он ожидал. — Мистер Батлер скоро прибудет и останется здесь максимум на три часа. Если ты говоришь, что такая доза усыпляет её на шесть — я не хочу рисковать остановить ей сердце дополнительными порциями. — Как скажешь, босс. А как мы объясним Батлеру, почему его жена в отключке? — Хм. Думаю, у меня есть идея, как и это обернуть в нашу пользу. *** Ретт вышел из кэба, и извозчик стегнул лошадь на поиски следующих заказов, едва услышал щелчок закрывшейся за пассажиром двери. Достаточно знакомый с ритмом жизни северян, мужчина не обернулся ему вслед, а сразу направился по прямой дорожке к скромному, но аккуратному дому на несколько квартир. Его уже издалека ощупывал испытующе прищуренным взглядом с невысокого крыльца докуривающий папиросу Натан. Уголки его рта саркастично раздвинулись, не размыкаясь, при виде безупречного облика посетителя: новая одежда с иголочки, отглаженная, накрахмаленная и надушенная, гладко выбритые щёки и подбородок, неизменная тонкая ниточка усов, щегольски уложенные волосы. Он утопил окурок в земле висящего на деревянной колонне цветочного горшка и протянул: — Добро пожаловать, мистер Батлер. Будьте любезны сдать всё имеющееся оружие. Сами понимаете. Получите его обратно после свидания. — Конечно, — холодно согласился тот, вытащил из кобуры за бедром револьвер и протянул встречающему. Тот принял его, сунул за пояс своих штанов и тут же принялся беспардонно прохлопывать сюртук и брюки Ретта по швам: — Уж не оскорбитесь за недоверие, но мистер Меритт дал мне определённые инструкции. Вы, как он сказал, человек опасный и хитрый, здесь дополнительные меры никогда не будут… — жилистая рука красноречиво сомкнулась на очертаниях ножа ниже предплечья гостя, — излишними. Крофтон разжал ткань верхней одежды и требовательно протянул ладонь. Стиснув зубы и закатив глаза, Ретт просунул руку в рукав на другой стороне, умелым движением отстегнул обнаруженную кобуру целиком и вручил её в компанию к огнестрельному оружию. — Один револьвер, один кинжал… — скрипуче пробормотал Натан, как заправский пристав, и шагнул в сторону с пути. — Надеюсь, на этом ваш арсенал заканчивается, и вы можете пройти. — Поверьте, сэр, — с привычной тягучестью ответил Батлер, прежде чем преодолеть незапертую дверь, — я — человек действительно опасный и хитрый. Меня невозможно лишить моего «арсенала», всего лишь отобрав оружие. Натан невпечатлённо повёл бровью и, ссутулившись, шагнул через порог следом за ним. — Вверх по лестнице, первая дверь направо. Можете закрыть её изнутри. У меня останется ключ, и я даю слово джентльмена, что не буду им пользоваться, что бы ни услышал, кроме одного: того, как кто-то отдирает доски от окон. Они заколочены и изнутри, и снаружи. И надеюсь, вы оба там будете достаточно благоразумны, чтобы не пытаться устроить пожар в знак протеста… Они двигались к нужной комнате, и Ретт постепенно переставал его слушать. Из кресла за лестницей, из-за угла на втором этаже, с дивана в конце коридора по одному поднимались крепкие молодчики настолько сурового вида, будто им начисто удалили мышцы, отвечающие за приветливое выражение лица, и стекались к указанной двери, где уже дежурил самый крупный из них, ничуть не ниже самого гостя. Сквозь неприязненное, тщательно сдерживаемое злобное выражение на его лице впервые проглянул испуг. — Эти джентльмены обеспечат вашу безопасность, — настолько саркастичным елейным тоном, что Ретту захотелось немедленно сломать ему челюсть, произнёс Натан и ключом отпер дверь. — Они вас не побеспокоят, если не услышат треск досок, вы помните? — Неукоснительно, — глухо ответил Ретт, шагнул в комнату и застыл, не закрыв за собой. Всё было не так. Скарлетт не бросилась ему в объятия, как он надеялся. Она вообще не подняла голову с кровати, на которой ждала его; даже не приподняла веки, что и сам процесс её мало-мальски активного ожидания полностью нивелировало. На одну страшную секунду Ретт подумал, будто ему дали не увидеться с женой, а попрощаться с трупом; не в силах выносить это впечатление, он ринулся вперёд и почти запрыгнул на непримятое покрывало, судорожно подбирая безвольно лежащую вдоль тела тонкую белую руку, сплошь покрытую испариной. Пробежавшись взглядом снизу вверх по видневшемуюся из-под одеяла простому сероватому платью с расплывшимися тут и там по ткани пятнами пота, он только чудом уловил слабое дыхательное движение грудной клетки: всё внимание приковали почти зажившие следы от ударов на лице. «Я убью их, — одержимо пульсировало в мозгу с нарастающей скоростью и бешенством. — Я убью их обоих». — Что с ней? — резко обернулся Ретт и не ошибся: Натан стоял в дверях, сунув руки глубоко в карманы штанов вдоль торчащего из-за пояса начищенного револьвера. — Что вы, ублюдки, с ней сделали? — Какой-то усыпляющий африканский яд, — пожав плечами, непринуждённо солгал тот. — Если через два часа не дать противоядие — она не проснётся. Противоядие на руках у мистера Меритта, в течение часа он уже будет здесь. Ретт помедлил, борясь с собой, чтобы не тратить время на мелкий спор. Он повернулся к Скарлетт, взял в ладони её лицо, немногим теплее рук, и столь же звучно спросил: — Она может слышать меня? — Не знаю. Всё, о чём мне рассказал мистер Меритт — что это снотворное, которое превращается в яд, если не дать противоядие в срок. «Могу ли я так рисковать, любовь моя? — Ретт украдкой бросил быстрый взгляд на заколоченное наглухо окно. Проходящие через два слоя досок скупые солнечные лучи наполняли комнату болезненным бурым полумраком. — Есть ли способ проверить, точно ли ты в такой опасности, если я попытаюсь тебя спасти?». — Закрой дверь и не вздумай входить, — не в силах оторваться даже от слабо ощущавшегося тепла кожи девушки, приглушённо произнёс он и не удивился, услышав покладистое: — Конечно. Наслаждайтесь, мистер Батлер. И помните: что угодно, кроме звука ломающихся досок. — Исчезни! Ответом послужила нарочито деликатно закрывшаяся дверь, дребезг ключей в замке и красноречивое двойное безрезультатное подёргивание. В комнате вконец потемнело. После этого наступила тишина. Ретт отнял руки от лица Скарлетт, бесшумным рывком поднялся на ноги, сбросил обувь, чтобы не выдать свои передвижения стуком каблуков, и пойманным зверем очертил круг по комнате. Уже понятно, что Крофтон и Меритт не были идиотами и подстраховались везде, где могли, но он не мог не проверить, есть ли здесь нечто годящееся на роль инструмента, оружия или хотя бы подсказки. Отсутствие этого, шептала ему надежда, тоже стало бы ответом. Может, если не обнаружится флакона из-под яда — самого яда тоже не существует? Второй круг Ретт совершил медленнее и согнувшись в пояснице, пока взгляд торопливо, но цепко изучал пол вместо мебели, стен и декоративных безделушек, расставленных, вне всякого сомнения, женской хозяйской рукой. Никакой склянки или обёртки. Даже пыль не ворсилась под кроватью. Если что-то и было — оно оказалось тщательнейшим образом прибрано. Ничего не обнаружив и удовлетворив свою извечную кипучую жажду действия, он медленно вернулся к кровати и ощутил, как с натугой наваливается глупая, почти детская, обиженная растерянность. Сказать, что всё было не так, как он представлял — не сказать ничего. — Скарлетт, ты слышишь меня? — не сводя глаз с её сомкнутых век, чтобы не пропустить какого-то чудом осмысленного вздрагивания или прижмуривания, Ретт тихо опустился во вмятины от собственных коленей на покрывале, переплёл с женой пальцы и невольно нервно усмехнулся. — Боже правый, что же мне теперь с тобой делать? — его взгляд помрачнел, пока он гладил один из суставов фаланг жены. — Что мне делать с ними? Её веки дрогнули, но будто бы случайно. Ретт продолжал, не в силах позволить жуткой тишине опуститься на их мрачное место свидания: — Есть всем известный яд кураре. Существует яд, действующий, как снотворное, в правильной дозировке, и при превышении превращающийся в необратимую смертельную отраву, но без превышения выводящийся из организма в течение суток — после чего человек просыпается и живёт, как ни в чём не бывало. Но что отравляет за два часа, если не применить антидот? Слышал ли я о таком хоть однажды? Ха, забавно, что полагаться на твой кругозор в этом вопросе всё равно было бы бесполезно. Как, впрочем, практически в любом, и не столь узкоспециализированном. Ты разбиралась только в том, как выживать, — его взгляд почти рассредоточился, когда он незаметно для него монолог начал затягивать глубже слов, в самую их суть, — и не могла остановиться. Не могла поверить, что выживать больше не нужно, что можно начать просто жить, не подозревая в человеке напротив врага. Я даже могу предположить, почему они на самом деле усыпили тебя. Ты была нужна им живой, а твой характер способен заставить пересмотреть ценность данного преимущества. Ретт мягко соединил её ладони над едва вздымающейся грудью, заключил их в замок из собственных и примостился сверху подбородком, всматриваясь в неподвижное лицо. Спящее, оно вовсе не воспринималось безмятежным. — Или же… они усыпили тебя, чтобы ты не рассказала того, что я знать не должен. Я получил твоё окровавленное платье, знаешь, — хрипло и зло прошептал он. — И испугался не потому, что тебя избили. А потому, что ты, безумная, пока они тебя избивали, могла начать провоцировать их избить тебя ещё сильнее. Как твой отец… Как с твоим отцом. Он едва не отдёрнулся от их сцепленных рук, когда веки девушки конвульсивно дёрнулись, а меж очерченных чёрных бровей на мгновение проклюнулась тревожная складочка. Ретт взволнованно втянул воздух приоткрытым ртом. — Ты злила его ещё больше, чтобы отвлечь от сестёр и матери, чтобы принять удар на себя, — жёстко вдавливал слова в сознание, пробиваясь сквозь дурман, — иначе он забил бы их до смерти, а себя ты считала достаточно сильной, чтобы это выдержать. Тебя не смогло остановить, когда он сломал твою ногу на лестнице, и не остановило бы, если бы однажды он тебя изнасиловал, — ещё одно судорожное движение, уже всем лицом, будто Скарлетт пыталась оскалиться. — Ты бы просто убила его после этого. Ты видела, как он умер. Тебе понравилось, что это случилось на той самой лестнице, где он превратил тебя в калеку? Ни танцев, ни верховой езды, ни… возможности сбежать оттуда. Он буквально сломал тебе голеностоп, чтобы ты не смогла уйти, но этого всё равно не хватило, чтобы смирить тебя. Он не смог сломать твой дух, даже обратив тебя в рабство. Пальцы Скарлетт двинулись так, будто собирались сжаться, а веки — так, будто собирались открыться. Ретт был готов поклясться, что её горло дёрнулось, словно пытаясь исторгнуть какой-то звук. Он отпустил тонкие белые руки, обвил девушку руками, приподнимая в сидячее положение, прижимая к себе, умоляюще касаясь большими пальцами губ, пока его ладони удерживали голову ровно перед ним, и зашептал: — Скарлетт, это я, Ретт. Я здесь, и я тебя вытащу. Но мне нужно знать, что они с тобой сделали. Любовь моя, прошу, мне нужно всего одно слово, хоть что-нибудь. Я знаю, что ты меня слышишь, я верю в тебя. Пожалуйста, сделай усилие. Пожалуйста. — Р-Ретт? — совсем слабо, одним выдохом, едва шевельнув ртом. — Да, — горячо ответил он, локтями прижимая жену к себе теснее и целуя в лоб, горячий, в отличие от остального тела. — Скарлетт, как они тебя усыпили? — Я устала. Он замер, закусив губы и затаив дыхание. Из-под рядов сомкнутых пушистых ресниц тонко проступили слёзы. — Я слышу тебя. Как ты приходишь. Хватаю твою руку в темноте. А там пустота. Тебя нет. Или мой отец. Смеётся надо мной, и это снова сон. Я так устала. — Клянусь, я здесь, я настоящий, — Ретт едва мог дышать, отчаянно переплетая с ней пальцы вновь, поднося безвольную кисть к лицу и касаясь дыханием каждой костяшки, как поцелуем, пока говорил. — На этот раз я рядом, они дали мне тебя увидеть, но я убью их обоих, я их уничтожу, я не позволю им беззаботно разгуливать после того, что они сделали. Открой глаза, умоляю, увидь, что я действительно с тобой, я не бросил тебя, я ни за что от тебя не откажусь! — Я не могу. — Что они с тобой сделали? Почему ты не можешь? Она не смогла ответить внятно. Ретт бессильно сжал зубы. — Обними меня, — её свободно висящая рука, едва удерживаясь пальцами за его рубашку, с титаническим усилием поползла вверх по предплечью. — Я же обнимаю тебя прямо сейчас? — горько удивился он. — Не понимаю, где я. — Я здесь, — шепнул Ретт, проводя ладонью по её скуле. — А ты рядом со мной. Чувствуешь? Скарлетт тут же прильнула к его руке щекой, прерывисто выдохнув и проронив на пудровые щёки несколько слёз сквозь ресницы. Прикосновения доносились до неё быстрее и ярче, чем слова. Там, где она находилась, звучало множество голосов, каждый из которых сулил ей лишь насмешку и упрёк. И каждый из них был холоден и бесплотен, словно эхо в пещере. Как бы больно ни попадали в цель жестокие слова этих призраков прошлого, имитировать чужую тёплую кожу, ласкающую зябнущее тело, они были не в силах. — Не уходи, — всхлипнула Скарлетт, из последних сил ухватывая уголок воротника, и сердце Ретта разбилось. Он смог достучаться до неё, но возненавидел способ, которым пришлось это сделать. Находясь в заточении в чужой стране, Скарлетт не должна была подвергаться атаке воспоминаниями, продолжавшими мучить её в неизвестной враждебной темноте. Встреча проходила совсем не так, как он представлял, но даже так всё не могло свестись к продлению и усугублению кошмара, в котором увязла его девочка. Пусть он не надеялся поддержать её словами, пусть она не даст ему осмысленного ответа, пусть вообще не запомнит, что он здесь был, но жестокости и страха с неё хватит. Ни на мгновение не отстраняясь, Ретт полностью забрался на кровать и улёгся со Скарлетт на подушки. Он соприкоснулся с ней лбами и носами, задержав дыхание, и переплёл их ноги, путаясь в простецкой ткани длинного тёмно-бежевого платья. Сколько времени у них оставалось — сказать было нельзя, часов в комнате не предусмотрели. Плевать. Ретт замолчал и закрыл глаза, предоставив говорить своим рукам, своему телу, прижавшемуся к её до границы слияния в неделимое. Смуглые шероховатые пальцы ощупью прошлись по запавшим щекам, ритмично бьющимся жилками вискам, вплелись в чёрные влажные от пота корни волос, лаская кожу головы. Ретт прерывисто, едва ли не со всхлипом выдохнул в неподвижные обескровленные губы, вжимаясь массивной широкой грудью, поджарым животом, рельефными бёдрами. Раньше это стало бы воспламеняющим их обоих намёком, обещанием и началом страстного единения, бесстыдного в своей искренности и обоюдном влечении, но сейчас хрупкое стройное тело хранило неподвижность, повергающую мужчину практически в истеричное отчаяние. Никогда его жена не была столь пугающе безразлична к его ласкам и напористости, никогда не могла сохранить отстранённость и неподвижность. Ещё до того, как они начали бы срывать друг с друга одежду, теряла голову, начинала подаваться навстречу, горячо желая, чтобы изгибы их тел скорее совпали друг с другом, и в считанные секунды откидывала попытку это желание скрыть. Отсутствие даже тени признаков влечения в сознании Ретта столь роднило Скарлетт с трупом, что он дышал глубоко и рвано не от возбуждения, а в попытке не начать рыдать. Его сомкнутые ресницы часто подрагивали, пока воображение окрашивало чёрную матерчатую изнанку век невозможными, но пленительно-желанными образами и фантомными ощущениями: гладко выбритой щеки любовно касается узкая нежная ладонь, плавно и без сопротивления слегка поворачивает тяжёлую своевольную голову, а на приоткрытых в ожидании очерченных губах истаивает едва слышно произнесённое… — Ретт, неужели… Он распахнул глаза, не веря своим ушам. Скарлетт всё ещё не открыла глаза, но её рот был страдальчески изогнут, застыв на последнем произнесённом звуке его имени. — Это я, — Ретт изловил и притянул к себе одну из безвольных ладоней, горячо целуя. — Скарлетт, моя девочка… «Дай любой знак, что ты действительно узнала меня, а не бредишь, — надрывался его внутренний голос в леденящей кровь мольбе, от невозможности выкрикнуть которую хотелось рвать на себе волосы. — Дай мне понять, что это — твоё желание, а не мой самообман! Сделай всего одно движение навстречу, хотя бы попытайся, хотя бы…». — Забери меня отсюда, — прошептала Скарлетт, приникая к нему всем телом, прижимаясь так, что он судорожно втянул воздух, а из-под её сомкнутых век слёзы потекли нескончаемыми ручьями, заливая его щёки и губы, пока она искала поцелуя. — Возьми меня с собой… Ретт столь глубоко отрешился от происходящего, касаясь Скарлетт, обнимая её и шепча слова утешения и оправдания, что вздрогнул с подбрасывающей на кровати силой, когда в дверь постучали. — Мистер Батлер? — почтительным тоном, в который прокрадывалась нервозно-ироническая весёлость, поинтересовался с той стороны Вёрджил Меритт. — Я могу войти? Ретт почти болезненно выпустил воздух сквозь зубы, пытаясь совладать с собой. Внезапный прилив паники столкнулся и перепутался внутри него с горячечным, надрывным нежеланием выпускать Скарлетт из рук. Тем не менее, он в последний раз коснулся губами её лба, на несколько секунд закрыв глаза, и уложил девушку на подушки. Ретт почти взаправду слышал протестующий суставный хруст, с которым разъединялись их переплетшиеся тела, но он не мог позволить Меритту увидеть их такими. И хотя мысль о том, чтобы взять Скарлетт в таком состоянии, даже не приходила в его голову, словно кощунственная, он всё равно не смог удержать свой разум от мимолётного сравнения, что быть увиденным во время секса стало бы для него не таким интимным, как в этих объятиях. Осознание не было странным для человека, владеющего борделем. Но до этого Ретт не думал, что когда-либо встретится с ним и окажется способен ему поддаться. — Мистер Батлер, — холоднее и настойчивее позвал Вёрджил. — Да чёрт бы тебя побрал, — громко выругался тот, выпрямляясь и одёргивая рукава своей рубашки за манжеты. — Входи. Вошёл, тем не менее, сначала Натан, наготове держась за рукоять изъятого револьвера. Ретт не удержался от широченной ухмылки и поднялся на ноги. Меритт, вошедший следом, когда стало понятно, что нападения не предвидится, весьма небезосновательно его опасался. — Должен сразу принести свои извинения за такой… формат вашего свидания, — кивнув на кровать, произнёс он. — Держать вашу жену в подчинении и под контролем — крайне сложная задача и без того, чем вы могли бы воодушевить её во время разговора. — То есть, она не узнает, что я был здесь? — выплюнул Ретт. — Боюсь, так будет лучше для неё же самой, — с деланым сожалением пожал плечами Вёрджил. — Мы же не хотим применять к ней насилие, действительно не хотим. — Как это — не узнает? — озадаченно вставил Натан. — Ты что, так и не трахнул её? Ретт ринулся к нему так стремительно, что тот не успел даже вздрогнуть — не то, что отшатнулся. Скорее всего, Крофтон и не засёк бы момент сокрушительного удара в челюсть, а затем не вспомнил бы его, валяясь в нокауте, но позабытые молодчики оказались не менее быстрыми, а ещё — воистину профессионально сливающимися с обстановкой. Кулак Ретта оказался перехвачен огромной крепкой рукой, и лишь умение группироваться отвело от него вывих и позорно неуклюжее падение на пол, когда охранник швырнул его в сторону. Натан, моргнув и застав гостя уже в слегка пригнувшейся боевой стойке левее от себя, запоздало отшатнулся, но инстинктивно легшая на рукоять револьвера ладонь остановила это движение. Он почувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы даже нахально ухмыльнуться пытавшемуся напасть на него чернявому мужчине. — Мистер Крофтон, проведённое вместе время — их личное дело, — без излишнего рвения осадил его Меритт. — Приватность и впрямь выше всяких похвал, — саркастично отозвался Ретт, выпрямляясь. Вместе с этим охранник тоже плавно расслабился и направился к выходу из комнаты, но в открытой двери остановился и повернулся лицом к происходящему, продолжая пребывать в готовности. — Когда вы избивали мою жену, чтобы удерживать её в подчинении, эти мордовороты тоже стояли на подстраховке? — Нет, для твоей бешеной гарпии я нанял бы сразу целый отряд, если бы знал заранее, — огрызнулся Натан. — Кстати, об этом, — Вёрджил сунул руку во внутренний карман сюртука, принимаясь там копаться. — Настало время дать противоядие. Мистер Батлер, можете остаться в комнате, но я попрошу вас отвернуться. Я пока не могу рисковать, чтобы вы опознали сорта веществ по их виду, если вдруг располагаете такими знаниями. — Она очнётся после этого? — напряжённо уточнил Ретт. — Она после этого не умрёт, — мягко произнёс Меритт, не вынимая руку из кармана. Он немного помолчал. — После этого вы можете оставаться рядом с ней, пока мы обсуждаем дальнейший ход плана, как и договаривались. Джентльмены, — отклонив корпус, чтобы взглянуть на охранника за двумя другими мужчинами в комнате, обратился сразу ко всем из них он, — пожалуйста, проследите, чтобы мистер Батлер не подглядывал. Простого визуального контроля ведь будет достаточно, вашу голову не придётся удерживать затылком к нам насильно? — с полуулыбкой обратился уже к Ретту. Пару секунд тот переводил взгляд поочерёдно на все фигуры в практически растерянной манере, не скрывая лихорадочный мыслительный процесс, но в итоге всё равно нехотя, со скрипом кивнул и повернулся спиной к кровати. — Мистер Крофтон, прошу вас, — позвал Вёрджил одновременно с шорохом доставаемого из кармана предмета по ткани. «Крофтон?» — удивился Ретт и весь жадно обратился вслух. Бульканье жидкости в пузырьке, шипение поджигаемой спички, элементарный звук сдвигаемой одежды — он надеялся на что угодно, при этом с удерживаемым на лице раздражённым выражением рассматривая остановившего его атаку охранника. Высок, отлично сложен, обманчиво расслаблен в уверенном осознании своей силы и ловкости, с непоколебимым пристальным взглядом. И это — только один из четырёх. Он мог и всего лишь быть лучшим из них, но… За спиной прошелестело по коже платье, коротко и быстро, как рукав по руке. Последовавшее замешательство с перешёптыванием двух мужчин несколько сбило с толку, что там можно обсуждать. В конце концов после неуверенно повисшей паузы звук шуршания ткани повторился. — Сделано, — удовлетворённо объявил Меритт, — теперь она сможет проснуться. — Когда? — разворачиваясь к нему лицом и закладывая руки за спину, требовательно уточнил Ретт. — Не могу ответить, чтобы вы не опознали яд, — улыбнулся Вёрджил и обратился к охраннику и Натану. — Джентльмены, приставьте нам с мистером Батлером пару кресел к кровати — и можете нас оставить. Ретт дождался, пока кресла окажутся в обозначенном месте, и уселся ближе к голове Скарлетт, забирая её руку себе, разогнув тонкие пальцы и ногтями принимаясь выводить узоры по бледной ладошке. Вёрджил занял место напротив него, закинул ногу на ногу и заговорил о следующих шагах плана. Батлер не сводил с него глаз, незаметно защипывая рукав платья жены и всё туже прижимая его к коже. Меритт же долго и подробно заговорил о следующем шаге плана и о том, как вклад Ретта уже начал менять ход войны. Он рассказывал об открывшихся возможностях привлечь к боевым действиям мексиканских наёмников, об изучении технологии производства оружия по последнему слову техники и скором запуске его производства, о шпионских кампаниях в США и тому, как первые отряды добровольцев из тюрем и с каторг уже сдвигают линию фронта в сторону наступающих янки. Весь одобрительно-горделивый монолог Вёрджил следил за движениями и направлением взгляда Батлера полуприкрытыми, будто чтобы как можно реже моргать, глазами, и неторопливо подытожил: — Однако, вижу, вам это как будто бы не особенно интересно, поэтому я хотел бы задать личный вопрос и настаиваю получить ответ. Неужели ничего из этого не волнует вас так, как эта девушка? — С чего бы всё это могло меня взволновать? — хмыкнул Ретт, сухо раздвинув губы, и улыбка эта, разумеется, не коснулась его глаз. — Потому что вы — ключевой человек, меняющий историю и делающий то, что ограниченные умы считают невозможным. Сейчас ради безопасности плана мы не можем объявить ваше имя и роль в нём, но когда мы переломим ход войны в пользу КША — вы станете не просто героем, о, вы станете легендой, элитой; я не удивлюсь, если и божеством, снизошедшим на землю. Слава, признание, увековечивание в истории, богатство — не думайте, что я вознагражу вас только лишь воссоединением с семьёй. Вы буквально сможете делать всё, что хотите, и никто не просто не скажет ни слова против вас — все будут воспринимать это как самое правильное, что только можно было сделать. Вы будете задавать моду и настроения, вы сможете изменить общество, не останется ни единого джентльмена, который не захотел бы иметь с вами дел, и ни единого дома, который не принял бы вас с распростёртыми объятьями, пожелай вы посетить его. И это не говоря уже о том, как воспоют в веках совершённый вами подвиг, озарив вас неувядающей славой, а всё, о чём вы можете думать — маленькая полукровка с вздорным характером и поступками один легкомысленнее другого?! Последние слова Вёрджил едва ли не вскричал с обидой и непониманием. Его глаза недоумённо сверкали, рот застыл в приоткрытом положении, кривясь чуть ли не в брезгливости и разочаровании. Он перебегал взглядом с фигуры бессознательной девушки на лицо её мужа, слегка вытянувшееся от удивления вспышкой обычно вальяжного и отстранённого человека. Ретт коротко поджал губы, увлажняя их, и насмешливо поинтересовался: — А о чём мне ещё думать? — Не паясничайте. Это не укладывается у меня в голове, и я хочу знать. Я перечислил, о чём. Неужели вас это не интересует? Авантюрист и делец вроде вас не может не видеть преимуществ своей победы. — Победа не моя, а ваша, потому что и план ваш. — Это не имеет никакого значения. Если он сработает — а я вижу, что он более чем может сработать — я не просто с почестями раскрою вашу роль в нём, я, не побоюсь этого слова, объявлю вас своим братом и до конца вашей жизни буду вашим должником. Я люблю свою страну и готов на всё, чтобы спасти её. Вы можете её не любить, но чтобы вас нисколько не интересовала деловая сторона её победы… — Зачем мне любить страну, которая сделала из меня изгоя и продолжает клеймить недостойным человеком? — Затем, что вы можете изменить это, — настойчиво повторил Вёрджил. — Вы можете показать, что ровно те качества, за которые общество так жестоко вас отвергало, помогли вам одержать победу там, где это казалось немыслимым. Вы можете заставить всех тех людей задуматься, справедливо ли они судили вас; более того — вы можете без преувеличения лишить их дара речи, когда выяснится, что вы в одиночку смогли сделать то, на что оказался не способен ни один из них. — А зачем мне кому-либо что-то доказывать? — проговорил Ретт, коротко прищурившись. — Я не страдал, будучи отщепенцем, и не стремился реабилитироваться. Зачем мне притворяться тем, кем я не являюсь — чтобы стать тем, кем я никогда не смогу быть? Леопарду не смыть своих пятен, и тот, кто решит нанести их на свою шкуру искусственно, тоже в леопарда не превратится. Мне было, есть и будет всё равно на общество. Я достиг точки, где могу жить так, как мне заблагорассудится, не обращая на него внимания, и собирался жить так дальше. Победит твоё безумное предприятие или нет — для меня ничего не изменится, — чёрные глаза жгуче сверкнули. — Кроме того, что ты отнял и подвергнул страданиям единственное существо, которое было мне ровней в этом лицемерном, идиотском мире. — Это свою жену ты противопоставляешь лицемерию и идиотизму? — тоже перешёл на «ты» Вёрджил, расслабленно откинувшись на спинку кресла. — О, нет. Она — прямой продукт этого лицемерного и идиотского мира, ей не чужды ни лицемерие, ни идиотизм. С моей стороны было бы глупо и идеализированно утверждать обратное или угрожать убить тебя за её оскорбление, — лениво объяснил Ретт. Он оторвал взгляд от линий на ладони Скарлетт, которые он прослеживал боковиной ногтя своего большого пальца и посмотрел в заинтересованные голубые глаза напротив. — Но мне ни к чему её идеализировать. Потому что она мне подходит. Она способна быть лицом к лицу со всеми моими паршивыми качествами, в то время как любая образцовая леди рухнет в обморок всего лишь от одного, и чувствовать себя комфортно. И она будет подходить мне вне зависимости от того, кто победит — Конфедерация или янки. — А как же ваш сын? — прищурился Меритт. — В каком мире он будет жить? Допустим, твоего богатства хватит на его век. Возможно, даже — на век его брата или сестры, что у твоей жены под сердцем… Под взглядом, больше похожим на прицел, Ретт не мог позволить себе ошибиться с реакцией на эти слова. Он внутренне вцепился в каждую свою мимическую мышцу, останавливая любое необдуманное движение, и при этом следя, чтобы рисующие по ладоням Скарлетт пальцы, напротив, продолжали двигаться, не сбиваясь с ритма. В висках медленно, тяжеловесно застучало. «Она не может быть беременна, — пытался остудить он себя, хотя при мысли о том, что всё это могло выпасть на её долю, когда она в положении, кипятило кровь в безумное раскочегаренное топливо. — Но она — вовсе не безнадёжная тупица, когда дело касается её шкуры, она могла солгать им о ребёнке, чтобы обезопасить себя. Но, Господи… что, если это не ложь?!». Ретт преступно затерялся между ввергающим в ярость страхом и надеждой, совершенно глупой, иррациональной и неуместной, за которую захотел ударить себя даже больше, чем вещающего ему из кресла напротив человека… чей монолог он умудрился прослушать, выбитый из колеи неожиданной деталью. — Значит, — решив полностью игнорировать сказанное, подобрался Ретт, — ты знал, что моя жена беременна, и всё равно избил её до полусмерти, чтобы прислать мне её платье в качестве предупреждения? — О, так она действительно в положении? — окончательно сбивая его с толку, вскинул брови Вёрджил. — Нет, Батлер, разумеется, нет, никто её не бил… так, как ты описываешь. Кровь на платье не её. Боже правый, я же не идиот, чтобы так рисковать твоим, м, расположением. Мне всего-то нужно было заставить тебя шевелиться и убедить, что я не шучу. Надеюсь, ты простишь мне эту подлость. — Не надейся. Чья тогда это кровь? — Единственной женщины, которую я любил. Ретт вскинул голову, расхохотался и смеялся до тех пор, пока не осознал, что Меритт смотрит на него и даже не улыбается. Заметив в голубых глазах не просто серьёзность, но и не до конца развеянную муть, свидетельствовавшую о том, что тот не в состоянии относиться к собственному признанию с тем же спокойствием, что звучало в тоне, которым то было сделано, он осёкся и расширил глаза. — Подожди. Ты… — Я говорю абсолютно откровенно. Я взял платье с твоей жены и пытался надеть на другую женщину, но она оказалась более массивной комплекции, поэтому оно годилось ей лишь в качестве мешка на голову. Так что пришлось лишь вытирать им кровь с её тела, чтобы оно пропиталось хоть как-то. Ретт несколько секунд пытался уложить сказанное в голове, а затем схватился за неё руками, слабо мотая: — Что ты несёшь? Это даже звучит как несусветный бред. Я уже всё понял относительно перегруженности и сложности планов, которые ты придумываешь, но… зачем, Бога ради, зачем делать нечто подобное? — Затем, чтобы побывать на твоём месте, — окончательно сбил его с толку Меритт, поднялся с кресла и начал расхаживать по комнате, чтобы справиться с волнением. Невзирая на разрывающий изнутри интерес, Ретт дал ему эту минуту, чтобы собраться с мыслями, не торопил с объяснением и был вознаграждён: — Мы влюбились друг в друга, когда были детьми. Юношей я хотел жениться на ней, но отец выступил категорически против этого. Мы, мягко говоря, относились к разным социальным группам. Это стало бы мезальянсом скандальнее любого, который ты можешь себе вообразить. Наверное, даже ты со всем своим отрицанием приличий, общественных порядков и устоев не можешь предположить, насколько запретной была бы такая связь. Нас разлучили, чтобы я не осуществил своё желание тайно, назло и в обход любых ограничений — а я уже тогда начал думать, как обмануть писаные и неписаные законы. Так вот: нас разлучили, а её спешно выдали замуж за другого. Первые годы я пытался найти её. Затем отчаялся, — повествование сделалось рваным и рубленым, голос непредсказуемо подрагивал, бегающие глаза лихорадочно сверкали, не в силах определиться, на каком предмете сфокусироваться, и полностью избегая при этом Ретта. Он потрясённо внимал, впервые видя психопатически-хладнокровного человека в столь откровенном эмоциональном раздрае, и, как зачарованный, не мог перестать наблюдать, вопреки всей ненависти к нему. — От моего желания воссоединиться с ней осталась лишь привычка искать лазейки в правилах. Господи, да что там — я целиком погрузился в это. Меня в жизни больше ничего не интересовало. Работая юристом, беря дела, никак не напоминающие о том, что однажды не позволило мне на ней жениться, я по-прежнему думал лишь об одном: обойти ограничения, не нарушая сам закон. Чтобы никто не смог оспорить это. Чтобы формально правила были соблюдены достаточно, чтобы оказалось не к чему придраться. Знаешь, на Севере система выстроена более стройно; там — ну, хах, то есть, уже здесь, получается — трактовать формулировки получается гораздо меньшим количеством способов, чем на Юге. Север при внешней широте возможностей намного уже регламентирует сценарии их реализации, в то время как Юг — наоборот. На примере Скарлетт и существования ирландского рабства когда-то в прошлом ты мог убедиться, насколько. Но я отвлёкся. Прошло много лет, я оставил попытки найти женщину, которую любил, и недавно… вышел на неё совершенно случайно. Меритт встал посреди комнаты, как вкопанный, не моргая и мелко перебирая воздух пальцами обеих рук. Он беззвучно втягивал воздух приоткрытым ртом, и крылья его носа раздувались в такт дыханию тоже. Ретт плавно напряг спину, будто готовясь к тому, что после этого затишья у мужчины начнётся неведомый жуткий припадок — но тут он снова заговорил, ещё тяжелее и сбивчивее, чем прежде. Вёрджил впал в столь сильное волнение, что каждое слово приходилось выталкивать, словно заново учась говорить. — Сначала я хотел это проигнорировать. Улыбнуться, как привету из утратившего силу прошлого. Как внезапной забавной шутке судьбы, которая уже не может меня тронуть. Посмеяться над иронией и пойти дальше. Но понял, что не могу. Ты знаешь, как занимает меня сейчас план победы Нашего Правого Дела и на что я готов пойти, чтобы его осуществить. К моему ужасу, я моментально потерял к нему интерес. Я не мог думать ни о чём, кроме того, что после стольких лет, уже отчаявшись и перестав искать, практически забыв начисто, я наткнулся на неё. Наткнулся в тот период, когда это должно было потерять всяческое значение, когда есть дела и проблемы по-настоящему значимые, когда моя подростковая трагедия уже, вне всякого сомнения, ощущалась как небылица, как смешной каприз избалованного ребёнка. Наткнулся — и не смог пойти дальше. Я пытался работать, пытался вернуться ко всем делам, но не мог. Я ни о чём, Ретт, абсолютно ни о чём не мог думать, кроме как: «Ты ведь теперь знаешь, где она. Ты можешь забрать её себе, и это будет делом пары дней — всего пара дней, и ты сможешь вернуться к плану, а она будет твоей, как ты и хотел»! Его руки, ворвавшись в совсем немного длинноватые светлые волосы, превратили аккуратную строгую укладку в растрёпанный беспорядок. Меритт даже к Батлеру обратился по имени и с такой обнажённой искренностью, словно он был его другом. Тот аккуратно наклонил голову, не сводя с выглядящего всё более безумным мужчины проникновенного чёрного взгляда, пока его пальцы продолжали медленно и незаметно поднимать рукав шерстяного платья. Сквозь него на уровне локтя уже выступили крохотные свежие кровяные точки от прижимания, но ему нужно было убедиться наверняка. — А как же её муж? — всё же не выдержал Ретт, но проронил это осторожно, будто боясь вспугнуть дикое животное. — И после стольких лет у них, наверное, уже появились дети… — О, ты действительно думаешь, что это стало бы препятствием для меня? — горько засмеялся Вёрджил, закрыв глаза и замотав удерживаемой своими же руками головой. Ретт воспользовался этим, чтобы взглянуть на внутреннюю сторону локтя Скарлетт, заметить фиолетовые и жёлто-серые хороводы синяков и тут же одёрнуть рукав обратно к запястью. «Морфий. Вы просто держите её на морфии», — открытие это охватило его таким облегчением, будто дозу опиатов вкололи ему самому. Он задрожал, сдерживая рвущуюся на лицо безумную улыбку, но ещё более — желание немедленно схватить свою девочку на руки и выломиться из дома сквозь всю охрану, без колебаний голыми руками отправляя на тот свет каждого, кто встанет на пути. Определённо, ему следовало взять несколько минут на то, чтобы заземлить воспаривший от счастья, что никакого яда не существует, разум и вернуть себе способность действовать тактически. Например — дослушав историю. — Поэтому: да, уже через пару дней после этого она стала моей, — резко вскинул голову Вёрджил, выпрямляя спину и отбрасывая назад разворошенные пряди. Он заложил руки за спину, повернувшись к Ретту неуместно обличительной фигурой. — Она помнила меня и не скрывала волнения от нашей встречи. Думаю, будь она не столь сильной и гордой, она бы даже заплакала, расчувствовавшись, но она держалась не просто с достоинством, а с безобидным, знаешь, дружеским вызовом, тем самым, что держит тебя в тонусе и придаёт общению увлекательную динамику. Она выглядела повзрослевшей — даже не постаревшей — и ощущалась внутренне ещё могущественнее, чем я помнил. Она говорила со мной, будто не было этой пропасти лет порознь, будто между нами всё ещё сохранялась былая трогательная и доверительная связь, она даже шутила со мной и нисколько не сомневалась, что такое поведение будет уместным. Что я тоже помню это, что это до сих пор имеет надо мной власть, и говорить со мной так — единственно возможное решение. И если годы без неё поломали меня, искорёжили мою суть каким-то неочевидным, извращённым образом, то годы без меня сделали её сильнее, цельнее, полноценнее. Она держалась так, будто всегда знала, что жизнь непременно приведёт её к этому моменту — моменту встречи со мной, и не унывала ни на минуту, не теряла ни себя, ни веры. Будто она всегда знала, — голос Вёрджила треснул и упал до шёпота; Ретту показалось, что в его глазах блеснуло, — что я обязательно найду и заберу её. Она не теряла себя, потому что верила мне. И знала, что мне будет приятно узнать её прежнюю даже в ней поменявшейся. Ретт невольно затаил дыхание в предчувствии чего-то, чего он хотел бы не знать. Или в дальнейшем будет стараться всеми способами забыть. — Я не испытывал влечения к женщинам. Мне это было просто неинтересно. Я не мог взять в толк, как можно, рискуя репутацией, здоровьем или даже жизнью, тратить время на что-то примитивное и низменное — да-да, отчасти это то самое, о чём я спрашивал сегодня тебя. Но перед ней… рядом с ней… я был захвачен и воодушевлён. Похоть не была мне знакома, поэтому вместо того, чтобы сосредоточиться на одном лишь плотском, мои мысли, отныне нисколько мне не подвластные, захватывали всё, до чего могли дотянуться в пределах моего разума. И я моментально находил ей место в любом из моих проектов и устремлений, мне начало казаться, что она станет той самой деталью, которая вдохнёт в мою деятельность новый смысл… А затем я ужаснулся. Потому что во всём, что я предпринимал, уже был смысл. Я просто не брался за дело, если оно не служило чему-то большему или не вело к великому. Ничего из того, что я делал, не требовалось наделять каким-то новым смыслом — во всём самом по себе этот смысл уже был и не нуждался ни в каком обогащении. Но появление одной женщины — и я уже готов это обесценить. Я ещё даже не прикоснулся к ней, я ещё даже не увидел её — а уже не смог думать ни о чём другом, кроме как о ней. Как далеко это могло зайти? А что, если бы… что, если бы кто-то из моих врагов узнал, насколько она на меня влияет? Что, если бы кто-то из моих врагов узнал об этом, когда моя зависимость от неё стала бы непреодолимой? — Меритт впился сумасшедшим остекленевшим взглядом Ретту в зрачки с такой остротой и цепкостью, что у того по спине пробежал холодок. — Дойдёт ли до того, что моим врагам будет можно манипулировать мной как угодно, просто завладев ею и угрожая мне через неё? — Ты убил её, — едва сгибающимися губами подытожил вполголоса Ретт, не в силах переносить ожидание итога под звук голоса безумца. Тот медленно кивнул. — Не сразу. — Не сразу? Не сразу?! — вскочил Ретт, не веря в то, что слышал. Он боялся поверить, будто, поверив, каким-то образом согласится с ненормальной логикой Меритта и станет её последователем. — То есть, ты, хоть и отрицал, всю жизнь любил только одну женщину, заполучил её спустя десятилетия, испугался собственных чувств к ней, решил убить её и какое-то время после этого продолжал жить с ней, говорить о том, что с ней было, пока тебя не было рядом, спать с ней?! — Да, — просто ответил Вёрджил и улыбнулся настолько чистой, светлой улыбкой, что желание сбежать от него подальше стало непреодолимым. Ретт рывком поднялся на ноги, и одновременно с этим Меритт пластично шагнул к нему вплотную. — Не думай, что я не размышлял о том, что ради победы Нашего Правого Дела заставляю приносить жертвы всех, кроме себя, в то время как сам выступаю не более, чем агрегатором. Крупье в казино с высочайшими ставками, где потери несут все, кроме меня. И в первую очередь я думал о том, через что заставляю проходить тебя, о том, что ты противишься этому так сильно, что мне потребовалось похитить твою жену и ребёнка, чтобы заставить делать то, что нужно. Однажды ты понял бы, чтобы оно того стоит, и я в любом случае не собирался причинять им вред, собирался вернуть их тебе, когда настанет время… Но что же насчёт меня? Чем я готов пожертвовать во благо Конфедерации лично от себя, кроме своих сил, времени, денег и профессиональных навыков? Едва найдя нечто, что могло перевесить всё это по отдельности и вместе взятое, я решил посмотреть, смогу ли я положить это на алтарь. — И ты смог. — Если бы я не смог, как бы я требовал этого от тех, кого втягиваю в кампанию? — Я был прав, — произнёс Ретт, стискивая кулаки в карманах брюк, чтобы немедленно не пустить их в ход. — Ты опасен для общества и самого себя. Я не знаю, что творится в твоей больной башке, но лучше бы тебе не распространять свои теории с жертвами и алтарями на мою семью, — и он решительно двинулся к выходу, боком проходя мимо каждого охранника на пути. Меритт, безрадостно усмехнувшись, двинулся следом за ним; к процессии присоединился и Натан, заслышавший спуск двух мужчин по лестнице и оставивший готовку какого-то блюда на кухне. — Нельзя даже сказать, что я подал пример остальным — я всего лишь доказал самому себе, что способен на это. Разумеется, я не жду подобных жертв больше ни от кого и не заставлю на них идти. Спасибо, что выслушал мою исповедь. Она, безусловно, не может не потрясти; я не удивлюсь, если ты окончательно разуверился в моей разумности и теперь испытываешь ко мне отвращение, но не то, чтобы мне было что терять, начиная с того момента, когда ты понял, что у тебя нет варианта не участвовать в моём плане. Напоминаю, что крайний срок осуществления следующего его шага — два месяца. — Не изволь волноваться, после того, что ты мне уже поручал, сторговать в Англии хлопок в обмен на эти твои английские винтовки будет раз плюнуть, — решительно и одновременно отстранённо ответил Ретт, останавливаясь около единственного окна в прихожей внизу. Он посмотрел на своё отражение в стекле и от спутанности ощущений после состоявшегося разговора надел шляпу задом наперёд, но, сразу заметив ошибку, прямо на голове перевернул её в правильное положение. На секунду замер, повернулся к провожавшему его Вёрджилу и с лукавой улыбкой поинтересовался: — И всё-таки. Что это за снотворное, которое через два часа без противоядия превращается в яд? — Предпочту оставить эту информацию секретом на будущее, — улыбнулся ему в ответ Меритт. — Ты же ещё не проникся моими идеями, чтобы обойтись без этой подстраховки. — Да брось, я сразу тебя раскусил. Ты вместе со всей своей хитроумностью — ещё и патологический лжец. Не удивлюсь, если и рассказанная тобой байка о первой любви и жертве во славу победы — не более чем попытка шокировать меня, лишить хладнокровия и заставить совершить ошибку. Он уже подошёл к двери и открыл замок торчащим из него ключом, а затем вдруг чуть склонился вбок, выхватывая взглядом застывшего в дверях кухни позади Вёрджила Натана. — Кстати, вот и та самая ошибка. Не будет ли любезен твой прихвостень вернуть моё оружие? С этими откровениями я чуть не забыл, что пришёл с ним. — Ах, да, разумеется. Я и сам про него не вспомнил, хоть и обещал вернуть, — спохватился Крофтон, кивнул дежурящему на первом этаже охраннику, чтобы тот в готовности взялся за пистолет, и пошёл к выходу, одновременно доставая из-за пояса нож и револьвер и выуживая из карманов патроны, которые в нём находились. Ретт торопливо сделал пару шагов ему навстречу, протягивая для оружия обе руки. Этого порывистого движения Натану хватило, чтобы заподозрить и насторожиться, замерев на полушаге, но было уже поздно. Дверь распахнулась, слетая с одной из петель, и вглубь дома пролетела запаленная дымовая шашка. Все, кроме Ретта, инстинктивно проследили взглядом её полёт и то, как она взорвалась у основания лестницы массивными серо-сизыми клубами, и это не дало никому увидеть, как в узкую длинную прихожую в мгновение ока засыпали трое вооружённых до зубов матросов из его команды, а в двух других концах дома со звоном и грохотом разбились окна, впуская ещё парочку. Миг был упущен, и незваные гости продвинулись в холл, широко рассредоточившись по нему и даже скользнув за укрытия, из-за которых теперь и целились, но Крофтон, Меритт и их наёмник всё равно выхватили собственные револьверы и пистолеты, выцеливая их в ответ. На втором этаже раздался суматошный топот — три других наёмника с оружием наготове застыли на лестнице, не спеша покидать выгодную боевую позицию и страхуя соратника и нанимателей сверху. Ретт бросил на пол бесполезный разряженный револьвер, ловко перехватывая сунутую ему одним из матросов винтовку, такую же, как у них самих, вскинул её и направил Вёрджилу в живот. Дюжина вооружённых мужчин замерла на своих местах, переводя взгляд с одного лица на другое, но не меняя выхваченные в первую секунду мишени, пока первый этаж неумолимо заполнялся густыми вихристыми потоками дыма. Численно силы были равны, и теперь каждый отыскивал слабину в глазах напротив, тайно молясь, чтобы слабина эта не выразилась в том, чтобы у кого-то сдали нервы, и он сделал первый выстрел, положив начало убийственной паутине перекрёстного огня. Меритт, вцепившийся в свой револьвер обеими руками, пусть и не слыл человеком боевым, всё равно был наслышан о чудовищности пулевых ранений в брюшину, а потому, несмотря на стальной немигающий взгляд, желваки у него по щекам так и ходили. — Итак, — мягко произнёс Ретт, не опуская винтовку и улыбнувшись в такой манере, будто стоять под прицелом нескольких незнакомцев в стане врага было для него так естественно, что он ещё и мог позволить себе из такого положения следить, чтобы никто не нервничал. — Нас шесть на шесть человек, но у моих людей более скорострельное оружие, реальный боевой опыт и стальные нервы, а ещё мы взорвали что-то громкое и дымящее в жилом квартале в военное время, так что скоро сюда примчится как минимум полиция и точно не даст нам мило побеседовать. Как насчёт договориться по-хорошему до того, как вы пропитаете пол своими внутренностями?