Птица

Птица был. Постоянно и везде. Его голос проникал во все материи, во всех людей, во всё мироздание, настолько, что видения казались более настоящими, чем реальность. Единственным возможным развитием событий. Делали мир вокруг ещё более серым, чем на самом деле. Мрачным, кровоточащим от той боли и разрухи, что творится вокруг. Утрируя, усложняя, превращая даже самые маленькие огрехи и пороки во всемирные трагедии. Руки, ноги, глаза, перья, рыжие волосы – такие свои и такие чужие в то же время. Такие досягаемые и далёкие. Он сидел, говорил, нашёптывал, кричал, и всё это происходило в пределах головы, в рамках сознания, становясь при этом совершенно неосознанным. Уверенность, доверие, это казалось уже чем-то мифическим, Сергей забывал, что это такое, стоило только послушаться к шороху перьев. Такому знакомому. Такому чужому. Так гармонично сливающемуся в общий белый шум гудящего рассудка. А Птица смеялся. Много, заливисто. Обсценивал, менял понятия. Разглагольствовал, филосовствовал, создавал целые учения и рушил их следующими. Наслаивал их одним на другое. Говорил о боге, мире, людях. Целях и законах. Понятиях и рамках. Нашёптывал страшные вещи, и день за днём, казалось, был всё убедительнее. – Ты боишься меня? – Птица смотрит прямо в глаза. Всегда смотрит прямо в глаза, когда начинает говорить. А если отвести взгляд — усмехается, словно сам нашёл в этом ответы на все вопросы. Он задавал этот вопрос часто, очень. Ему важно было знать, боится ли его Сергей. Важно было стать не страшным, а незаменимым, близким. Единственным дорогим существом, как это было когда-то давно. Как это было, но вряд ли будет снова. – Нет, говорил уже, – врёт. Так естественно, как врал множество раз на людях, как врал множество раз, и, Серёжа уверен, что соврёт и в будущем. – Зачем каждый раз задаёшь один и тот же вопрос? – Жду правдивого ответа, – Птица усмехается. Криво, хищно. Облокачивается на плечо. Какая-то странная мания к прикосновениям этого создания была явной, очевидной. Он всегда старался то обвить руками, то прильнуть к спине. – А ты не хочешь отвечать. Никогда не хочешь. – А должен? – Разумовский ведёт плечом в попытке освободиться. Безуспешно. – Ты ведь даже не реален. Существуешь в моей голове, плод детского воображения одинокого мальчишки, который не хочет признавать, что его не существует. Который медленно отравляет рассудок своим присутствием в моей жизни, который... Да чёрт, я тебе ничего не должен! Голос сочится истерическими нотками, срывается. Всегда срывается в разговорах с этим чудовищем. – Малыш, я куда реальнее чем даже ты, – слова Птица смакует, тянет, наслаждается. – Мы неразделимы. Ты часть меня, как и я часть себя. Только ты живёшь в иллюзии, где я как болезнь, злокачественная опухоль, отравляющая твою жизнь. Ты так смешон, слабый, живёшь в мире иллюзий и не можешь принять реальность. Шугаешься меня в зеркалах, боишься перьев, боишься себя. Нет, ты мне должен. Как должен самому себе. Потому что я —это часть тебя. Неотъемлемая, без меня ты бы не смог вынести и дня в этом грёбанном мирке. А ты обманываешь себя. День за днём продолжаешь, как слепой котёнок. Глупый ты, Серёжа, глупый. – Н-нет, я — не ты.. Ты не можешь быть частью меня, нет.. – Опять мы ходим по кругу, что ж. Тогда продолжим нашу беседу чуть позже. Когда-нибудь ты поймёшь, насколько я прав. Белые стены больничной камеры возвращают очертания медленно, нехотя. Руки держит смирительная рубашка, по лбу течёт крупный пот. Он сидит, облокотившись об одну из стен, дышит тяжело. Остались пара тихих часов, пока Птица не вернётся, вместе с собой притащив голоса, шёпот и чёртовы видения. Пара часов долгожданной реальности.