Memento mori

      У ворона Трандуила глаза, точно выгоревшее лето, выцветающее и умирающее каждый год — старая традиция, иль, быть может, глупая привычка того, кто разбавляет лазурную краску едкой, жестокой горной водой. Голубые глаза, иначе говоря; а может и желтые — желтый янтарь хранит не жизнь, но смерть, и оттого этот цвет Трандуил в рассеянности ненавидит. И этот цвет.       Трандуилу приятно думать, что он, живя вечность, научился чему-то чуть более важному, чем закрывать глаза, позволяя векам и тысячелетиям прахом утечь сквозь пальцы: он будто бы научился выживать.       Его жена, которую он, по собственной глупой традиции и старой привычке называет своим «светом», будто бы рождена была лишь для того, чтобы гореть. Гореть ярко, отчаянно-уверенно и болезненно-решительно, гореть, освещая его и тени делая четкими, резкими и оттого чудно понятными. Гореть — светить — сгорать.       Она приносит в этот мир, их мир на двоих, новую жизнь, которой будто бы следует гореть-светить-сгорать точь-в-точь также, но у их сына кровь оказывается разбавлена равнодушным ядом хладнокровия, родным ему, Трандуилу, да искрящимися черными углями, которым для того, чтобы запылать нужен огонь чужой — ее углями, некогда зажженными его тлением, что теперь уж, пожалуй, для Леголаса излишне мертво.       Леголас не горит — не загорается. Он громко плачет на руках своей сгорающей, но пока еще не потухающей матери, пустыми и умными детскими глазами смотрит на отца и будто бы с хрустом забив будто бы последний гвоздь в крышку их гроба на двоих, вырастает белой трупной лилией на общей их могиле.       Леголас приходит в жизнь. Элениэль не умирает. Трандуил выживает.       Трандуил вспоминает, что не помнит, как начать любить, Элениэль лихорадочно роется в памяти на предмет колыбельных, Леголас ничего не помнит вовсе, ведь родился десяток минут назад.       Трандуил не хочет знать, что именно делает не так теперь, и потому молча уходит, закрыв за собой дверь — понимать и вспоминать лучше в одиночестве.       Леголас, — он растерянно понимает, — первым в их семье рождается принцем. Трандуил гадает, какова будет цена и кто все же заплатит, думая, что, пожалуй, о чудной связи родителей и детей говорят и лгут больше, чем было бы уместно. Он не чувствует.       Останавливается на одной мысли: он не знает, что будет дальше; он выживет, выживет и Леголас — Элениэль будет это приятно, ведь она, как и всегда, любит без малейшего труда. Трандуил думает: «несправедливо», пусть его все будто бы устраивает.       Элениэль, разумеется, вспоминает сотню колыбельных, а он впервые в жизни идет в кузницу, добрую сотню попыток истратив на то, чтобы сотворить идеальный и будто бы невесомый венец для головки своего принца.       Трандуил неуверенно смотрит на младенца в своих руках, и пытается понять, кто же такой Леголас. Ему, для него, для мира, и их мира на двоих?       Леголас будто бы не светит, а значит не сгорит; Трандуил горько усмехается: что ж, тем проще будет ему выжить.       Трандуил думает, что все еще не знает, что такое «дети», и сомневается, что такому, как он стоило бы становиться отцом, но Элениэль будто бы счастлива, а значит он обязан стать отцом самым лучшим — для нее, пусть и из-за нее.       Трандуил думает, что они справятся, ведь их мир все еще на двоих — Леголас пока что слишком мал, — а она всегда будет рядом, освещая ему путь и обозначая тени. Он справится — так думать нравится, пусть и от мыслей этих его мир заливисто хохочет и раскалывается, осыпаясь хрустальными слезами осколков и гнилыми рыжими лилиями, которые в смерти своей седеют.       Переливаются, скользят и змеятся мимо десятки, а, быть может, и сотни лет; выживать давно уже не требуется, и теперь Трандуилу приходится искать отговорки в тяжести короны на голове. Элениэль по-прежнему рядом — сгорает, едва светит; усталая, но верная. У них нет причин, у нее нет повода.       Леголас будто бы достаточно взросл, чтобы понять, что отец его так и не вспомнил, как.       Они оба способны с этим смириться, ведь светить не умеют, а значит друг другу бесполезны и губительны, но, хвала Валар, ее света хватает на них обоих, на изломанные ветки и кости в тенях, и две параллельные прямые, которым будто бы никогда не суждено встретиться — этими нитями натягиваются их жизни.       Трандуил знает: он сделал все, что положено делать лучшим отцам. Он читал на ночь странные детские сказки, учил ездить верхом, мастерил лук из тисовых веток, и пытался просто быть рядом. Но будто бы это вовсе не важно: Леголас смотрит так, будто бы важно то, что он при этом думал и что кричало на душе.       На душе его кричала голодными насмешливыми воронами пустота — Трандуил не вспомнил и не захотел научиться. Не захотел — не попытался — испугался. Научиться для Элениэль было сложно, но он хотел — знал, что так будет правильно. Научиться для Леголаса не вышло, но он будто бы хотел — знал, что должен.       Быть может, у них просто было слишком мало времени для тех, кому отмерена вечность. Быть может, всего лишь следовало поспешить, пожелать, попробовать еще раз... Быть может. А быть может и нет.       Элениэль догорает — сгорает — умирает. Умирает не так, не правильно, но почти по традиции — по старой, тоскливой семейной традиции, — от черной стрелы в сердце и последнего солнца в белесой смерти взгляда. Умирает.       Трандуил теряет ее, ее свет и будто бы часть себя; теряется в темноте, черном смурном небе глаз своего принца и чем-то глухом, липком и больном.       Они не знают, что делать теперь и дальше. Мир не на двоих, пусть их двое, и Трандуил должен.       — Убейте меня, — просит его будто бы сын.       Трандуил знает, почему, отчего и зачем — Леголасу нет и двух сотен, он никогда не знал прежде темноты и своего отца.       Трандуил помнит, как, почему и когда сам он тонул, задыхаясь, в своей темноте и гниении рыжих, пряных лилий — любимых его матерью и отцом забытых.       Ее испорченную его кровью плоть, он, разумеется, не убивает.       Леголас смотрит испуганным, взъерошенным вороненком, бьется в клетке его неловкой защиты и будто бы не ломает крылья. Трандуил не смотрит в ответ — плетет венки из белых могильных лилий, которые Элениэль все же любила.       Больше он не пытается вспомнить — Леголасу незнакомый отец с искусно нарисованной улыбкой даром не нужен: ему будто бы необходимо нечто больше, старое, удушающе-липкое и теплое.       Леголас, разумеется, приходит к нему, а после приходит еще сотню раз. Они должны научиться — должны оба; вместе, ради и из-за.       Трандуил понимает. Леголас, будто бы назло ему, любовно вырезает луки из тиса и черными от крови стрелами пронзает вороньи сердца.       Оба будто бы знают, что вечность — это чересчур много, когда живешь в темноте. Замереть, разумеется, не получится — они должны идти дальше.       Они не могут жить в темноте, без ее света, — так думать хочется. Они не умеют жить без нее и не света, — так думать можно. Они не хотят учиться жить без нее, в темноте и друг с другом, — так звучит истина.       Будто бы.