Письмо Пушкину

Друг мой добрый Добрых дней, Александр Сергеевич! Саша! Пишу Вам с надеждой на то, что хотя бы это мое письмо дойдет до Вас, в места, значительно отдаленные от нас. Мне тяжко… очень тяжко… Мы всегда были честны друг с другом и на этот раз не исключение. Боже! Столько мыслей, столько слов, а расскажешь — пропустят мимо ушей… Да и зачем говорить, если можно писать Вам… Времени, увы, у меня мало, да и бумаги не хватит и Вы знайте, что я сторонник живых бесед. Пожалуй то, что меня волнует сейчас невозможно описать словами, а если начать… Впрочем, все вздор. Пишу Вам, чтобы успокоить душу, потому что всю жизнь свою находил я успокоение в Вашем слове. Я пережил буквально все те терзания, о которых Вы промолчали в тот день, но я ясно видел все в Ваших глазах, в Вашем взгляде. После того, как мы разошлись в саду, когда я не осознавал, что вижу Вас в последний раз, я впал в невыносимое уныние, которое не оставляло меня ни минуты с того рокового дня, когда после кабака пришли мы ко мне и, конечно, не обошлось без бутыли крестьянского вина, далее прогулка под липами, хруст опавших листьев под ногами, запах мокрой земли, гармонично ассоциирующаяся с Вашим умиротворяющим, спокойным и глубоким голосом, рассказывающим о вчерашнем вечере: о проигранной партии, о танцах, о дамах на балу у графа Д-ого. Я всё ещё слышу Ваш заразительный смех, с которым Вы рассказывали о деталях карточной партии, но, вдруг, задумавшись, буквально на мгновение, Вы сказали: «Ах! Ведает мой добрый гений, что предпочел бы я скорей бессмертию души моей, бессмертие своих творений.» Конечно, спустя время я нашел эти строки, но адресованные не мне. В это же мгновение я почувствовал всю Вашу внутреннюю силу, я будто слился с Вашей участью, будто познал… И в то же мгновение — разочарование в нашей дружбе, но оно прошло быстро… Тогда мне открылась непостижимая душа Великого русского человека! Я был поражён и умилен высотой Вашего слова — насколько Вы Живой! Но все это бессмысленно, Вы не прочтете это письмо, Вы не узнайте, что я был влюблен в Ваше слово, в Ваш стиль. Я проклинаю тот день, когда я начал заниматься наукой… Не возьмись я за это дело, был бы я давно мертв и не терзало бы меня эта безысходность [речь идет об эксперименте, в последствии которого доктор Алов осознал, что не стареет и открыл формулу бессмертия, правда, после этого «чудовищного», по мнению доктора, открытия он покинул Академию наук и начал заниматься историей и литературой]. Вот с последними силами и с тяжким горем на душе я открываю новую главу в своей жизни. Я излечился от бессмертия и начинаю быстро стареть физически. Единственное, что меня радует, то осознание того, что у меня есть шанс увидеть Вас. Из новостей 21-го века ничего серьезного. Мир так же как и тогда замер или, возможно, я уже слишком стар для всего этого, посему и кажется, что замер. Технологий, конечно, больше, а душ все меньше. Информаций все больше, но вот знаний — нет и нет. Я рад, что в этом бреду, память о Вас, Александр Сергеевич, все еще живет и бьет ключом. Вы бы знали, как детки моей соседки читают Ваши сказки — один восторг и умиление. Но, увы, время идет и на смену поэзии и прозы приходят дешевые детективы и второсортные «любовные романы». Впрочем, я снова отвлекся. Милый Саша, Вы сделали прекраснейшую работу в литературном искусстве, что не могу сказать о Вашем общении со мной и с Вашими преданными друзьями и я хотел бы в ответ получить простое извинение за Ваше поведение. Ваш верный читатель, вечный друг, до конца верующий в Ваше благоразумие и нравственность, доктор В. Алов