Шрамы, вздохи и улыбки

— Грёбаная весна. Это первое, что слышит Очако. Далее следует такой тяжёлый вздох, что она наконец просыпается и тянется обнять Кацуки, сидящего на краю кровати. Он отвечает ей кривоватой ухмылкой. В руках у него телефон, и Очако всё становится понятно без слов. Они молча отправляются на пробежку, потом завтракают, обмениваясь парой фраз. Кацуки сегодня уходит из дома позже, чем Очако. Обуваясь в прихожей, она слышит, как он переключает каналы на телевизоре. «Этой весной цветение сакуры…» «Близится десятая годовщина победы над Все За Одного…» «Местонахождение про-героя Деку до сих пор неизвестно…» Кацуки выключает телевизор совсем. — Местонахождение, — передразнивает он, — до сих пор неизвестно. До сих пор, — глубокий вдох, — неизвестно. Очако знает, что раньше на место такого вдоха Кацуки поместил бы пару крайне грубых слов. Но сейчас он работает над этим. Когда Очако выходит из дома, на телефон приходит уведомление. Сообщение в чате под названием «Здесь мы орём на Мидорию, чтоб он ПОЖРАЛ». Грёбаный Мидория. У тебя осталось два дня. *** Сегодня Очако выступает перед младшеклассниками — рассказывает о технике безопасности во время чрезвычайных ситуаций и о работе героев. Дети попались чудесные — слушают, чуть ли не затаив дыхание. Потом учительница разрешает им задать вопросы. Сначала спрашивают как обычно — а сложно ли быть про-героем, а смогу ли я им стать — но потом кто-то произносит: — А вы же знаете Деку? У Очако на губах застывает улыбка. — Да, — отвечает она. — А… а с ним всё будет хорошо? Ох, кто бы знал. Но не может же она сказать такое детям! — Конечно, всё будет хорошо, — говорит она как можно бодрее. — Какая любимая фраза у Деку? «Всё в порядке, потому что…» — Потому что я здесь! — с восторгом вопит весь класс. — Это Всемогущий первый придумал! — недовольно выкрикивает какой-то мальчик. Наверное, так же увлекается героями, как Изуку. Почему-то ей подают для подписи фото Мидории. Он так широко улыбается, будто и правда всё в порядке. Но Очако ему не верит. У Кацуки тоже в порядке не всё. За ужином он жалуется ей на каких-то журналистов: — «А как вы прокомментируете ситуацию с про-героем Деку?» Да уж я бы прокомментировал! Вот ему Очако верит. Он бы прокомментировал. Только это нельзя бы было показывать по телевизионным каналам. — Ну ничего, — довольно хмыкает Кацуки, прикончив еду. — Завтра — последний день, и тогда… «Даю этому идиоту десять дней разобраться самостоятельно,» — сказал Кацуки, когда объяснял ей про сообщения в чате, — «а потом выдвигаемся за ним всем классом «А». Как десять лет назад». Десять лет назад… Десять лет назад Изуку хотя бы попытался им всё объяснить в этих своих записках. А теперь — ничего. Только спутанные показания его мамы. Инко-сан сказала, что Изуку отправился разбираться со злодеем. Позже Инко-сан нашла письмо с угрозами — она считает, что Изуку получал такие письма, но никому не сказал. Решил сам разобраться. И вот теперь его нет почти десять дней. Чтобы успокоиться, Очако берёт Кацуки за руку. Ничего, завтра последний день. А потом они со всем справятся. Вместе они справятся с чем угодно. Как десять лет назад. Завтра годовщина победы над Все За Одного. *** На годовщину все как всегда приходят в таких официальных костюмах, что это напоминает похороны, и Очако не хочется думать, чьи. Только Аояма радует глаз нежно-лиловым нарядом. Очако тщетно пытается отвести от него глаза, пока какое-то официальное лицо произносит свою нудную речь. Рядом зевает Кёка, и бормочет, что Момо, когда станет премьер-министром, запретит такую скучищу раз и навсегда. — И правда, — отвечает Момо. — Даже как-то стыдно, что мы допустили вот это. — Если бы я не знал Мидорию, — еле слышно произносит Каминари, сидящий на ряд впереди, — я бы решил, что он смылся, только чтобы сюда не ходить. Слева от Очако Кацуки злобно выдыхает сквозь зубы, и атмосфера становится совсем безрадостной. Кацуки выступает следующим. Он заменяет Изуку. Очако берёт мужа за руку, и думает, что речь Мидории — почти единственное хорошее, что было в этом мероприятии. Хотя у Изуку всегда возникали какие-то проблемы — два года назад он стукнулся лбом о микрофон, однажды заикался первую половину речи, а на пятую годовщину его еле смогли заткнуть. Но самой катастрофической всё равно оставалась его речь на их с Кацуки свадьбе — он запнулся о провод и чуть не улетел в торт. По сравнению с этой, все остальные были ещё более-менее. На прошлой годовщине он всего-то прикусил язык. Но эти неприятности происходили обычно в начале — а дальше Изуку разгонялся — иногда даже слишком. И это всегда было искренне, очень искренне. Начинало казаться, что они пришли сюда не зря. Это напоминание, что они есть друг у друга, да и вечером отметят так, как надо. А официальную часть просто надо пережить — пережили же они борьбу с Лигой Злодеев и Все За Одного. Кацуки встаёт с места — наступает его очередь. Киришима показывает ему два больших пальца. Мина машет рукой — она сидит подальше. Но Кацуки смотрит на Очако. Она кивает ему, как бы говоря «Ты справишься». Она и правда верит в это. Очако наблюдает, как Кацуки подходит к микрофону. В это время телефон вибрирует в сумочке — наверное, пришло уведомление. Она решает, что взглянет позже. Сейчас она должна слушать Кацуки. И всё сначала идёт гладко. Речь льётся, Кацуки выглядит уверенно, рассказывая обо всех, благодаря кому победили. Какие они все герои. Настоящие герои. И, конечно, нельзя не упомянуть Мидорию. — Мидория… — произносит Кацуки и сбивается. — То есть, герой Деку. То есть, Мидория Изуку… Очако сжимает кулаки на коленях и смотрит Кацуки в глаза. «Всё хорошо, давай дальше!» — пытается передать она ему. Но уже дело не только в речи. Что-то не так — глобально. В нескольких местах зала поднимается шум. Тодороки выбегает наружу, у Ииды не получается его удержать. Кажется, многие произносят имя Мидории. Очако уже ничего не понимает. Ей хочется встать, и попросить всех прекратить этот цирк, но Кёка хватает её за рукав. — Сообщение, — только и говорит она. Очако непонимающе достаёт телефон — и затем через весь зал бросается к Кацуки. Потому что в беседе «Здесь мы орём на Мидорию, чтоб он ПОЖРАЛ» новое сообщение. Я вернулся, Каччан. А новостные сайты пестрят фотографиями Мидории — и он такой же обтрёпанный, как десять лет назад. От этого Очако едва может удержаться на ногах. Но Кацуки в фотографиях волнует немного другое. — Он улыбается, чёрт подери, улыбается! И сам улыбается — так, будто сошёл с ума. *** Когда они добираются до больницы, всё из цирка превращается в дурдом. Половина класса «А» орёт на журналистов, половина — на Мидорию. Кто-то кричит «Да позвоните вы его матери, чёрт побери!», и, кажется, это Кацуки. А посреди всего бедлама сидит бледный Изуку, и круги у него под глазами — как костюм Аоямы. Он улыбается, широко улыбается, и от этого у Очако сжимается сердце. В итоге журналисты убираются при посильной помощи Шинсо, а всех остальных выдворяет врач. И не пускает к Мидории ни на второй день, ни на третий. Что, по мнению Очако, вот вообще не удивительно. Зато удаётся передать Изуку дыню с художественно вырезанным «Идиот». По вечерам Кацуки мрачно ходит по квартире из угла в угол. Иногда берёт в руки телефон и начинает что-то так же мрачно набирать, но через пять минут яростно бросает его через полкомнаты на кровать. Очако догадывается, что за человек вызывает у Кацуки такую реакцию. Сама она каждый день звонит Инко-сан, потом звонит девочкам и Тодороки-куну, чтобы передать то, что сказала Инко-сан, потом ей звонит Иида… В общем, да. Дурдом. Мидории она не пишет. «Я ему при личной встрече всё выскажу» — объясняет она Кацуки и себе. И на следующий день им наконец разрешают эту личную встречу. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она у Изуку заботливым тоном. Пока — заботливым. А вот Кацуки уже смотрит на Мидорию довольно выразительно. Но Изуку будто этого не замечает. Он поудобнее устраивает руку с капельницей и упрямо вскидывает голову: — Всё в порядке! Взгляд Очако тоже становится многозначительным. Изуку вздыхает: — Да правда в порядке, и было всё в порядке. Ни ран, ни переломов. Так, царапины… Он расплывается в улыбке, чтобы доказать свои слова. На лице и правда царапина, и синяк на скуле. А на руке опять бинты — поверх старых шрамов. Иногда Очако кажется, что его улыбка тоже шрам. Она давит, давит эту острую, нежную жалость — и, наконец, переходит в нападение. — Послушай, если нет ни ран, ни переломов — ещё не значит, что всё в порядке. Кацуки коротко кивает, поддерживая её. А Изуку ничего не отвечает. — Ты всё это время нормально не ел и не спал. У тебя переутомление. Пожалуйста, отдыхай хорошенько и соблюдай рекомендации врача. — Ой, да когда я так не делал! — Изуку взмахивает рукой. Кацуки и Очако мрачно переглядываются. «Да проще вспомнить, когда ты так делал» — читают они друг у друга в глазах. Но пока Очако ещё может сформулировать это мягче. — Пожалуйста, Изуку, отнесись к этому серьёзно. — Ага, — весело кивает он, не смотря ей в глаза. И тогда Очако произносит то, что говорить не особо хотелось. — Пожалуйста, не заставляй нас волноваться… ещё больше. И что-то переламывается. Изуку окончательно отворачивается к окну. Его руки теребят одеяло. — Я знаю, — тихо произносит он. — Я видел сообщения. Кацуки срывается со стула. Очако берёт его за руку, и он опускается на место. — Какого… — произносит она, и сбивается. — Почему ты не отвечал? Почему ты не попросил помощи с миссией? Повисает неловкое молчание. Конечно, он не ответит — но все и так знают ответ. Если бы он подал хоть весточку, они бы вцепились в это всем классом «А». Они бы от него не отстали, пока не вытрясли что происходит, и где этот грёбаный Мидория, чёрт его дери. Очако делает глубокий, глубокий вдох. — Изуку, — укоряюще произносит она, — мы вроде это уже проходили. — Но я же справился один, — Изуку оборачивается всё с тем же упрямым выражением на лице. — Дело-то было не очень серьёзное. Это совсем не то же самое, что со Все За Одного. Правда. Кацуки утыкается лицом в ладони и издаёт непередаваемый звук. Очако наклоняется к нему. — Я не вывожу этого идиота, — жалуется Кацуки глухим шёпотом. — Этого грёбаного, распрогрёбаного… Очако понимающе гладит его по спине, потому что она, честно говоря, тоже еле выдерживает. Но должен же хоть кто-то из троих быть оплотом рациональности и спокойствия! — А что с ним такое? — спрашивает Изуку, почему-то тоже шёпотом. — Он голос сорвал, — отвечает Очако. Кацуки яростно кивает. — Ой. А как так получилось? — Он сказал, что ездил орать на море. На самом-то деле не сказал, а показал, и Очако была не уверена, что поняла его правильно. Уж очень жесты были экспрессивными. — А-а-а, — понимающе тянет Изуку, и после этого разговор как-то сходит на нет. Ещё бы, такое комедийное отступление! Они говорят о других ребятах, о планах летом куда-нибудь съездить вместе, и Изуку обещает, что присоединится, а Очако и Кацуки делают вид, что верят. На прощание она всё-таки ещё раз пытается до него достучаться. — В следующий раз, пожалуйста… — Конечно-конечно! — кивает он с трудолюбием болванчика. — Я всё понял, и в следующий раз так не буду! Они прощаются с Мидорией и выходят из больницы. И первое, что делает Кацуки — со всей силы пинает ближайшую мусорку. Она красиво влетает в стену. Потом они сидят на корточках и собирают рассыпавшиеся бумажки. Кацуки продолжает сердито пыхтеть. — Я с тобой согласна, — отвечает Очако. — Ничего-то он не понял. *** «Ну, может, что-то и понял» — думает Очако ближе к началу мая. Дело движется к Золотой неделе, а Мидория, кажется, живет себе вполне спокойно. Часто пишет им и иногда даже звонит. Самое главное, что он ни во что не ввязывается. Прямо перед Золотой неделей они решают к нему нагрянуть. Посмотреть, как он там и пригласить к себе. Да и вообще, «А»-класс планирует встретиться на выходных — может быть, даже полным составом. — Это будет самый скучный отпуск, — расписывает Кацуки, пока они едут на автобусе к Изуку. — Будем сидеть под сакурой и бухать. Каждый день. — Надеюсь, удастся вытащить Изуку — вздыхает Очако, щурясь из-за лучей закатного солнца. — Ну-ну, — усмехается Кацуки. Вытащить Изуку отдохнуть — отдельная геройская миссия. Даже если получится, часто всё заканчивается в стиле «пошли в торговый центр — наткнулись на Шигараки». Пожалуй, за эти годы случилась только пара отпусков без происшествий. Но они всё равно увлекаются идеей и начинают обсуждать хитроумный план с привлечением Инко-сан и, возможно, Всемогущего. Так увлекаются, что пропускают нужную остановку. Хотя, возможно, остановка та, просто Кацуки позабыл дорогу. Они некоторое время блуждают по улицам, пока Кацуки не сдаётся и не тянет её к ближайшему полицейскому участку. А там… — Большое спасибо за помощь, Мидория-сан! — говорит полицейский фигуре в зелёном геройском костюме. — Не стоит беспокоиться! — беззаботно отвечает ему Изуку. Он разворачивается от закрывающейся двери полицейского участка — прямо к ним. И Кацуки, и Очако уже сложили руки на груди и оба далеки от дружелюбия. — А может, стоит? — спрашивает Кацуки, нехорошо сузив глаза. — А может, нам стоит беспокоиться? — эхом отзывается Очако. — Да ладно вам! — Изуку поднимает руки к груди в защитном жесте. — Это даже не злодей по сути, так, мелкое хулиганство. — Слышь, ты… — начинает Кацуки, повышая тон, но Очако перебивает его — не менее громко. — Вопрос не в том, мелкое или не мелкое! Вопрос в том, что ты делаешь на улице в геройском костюме! И опять ответа нет, потому что его знают все. «Искал, во что ввязаться» — так и написано на лице Изуку, хотя он пытается сделать максимально невинный вид. — Ага, — Кацуки угрожающе прерывает тишину. — Ага. А ты сегодня жрал? — Жрал! — звонко отвечает Мидория. Это звучит непривычно до смешного, но никому из них не весело. — Ага. А что? — Р-ра… — запинается Мидория. — Ра-ра, — передразнивает Кацуки. — Рамен? Растворимый? Врать Изуку не умеет совершенно — даже когда молчит. А Кацуки продолжает свой допрос почти что ласковым, но очень грозным тоном: — Ты хоть сколько часов так гуляешь? Ты матери звонил? И тут Изуку взрывается. Не очень сильно — он, в конце концов, не Кацуки. — А ты… Ты… Хватит со мной как с ребёнком! Очень странно, но Кацуки совершенно спокоен. — А ты веди себя, как взрослый. — Я взрослый! Взрослый ответственный человек! Мидория дергает головой, и уши на его капюшоне смешно болтаются. Кацуки одаривает его соответствующим взглядом, и Изуку как-то скисает. — Ну правда, что тут такого? Без миссий ужасно скучно. Я уже все видео со Всемогущим пересмотрел, — жалуется он. — Ну я же правда ничего такого не сделал, Каччан. — Видео. Со Всемогущим, — произносит Кацуки убийственным тоном. А затем он уже просто рычит: — Да почему ты не можешь просто сидеть на жопе ровно и питаться три раза в день! — Всё я могу! — придушенно пищит Изуку, но Кацуки уже его не слышит. Он вообще ни на что не обращает внимания — просто прёт по улице как танк, фактически волоча Мидорию за шкирку. Очако остаётся только поспешить за ними. Они и так наверняка занятно выглядят со стороны, а Кацуки ещё и сопровождает всё это вот такими комментариями: — Ответственный он, — вдох, — взрослый. Мультики у него, — вдох, — закончились, приключения он пошёл искать на свою, — вдох, — задницу. Да я таких ответственных взрослых…. — очень глубокий вдох. Их не арестовывают, они не доводят никого до инфаркта, Кацуки даже умудряется дать каким-то прохожим автограф, чуть не порвав бумагу. Самое удивительное — они добираются до дома Мидории. Кацуки со злости адрес вспомнил, не иначе. Они вваливаются в прихожую и Кацуки наконец отпускает Изуку. — Иди, переодевайся. И собирай вещи, — отрывисто произносит он. Из гостиной обеспокоенно выглядывает Инко-сан. — Мидория-сан, здравствуйте, — Очако очень вежлива, чтобы компенсировать остальную феерическую картину. — А мы… мы… — Ничего, если мы заберём Изуку погостить у нас на Золотой неделе? — не менее вежливо подхватывает Кацуки. Очако украдкой показывает ему большой палец. — Конечно, ничего, - Инко-сан улыбается так, будто каждый день и не такое происходит. - У меня как раз были свои планы. — Очень даже чего! — фыркает Изуку, окончательно запутавшийся в капюшоне. — Пойдём-ка, — и в одно мгновение Кацуки утаскивает Изуку в его комнату. Очако остаётся пить чай с Инко-сан, и всё проходит очень мило. А вот у мальчиков, кажется, не очень, потому что когда их чудная компания наконец выходит из дома, они будто окончательно меняются ролями. Изуку встрёпанный и очень злой, а Кацуки всё ещё спокоен, как слон. — Это, знаешь ли, насилие над личностью! — возмущается Изуку. Кацуки только хмыкает в ответ: — Не хочешь — не ходи. — А ты тогда верни мой геройский костюм! Кацуки демонстративно машет спортивной сумкой: — Забери. А затем разворачивается и идёт себе дальше. Изуку некоторое время топает за ним, но потом решительно останавливается. — А я… — он старательно набирает воздуха в грудь, — я тогда с тобой не разговариваю! Кацуки только пожимает плечами — мол, я с тобой тоже. Очако закатывает глаза. Самый скучный отпуск? Да что вы говорите! *** Следующим утром они выходят на пробежку уже втроём. Мальчики не просто не разговаривают друг с другом — они делают это очень демонстративно, то есть бегут нос к носу и пыхтят. Очако пытается разрядить атмосферу. — А ты говорил, что мы всю неделю будем пить под сакурой, — насмешливо произносит она. — А одно другому не мешает, — парирует Кацуки. — Сакура же уже давно отцвела, — удивляется Мидория. Кацуки адски смеётся. — Это не мешает тем более, — вздыхает Очако. Завтрак проходит более-менее, хотя Кацуки и Изуку враждебно зыркают друг на друга с разных сторон стола. Днём они показывают Мидории окрестности — и Очако говорит за двоих, может быть, даже за всех троих. А вот вечером, после ужина, начинается цирк. Они садятся на диване перед телевизором — Кацуки слева, Изуку справа, Очако — посередине. Пульт у неё, и она просто спрашивает: — Что будем смотреть? — Передай, пожалуйста, чёртову ботану, — лениво заявляет Кацуки, — что никакую двухчасовую программу про Всемогущего мы смотреть не будем. — Очако, передай тогда пожалуйста этому… этому… В общем, что бы он там не выбрал, я против! — вскидывается Изуку. — Это мой дом, я и выбираю, — отвечает Кацуки, пока что довольно спокойно. — О, так может я к себе домой пойду? — голос Мидории сочится ядом, чего Очако совершенно не ожидала. Кацуки улыбается — очень нехорошо улыбается. — Я, пожалуй, знаю, что нам посмотреть. Запись с этой годовщины — очень хорошо всё прошло, ведь ты же был чёрт знает где! Изуку вскакивает с дивана. — Да как будто я нарочно! Кацуки поднимается вслед за ним. — Да мне-то откуда знать, что творится в твоей чёртовой башке, ты же…. Он подходит всё ближе к Мидории, а его голос всё повышается, повышается, он почти кричит. И Очако не выдерживает. Она встаёт перед ними. — Знаете что? — говорит она, глядя им в глаза. — За-дол-ба-ли. Она оставляет пульт на диване и уходит на балкон. *** Она стоит, держась за перила и глядя на вечерний город. Кто-то еле слышно подходит сзади. — Кацуки… — Очако шмыгает носом. — Это я, — виновато произносит Мидория. — Прости меня пожалуйста. Ты… Ты плачешь? — Вот ещё! — фыркает Очако, но машинально утирает глаза. — Дураки. Изуку даже молчит виновато. Очако вздыхает и спрашивает: — А он где? — Он выругался, положил сто йен в банку и ушёл в этот ваш спортивный зал, — сообщает Изуку. Очако опять фыркает — вот ещё, спортивный зал, просто комната с боксёрской грушей. Но Изуку заинтересован не этим. — А банка… — осторожно спрашивает он. — Переехала сюда из общежития Ю Эй, — отвечает Очако. — Помнишь, Иида завёл на втором году, после вопиющего случая, когда Кацуки ругался десять минут подряд. — Помню, — Изуку касается небольшого шрама на виске. — Это после того, как я заработал сотрясение мозга. Они молчат, и теперь чувство вины накатывает уже на Очако. — Изуку, прости. Мы, наверное, и правда переборщили. — Да ты что! Каччан прав, это я… — Изуку запускает руку в волосы. — Это я дурак. — Мы все дураки. Вроде прошло десять лет, и мы выросли, но ничего не изменилось, — произносит Очако с тоской. Ей кажется, что это как шрамы Изуку. Шрамы на сердце, которые вряд ли исчезнут. — Почему? Изменилось очень многое. Посмотри на Каччана. Он и тогда менялся, и продолжает меняться. А я… — Только снова не говори, что ты дурак. — Хорошо, — грустно улыбается Изуку. — Когда я смотрю на Каччана, у меня ощущение, что я очень вырос, как герой, но мало изменился как человек. Особенно по сравнению с ним. — Неправда, — Очако смотрит прямо ему в глаза. — И вовсе не правда. — После того, что я сделал, я всё извиняюсь, извиняюсь, а исправить ничего не получается, — говорит Изуку уже как-то совсем жалобно, но Очако смеётся в ответ. — Так чтобы что-то исправить, надо что-то делать! — вырывается немного ехидная фраза, и она надеется, что Мидория не обидится. Но он только серьёзно кивает. — Хорошо. Я подумаю. — А пока ты думаешь, я схожу к Кацуки, ладно? — произносит Очако беззаботно, но замирает в проходе. На небо вышла луна и в её свете Изуку такой… Будто ненастоящий. И какое-то грустное чувство пронзает грудь — может, воспоминание о том, как она была в него влюблена? — Иди, — тихо произносит Изуку, будто поняв, что у неё на сердце. — Я никуда не исчезну. Обещаю. И наконец-то Очако верит ему. *** Кацуки даже не бьёт грушу — он просто ходит туда-сюда по комнате и время от времени её пихает. — Эй, — Очако окликает его, встав у двери. Он никак не реагирует. Она подходит, и останавливает его, взяв за плечо, — Ты теперь и со мной не разговариваешь? Кацуки молчит, уставившись в пол. — Эй, — Очако приподнимает его лицо за подбородок, — Что с тобой? — Мне нужно с ним поговорить, — тихо произносит Кацуки. — Согласна, — кивает Очако. — Но… — Кацуки сглатывает, — я боюсь. Очако порывисто обнимает его, и Кацуки наконец прорывает: — Я боюсь сорваться. Боюсь, что мы опять будем орать друг на друга, и ничего не изменится. И он опять будет один отправляться на миссии, снова и снова… и не вернётся. Очако тихо гладит его по спине. — Ты не сорвёшься. Ты много над этим работал. Ты готов к разговору. Я только что говорила с ним, он тоже готов. Вместе мы справимся. Вместе мы со всем справимся. Он наконец тоже обнимает её — очень крепко, и так они стоят несколько минут. А потом Очако тихо спрашивает: — Пойдём? И Кацуки согласно кивает. *** На балконе уже никого нет, но Очако не беспокоится — просто ему стало холодно, и он ушёл оттуда. Но Изуку и в гостиной нет. — Изуку, — зовёт она. — Мидория, чтоб тебя! — кричит Кацуки. Никто не откликается. Они взволнованно кивают друг другу, и, разделившись, проверяют все комнаты. Мидории нигде нет. Они снова в гостиной, на этом клятом диване перед этим грёбаным телевизором. Какой-то части Очако хочется разрыдаться. Какой-то — разбомбить квартиру к такой-то матери. Вместо этого она кидает в банку сразу тысячу йен и наконец-то получает возможность как следует выругаться. Когда она заканчивает, Кацуки уважительно показывает ей большой палец и протягивает телефон. Там сообщение от Изуку. Каччан, извини. Я внизу, под сакурой. Реакция Очако — ещё йен на пятьсот. Но на этот раз от облегчения. *** Сакура растёт в парке недалеко от их дома, сегодня днём они там были. Изуку ждёт их — с тремя бутылками пива и решимостью на лице. — Каччан, — произносит он очень серьёзно, будто клятву какую даёт, — я здесь. И я буду здесь. — Очень понятно, — Кацуки язвительно приподнимает брови. Изуку тут же сбивается с пафосного тона, и, кажется, краснеет. — В-в-в смысле, я буду с вами всю Золотую неделю! Увижусь с ребятами, и хорошенько перед всеми извинюсь. И летом с вами в отпуск поеду! — Какое счастье, — произносит Кацуки без всякого выражения, а через секунду уже сжимает Изуку в объятиях. — И ты меня извини, — произносит он куда-то ему в макушку, а затем так же мгновенно отстраняется, по пути отобрав бутылку пива. — Ой, мальчишки, — смеётся Очако, пока её всю затапливает невозможной нежностью. Кацуки не спешит откупоривать бутылку. Он смотрит куда-то в небо и со вздохом произносит: — Грёбаная весна.