Родня

Утро чудесное, и настроение у Коннора ничего такое — совсем как утро, и даже если он рискует немного опоздать на работу, он все равно улыбается, запирая дверь квартиры. У него была хорошая ночь. Вечер до нее тоже был классный, но ночь… — Коннор! Коннор резко поворачивается — и охает, когда тело наваливается на него, вжимая в жалобно скрипнувший косяк. Губы прижимаются к его губам — напористо, требовательно, почти жестко, — теплый язык касается нижней губы. Напор стремительно переходит в ласку, даже нежность, язык протискивается в рот и касается его языка, зубы сталкиваются с его зубами… Лучше, уже лучше, хотя все еще недостаточно хорошо, с точки зрения Коннора, и он усмехается, зная, что девятисотый чувствует его усмешку. Кто-то постарался и сделал уроки. Очень похоже. Но поцелуй затягивается, Коннор чувствует, как рука нахально пробирается к нему в штаны, и, определенно, с этим фарсом пора заканчивать. — Повеселились и хватит, — Коннор упирается руками в плечи и отталкивает придурка подальше. — Отвали-ка, хорошо? — Но, Коннор! — ахает девятисотый. — Что с тобой? Коннор закатывает глаза в ответ на удивленный и немного обиженный взгляд. У него еще хватает наглости смотреть с таким искренним недоумением. — Ну, хватит этого цирка, Девяносто Четвертый, — Коннор сует ключи в карман и отпихивает Девяносто Четвертого с дороги, ведь кое-кому тут надо на работу, а не удовлетворять всякие пубертатные фантазии. — Я ни разу еще не перепутал и не собираюсь. И это глупо в любом случае. — Как ты догадался? — возмущается Девяносто Четвертый, сбегая за Коннором по ступенькам. У него голубая рубашка, брюки того самого серого цвета, который идеально подходит к коже и глазам, Коннору нравится этот вид — всегда нравился, а тут даже галстук подобран поудачнее. Красиво. Если бы у Коннора могла болеть голова, то сейчас непременно именно это бы и началось. Головная боль. Отвратительная головная боль. — Ты реально считаешь меня отсталым… — тянет он, потирая лоб. — Ну серьезно, ты меня в шестой раз целуешь, на что ты рассчитывал? Что я брошусь тебе в объятия в слезах и моментально отдамся прямо на ступенях? — Что ты не догадаешься! — Ну класс… — В седьмой раз получится! — Слушай, Девяносто Четвертый… — Коннор снова трет лоб, виски. Раннее утро, а ощущение, что диод уже раскалился и прожигает каркас, а ведь буквально семь минут назад настроение было чудесным. — Слушай, не важно, как ты выглядишь или во что одет… — Это одеколон, — перебивает Девяносто Четвертый. — Я понял, по четвергам он пользуется другой парфюмерией. Я учту это в своих следующих попытках! Коннор не трудится ему отвечать. Вместо этого он вызывает такси и выходит на улицу, и веселое летнее солнце почти возвращает ему расположение духа. Если бы не… Он сразу чувствует на себе взгляд: пристальный, угрожающий, он свербит между лопаток, и Коннор сдерживается, чтобы не повести плечами и не начать оглядываться. Он и так знает, откуда взгляд. Темная фигура в кустах не шевелится, голубые глаза не мигая смотрят из-под темной челки. Восемьдесят Шестой никогда не пытается заговорить, не лезет с поцелуями или прочими глупостями, но его назойливое, порой круглосуточное внимание тяготит.

*

Вообще-то, они все его уже достали. Наплыв родственников Девять произошел внезапно: Девять где-то там их целой кучей нашел, где Коннор и искать бы не стал (спасибо, ему родственников уже достаточно) — и не придумал ничего лучше, чем привести к ним домой и радостно презентовать Коннору пополнение в семействе, потому что, конечно же, Коннор тоже должен от счастья выпрыгнуть из штанов. Милый, милый Девять — сама наивность, желчно думает Коннор. И ладно, половина нормальные и тут же занимаются собственной жизнью — что Коннор всецело одобряет. Кто же знал, что у второй половины произойдет «фиксация» на прототипе? Коннору снова приходится потереть виски, или диод точно отвалится, а Коннор не любит разбрасываться деталями из-за каких-то засранцев. На самом деле ни у кого из них, конечно, нет никакой фиксации — Коннор в ужасе расследовал этот вопрос, и Девять заверил его, что это не часть программного кода. Просто, как и его, прототип их ужасно интригует, а с пониманием границ и слова «нет» у всей их линейки большие проблемы. Что-то там отрезали при изготовлении серийной модели, думает Коннор, что-то не то. Кошмар.

*

Еще один подстерегает Коннора на стоянке участка. — Доброе утро, Девяностый, — Коннор не задерживается, проходя к лифту, но от Девяностого отвязаться сложнее всего. Он феерический зануда. В прошлый раз, когда Коннору не повезло оказаться с ним в одном помещении, Девяностый «развлекал» его глубоким и всесторонним анализом своего журнала задач, и это только звучит порнографически, на деле же превратилось в сорокадвухминутную лекцию машинным голосом и даже без картинок. — Может, я и не он, — без приветствия начинает Девяностый (наверняка знает, что Коннор сбежит), — но я лучше него! Очень спорное утверждение. Вообще-то у них есть индивидуальные имена, но Коннор не трудится их запоминать — пока кто-то из них не приобретет хоть самую каплю мозгов, личного отношения они и не заслуживают. Девять говорит, что это снобизм, но это не Девять на пороге собственного жилья засовывают руки в трусы, верно? — Да неужели, — без интереса бормочет Коннор, нажимая на кнопку вызова лифта третий раз. Хотя это совершенно бесполезно. Просто он очеловечился. Ага. — Он искал банду Доусона семь часов, а я справился за шесть пятьдесят одну! Хочешь, покажу свои расчеты? ЭрАДевять упаси, думает Коннор, что-нибудь еще мне показывать. — Нет, — дверь лифта наконец открывается, и Коннор спешит войти внутрь. В участок за ним Девяностый не пойдет. — Но у меня есть отличная идея! Устраивайся в полицию и реализуй свое совершенство на практике. Хотя… если Девяностый устроится в полицию, то слушать его придется еще и на работе… Страшная перспектива. — Я все равно лучше, я могу доказать! — успевает сказать Девяностый. А потом двери лифта наконец-то закрываются. — Ну допустим, — произносит Коннор в тишине лифтовой коробки. Когда-нибудь, думает он, до них всех что-то все же начнет доходить. Когда-нибудь, но явно не сегодня.

*

— Ты опоздал, — голос встречает Коннора, как только двери открываются. Потому что оооо да, еще и Девяностый в участке — это будет слишком, ведь здесь уже есть один «лучший», и этот лучший на самом деле худший для Коннора. Попросту говоря, он достал. — Нет, не опоздал, — даже не глядя на Девяносто Третьего, Коннор падает на свое место и включает терминал. Много чести — рассматривать этого идиота. — Почти опоздал. — Почти подловил, — демонстративно восхищается Коннор, быстро прокручивая материалы дела. — И сегодня почти не мудак… Хотя нет, показалось! — восклицает он, когда Девяносто Третий решительно поворачивает к себе его кресло и наклоняется сверху. Его голубые глаза блестят, прическа уложена волосок к волоску, на нем новенькая полицейская форма. Красавчик, мать его! Один раз ему уже пришлось сломать нос — суматохи тогда было немало, но оно того стоило. Коннор прокручивает эту сцену в голове и улыбается. — Однажды ты поймешь, что тебе надо, — Девяносто Третий наклоняется низко-низко, очевидно, считая себя невероятно сексуальным. Коннор-то считает его идиотом. — Твое место в лаборатории, — продолжает вещать он. — Подальше от оперативной работы, для которой ты не создан… Глаза у него загораются все сильнее, а голос становится все громче, хотя сначала вроде как должен был изображать интимный угрожающий шепот. Кого-то тут явно заводит собственная воображаемая крутость. И зачем ему Коннор вообще? — Дрочи перед зеркалом, — предлагает Коннор, — цвет глаз только поменяй. Девяносто Третий поджимает губы. — Не делай такое лицо, Восьмисотый. Тебе же нравится пожестче. — Нравится, — охотно соглашается Коннор. Глупо отрицать очевидное. — Только не с тобой. И не в такой позиции, если ты понимаешь, о чем я. Девяносто Третий выпрямляется, на его рафинированном лице на мгновение мелькает отвращение, и Коннор улыбается шире. Это даже лучше, чем сломанный нос. Гораздо лучше. — Могу рассказать, — предлагает он, — или показать. И с удовольствием смотрит, как Девяносто Третий ретируется. На сегодня, кажется, все.

*

День проходит неплохо — если не считать ползанья по помойкам и подворотням в поисках улик, потому что всякие несознательные преступные элементы почему-то упорно отказывались выкладывать их перед приездом Коннора где-нибудь в сухом, чистом и хорошо освещенном месте, да еще и снабжать ярлычками для быстрого учета. Коннор подумывает начать широкомасштабную просветительскую компанию на этот счет. Может, даже подключить телевидение. Его планировщик все еще занят серьезными расчетами и репетицией выступления, когда он сует голову под душ, выныривает, открывая глаза — и невольно отшатывается. Потому что… — Привет, — Восемьдесят Восьмой улыбается, и от этой улыбки у Коннора внутри сразу что-то трескается. Это как щеночек. Только не щеночек, а андроид. Ну, если бы бывали андроиды-щеночки с голубыми глазами и такой жалостливой улыбкой, которая всегда заставляет Коннора чувствовать себя чудовищем. — Я принес тебе полотенце. Голым и мыльным чудовищем, но Восемьдесят Восьмой даже не пялится. Девяносто Третий бы пялился. — Спасибо, — сквозь зубы произносит Коннор, ведь он не пинает щеночков, даже когда они бесят. Он не такой. — Могу я одеться? — Конечно, — тут же соглашается Восемьдесят Восьмой. Не двигаясь с места. — Могу я одеться в одиночестве? — терпеливо повторяет Коннор. — О, — голубые глаза округляются, словно такая простая идея никогда до него самого бы не дошла, и Восемьдесят Восьмой отступает. Вынуждая Коннора либо взять у него полотенце, либо протискиваться мимо него целиком. Коннор выбирает второе, надеясь, что дурные привычки Девяносто Четвертого или Девяносто Третьего этот юнит пока не подцепил. С ним тяжелее всего общаться. Он не мудак и нравится Коннору — в общем и целом. И эти глаза. Как у щеночка. Черт. — Послушай, — начинает он в сотый раз, — ты хороший парень, честно. Просто… — Просто ты меня не любишь, — говорит Восемьдесят Восьмой жалостливо. — Ничего, меня устроит платоническая дружба. Как бы еще Коннор хотел платонически дружить, ну да. — Просто у меня сейчас такой период в жизни, — пытается объяснить он, — когда мне не стоит заводить новых друзей. Осталось завести стандартную песню «я не готов» и «дело не в тебе, дело во мне», и точно можно будет чувствовать себя героем человеческой мелодрамы. На самом деле Коннор уже. Чувствует. Вся его жизнь — какая-то непрекращающаяся человеческая мелодрама со слезами, внезапными обретениями друг друга и поцелуями под дождем. — Мне надо идти, — говорит Восемьдесят Восьмой внезапно. И вау, это вау, огромный прогресс, обычно избавиться от него еще сложнее, чем от Девяностого… Но в этот раз он и правда неловко улыбается Коннору (как щеночек) и исчезает за дверью, и аллилуйя, наконец-то Коннор один. Он отворачивается, залезая в шкафчик за чистой одеждой, неуверенно возвращаясь к планам компании в прессе, подсчитывает возможные инвестиции… Руки обхватывают его вокруг талии, губы прижимаются к затылку. Коннор напрягается на мгновение, но тут же расслабляется, когда Девять передает свой идентификатор. — Как прошел твой день? — шепчет Девять. — Как обычно, — улыбается Коннор. Обтянутые брюками бедра Девять вжимаются в его голые ягодицы, это довольно волнующе — и происходит почти в публичном месте, в душевых, куда кто угодно может зайти. Долбаный Девяносто Третий, к примеру. — Девяносто Третий тебе не досаждал? — тут же спрашивает Девять. Коннор пожимает плечами. — Как обычно. — Хочешь, я с ним поговорю? — руки Девять слегка сжимаются. Ну началось. Коннору приходится признавать, что у девятисотых есть одна общая бесящая фишечка. — Нет, не хочу, — твердо говорит он, разворачиваясь к Девять лицом. Что он хочет — так это вообще больше не пересекаться с «родными», но это сомнительная надежда. Вероятность примерно… ноль. Еще ему хочется чуть более тесного контакта и, возможно, поцелуй. У Девять такие красивые глаза, такие красивые губы, что Коннор каждый раз немного плывет, стоит на них посмотреть. Он в жизни не встречал андроида горячее. — Коннор… — вид у Девять делается внезапно неуверенный и даже ранимый, и Коннору сразу хочется поцеловать еще сильнее. — Коннор, почему ты выбрал меня? Две. Две общих бесящих фишечки. — Глупость у вас одна на всех, — сообщает недовольно Коннор. За кого этот идиот его принимает? За покупателя в магазине? «Выбери своего девятисотого по каталогу, смотри характер в выпадающем списке?» — Я ничего не выбирал. — Но почему тогда я? — спрашивает Девять, как будто он это серьезно. Всерьез может думать о чем-нибудь настолько дебильном. Может, и не тому девятисотому Коннор сломал нос. — Просто Девяностый и правда вычислил банду Доусона быстрее на девять минут, — когда Девять затевается разглагольствовать, Коннор очень хорошо понимает, почему они с Девяностым братья, — а Девяносто Третий такой уверенный в себе, — и тоже любит порассказывать Коннору, чем ему стоит заниматься, — а Восемьдесят Восьмой с тобой обращается так ласково, Коннор. Как ты этого заслуживаешь… Вот только Коннору никогда не хотелось трахать щенков. — И одевается Девяносто Четвертый поинтереснее, — не может удержаться он, но тут же жалеет о своем сарказме, когда лицо у Девять коченеет. — Идиот, я ничего не выбирал! Я просто полюбил тебя, и мне безразлично, что там за выдающиеся качества у других андроидов. — Других девятисотых, — поправляет Девять, — это все же другое. Что? Что тут, в его представлении, другое? Коннор кусает губы, чтобы не сказать ему парочку теплых и душевных слов — Девять этого не заслужил. Даже если он идиот. Даже если он идиот. — А мне, по-твоему, все равно с кем встречаться? — спрашивает он жестко, потому что Девять нужна встряска. — Я влюбился в тебя, у меня нет желания перебирать варианты девятисотых, на которых у меня даже не стоит, — глаза Девять вспыхивают, ну надо же, в ком внезапно проснулась ревность. — Я люблю тебя! И к слову, Девять… — Что? — хмурится Девять. — Я стою тут совершенно голый, и ты уже почти упустил шанс на что-то большее. Девять колеблется всего секунду, но тут же улыбается и тянется к его губам. В плане улавливания благоприятных шансов Девять значительно превосходит родственников. Это уж точно.