Небо на плечах Атланта

Сергей наматывал уже двадцатый круг по комнате, не зная куда деть руки и, чёрт бы с ними, с руками, куда деть себя — вот главный вопрос. Что делать? Раньше он только раздражался от своего, но чужого голоса в голове. Раньше отстранённо-агрессивные жёлтые глаза и собственное искажённое лицо пугали. Сейчас нельзя было не признать, что ему необходима помощь Птицы. Птица и раньше мог пропасть и не объявляться несколько дней, или даже недель, и Серёжу это настораживало, до искусанных щёк с внутренней стороны и кровоточащих губ, но всегда приносило умиротворяющее одиночество. Не теперь. Очередной круг по комнате, голова резко становится слишком тяжёлой, будто серое вещество заменили на старый бабушкин чугунный утюг, в глазах плывёт и Серёжа врезается в угол стола. Тупая боль в бедре вроде и отрезвляет, но от того рыдать взахлёб хочется только больше. Почему именно сейчас он решил пропасть? Серёже от одиночества и тугого узла где-то в горле выть охота. Это самое горькое и злое одиночество густой гадкой слизью растекалось по венам и артериям. Медленно и больно. Серёжа оседает на пол, отползая подальше, словно страх, став вдруг материальным, гонится за ним, ползёт, смеётся. Он закрывает рот руками и зажмуривает глаза, стараясь успокоиться, сглотнуть мешающий ком в горле, но тот только оседает в груди и слёзы неконтролируемым ливнем скатывается, задерживась в морщинках у глаз, засыхая на щеках и шее неприятной плёнкой. Тишина давила. Он глубоко прерывисто вдыхает и делает такой же выдох. Пусть этот, всегда почему-то отдающий хрипотцой, голос скажет что угодно, только бы вернулся. Хоть нескончаемые монологи о чуме коррупции, хоть длинные, не всегда обоснованные, но изящные в своей грязной формулировке, оскорбления. Что угодно, только не звенящая тишина. Им давно стоило научиться уживаться вместе и какое-то время даже получалось, но разные, хотя и кажущиеся такими одинаковыми, взгляды на жизнь раздражающей трещиной портили даже ночные разговоры по душам. Сейчас Серёжа готов на любой компромисс, лишь бы не чувствовать себя так ненужно, лишь бы страх ушёл. Но Птица не появился вчера, два дня назад, неделю, сегодня. Отчаяние уже сдавливало виски, словно надеясь раздавить Серёже голову. «Вернись, вернись, вернись, пожалуйста, вернись.» -Прекрати делать такое лицо. Сергей почти упал в лживо спасательный сон, когда, в этот раз слишком хриплый, голос всё-таки раздался где-то на грани сознания и реальности. Он резко распахивает глаза, вскакивая с пола. Птица только неоднозначно хмыкает, медленно шагая за спиной Серёжи, разглядывая, оценивая. Шаги на ковровом покрытии почти и не слышно, только глухие шарканья разгоняют звон в Серёженой голове. -Успокойся уже наконец. Птица любил использовать в преимущество себе тот факт, что Серёже не нужно было произносить слова вслух, ведь всё, о чём он подумает, Птице уже известно. Но он забывает, что это работает и наоборот, поэтому глядя на резко успокоившегося Сергея, на лице которого даже проскользнула немного вымученная улыбка, захотелось, совсем чуть-чуть, его ударить. Потому что Птица тоже скучал. Серёжа, аккуратно обойдя стол на дрожащих, еле сгибающихся, ногах, приземляется на диван и, с уже успокоившимся дыханием, смотрит на Птицу, ожидая чего-то, по мнению Сергея, очевидного. Птица пока молчит. Им давно пора примириться друг с другом. Они оба это знают. Им давно пора принять друг друга. Они оба об этом думают. Птице гораздо легче принять в себе Серёжу, но принять в Серёже себя получается гораздо хуже. Хотелось от него избавиться, заглушить второе сознание, но чувства, так им презираемые, сильно мешали. Когда-то они всё-таки были ближе, чем друзья. Птица как-то раздражённо вздыхает, обводя взглядом комнату, и садится рядом. Обида на Серёжу уже должна потерять свой вес, но она будто даже не стала легче за всю их жизнь. Они оба уже всё поняли, покопались в сознаниях друг друга, а прощать никто из них не хотел. Так уж вышло, они оба упрямые, но и необходимость друг в друге вечно возвращает их обратно на этот диван. Но сегодня по другому. Сегодня груз обиды почему-то показался резко незначительным, будто от того булыжника остался только большой камень, который Птица способен выбросить в море Серёженых слёз и они, может быть, наконец-то смогут нормально отдохнуть от этого. Серёжа на это надеялся. Они молчат долго, у Серёжи опять начинают слипаться глаза, но то горько-кислое одиночество больше не тревожило. Да и в целом, теперь не страшно. Птица переводит на него взгляд и тяжело вздыхает. Сложно уживаться вдвоём в одном теле таким разным-одинаковым людям. Сергей роняет голову на спинку дивана и вздрагивает от неожиданности, снова открывая глаза. Птица хмурится, к своему сожалению, тоже ощущая удар затылком о мягкую обивку. Он пришёл, чувствуя необходимость в себе, которую стало сложно игнорировать, готовый заново зашивать перештопанное сердце Серёжи, но тот успокоился так резко, что Птица на секунду засомневался в своей необходимости. Только горький осадок в груди Серёжи давал понять, что Птица нужен тут. Он был создан для этого и теперь, став личностью не только для Серёжи, он тоже чувствовал необходимость в ком-то. Они оба не хотят оставаться одни. Из своих мыслей Птицу выдирает сонная мысль Серёжи. Тихое «ты мне тут всегда нужен» в сознании отдаёт непривычным теплом под кожей. Птица неловко приподнимает руку и медленно, будто в процессе всё ещё обдумывая своё действие, обнимает Серёжу за плечи. И теперь им обоим немного легче, потому что завтра они проснуться не одни и, почему-то, их не покидает уверенность, что теперь всё будет лучше. Птица тоже готов пойти на компромиссы, его это одиночество тоже, до дрожи в избитых руках и новых трещинах на душе, уже замучало. Завтра они всё же поговорят вслух и не станут упрекать друг друга, а сейчас на диване, обнимая себя за плечи, слишком крепко, для последних его ночей, спит Разумовский. Как бы они не старались отрицать это, но они держатся только благодаря друг другу. Видят ли они общие сны?