Навеселился?

— Ну, Серый, — тянет Олег, когда они с Разумовским дежурят на кухне детдома после ужина и домывают за всеми посуду. — Хватит уже дуться. — Я не дуюсь, — бурчит мальчишка и смотрит на вновь взятую тарелку так, будто корень всех мировых проблем скрыт именно в ней. — Будешь дуться — хуй не вырастет, — неудачно пытается пошутить Олег, но Сережа ожидаемо не смеется, так что приходится отложить в сторону посуду и встать напротив друга, пристально глядеть и будто ждать чего-то. — Отстань, Волков. И хватит пялиться. Мы такими темпами с кухни этой никогда не выберемся. Но Олег не слушает и вместо того, чтобы вернуться к работе, подходит со спины и обнимает. Сережа тихо, еле заметно охает, но намыливать тарелки не перестает. Вот еще. Олег, который за последний год как будто боялся даже дышать в сторону друга, с недавних пор вдруг сам стал подозрительно тактильным, хотя когда-то обвинял в этом Сережу. И все это очень странно, объяснений такому поведению нет. Наверное, просто пытается задобрить, зная, как сам Разумовский обожает обниматься. Нет, не так. Разумовский обожает обниматься с Волковым, оба это знают, но, кажется, так и не придумывают за последний год, что делать с этой информацией, которая в целом уже давно красной нитью проходила через всю их жизнь. — Что, такой взрослый стал? — кривится Сережа, когда однажды, около года назад, Олег бережно отодвигает его от себя. — Нет, Серый, — мягко отвечает Волков. — Мы в комнате, зайти сюда может любой хуй с горы, а разбираться с последствиями потом не хочется. — Потому что разбираться придется тебе, — тяжело вздыхает рыжая копна, кивая и перебираясь на собственную подушку, раз уж Олег к себе не принял. — Прости, Олеж, я все понимаю. Просто… — Я раньше не замечал, что ты такой тактильный. Сережа не отвечает. И не тактильный он вовсе. Просто Олег теплый, и к нему хочется постоянно прижиматься. Хочется подушечками пальцев слегка пробежаться по волосам, а потом полностью утопить в них ладони. Хочется прижаться щекой между лопаток, а руками перехватить грудь, ощущая, как размеренно — тук-тук, тук-тук — стучит Олежино сердце. Хочется коснуться губами подколенной ямки и проверить, насколько чувствительно это место. И вот только в том случае, если все это определение тактильности, тогда да, Сереже придется согласиться с тем, что он и правда страдает такой проблемой. — Просто тебе раньше похер было. Что подумают другие. А теперь… Совсем взрослый, Олег. Сережа звучит убито, и хочется наплевать на то, что комната общая, а они два парня, про которых и так уже невесть что болтают. Но Олег держит себя в руках. Болтают, может, и правда невесть что — по сути похуй. Но Олег вычитал в какой-то умной книжке, наспех схваченной в библиотеке, что им нужно — начало цитаты — «пройти этап сепарации друг от друга, чтобы не находиться в созависимых и разрушительных отношениях» — конец цитаты. Какие именно у них отношения, Олег, честно говоря, не особо задумывается, да и не так это важно. Просто хочется, чтобы они не были разрушительными. — Надо найти тебе кого-то, для обниманий, — шутливо предлагает Волков, слегка тыча в Сережин бок указательным пальцем. Под «кем-то» он, разумеется, имеет в виду девчонку, и будь он серьезен, это стало бы настоящим ножом по сердцу. — Не надо. Я их всех терпеть не могу, — кривится Сережа. Под «всеми» он, разумеется, имеет в виду не только девчонок. — А меня? Сережа предпочитает не отвечать. Олег предпочитает больше не спрашивать. Кажется, все сложно. И на кухне сейчас все сложно. Олег обнимает Сережу со спины, и так проходит минут пять. Сережа старательно все это время начищает дурацкую посуду, а Олег просто молчит. Ну а что тут скажешь? Этап сепарации за год прошел не особо успешно (причем, как думает Олег, ни для него самого, ни для Серого) и скорее куда больше навредил их отношениям. — Куплю нам завтра что-нибудь вкусненькое, чего ты хочешь? Серый, ну. Прости. Это «нам» пускает теплую волну по всему телу Сережи, поэтому он наконец сменяет гнев на милость и смиряется со своей судьбой. Разве что для проформы продолжает усиленно делать вид, что не дрожит в руках лучшего друга и что сердце предательски не трепещет в груди, как пойманный мотылек. — Сюда же может зайти любой хуй с горы, — говорит Разумовский, демонстративно беря граненый стакан и прокручивая его в руке, будто снова собирается вернуться к работе. — Сюда может зайти разве что Манка. Манка — или Мария Витальевна, местный повар и главная посудомойка в одном лице — и правда может зайти, но Сережа полагается на свой слух и ее всегда по-особому громкие шаги. Так что на самом деле он вообще не переживает. — Но Манку я услышу, — шепчет на ухо Олег, еще крепче вжимаясь в Сережу сзади. — Я раньше не замечал, что ты такой тактильный, — из последних сил сохраняя маску безразличия, язвит Сережа. Видит бог, ему хочется развернуться и поцеловать Олега наконец по-взрослому — не клюнуть, не чмокнуть, не невесомо коснуться губами — а поцеловать. Но надо еще немного его подразнить. Это слишком весело. Для обоих. Но Олег сам его разворачивает, забирает из рук стакан, отставляя его в сторону, и кладет руки на плечи. — Навеселился? Будто мысли читает. — Нет. Сережа думает, что момент идеальный, и тянется вперед, туда, где его, кажется, ждет куда больше прикосновений, чем за последний год, и куда больше зажиманий по углам. Олег его впускает. Как будто кто-то сомневался. Они целуются на ветхой кухне питерского детдома во время дежурства. — Романтичненько, — хихикает Сережа в губы напротив и напоследок проходится по ним самым кончиком языка, а в ответ получает приглушенное мычание (а еще Волк называется!). — Что? — теряется в пространстве, времени и вообще Олег. — Навеселился, говорю, — пьяно улыбается Сережа, на этот раз облизывая свои губы, и горящими огоньками глядит в глаза напротив. Олег ловит ускользающую мысль, что, вообще-то, веселье только начинается, и с этого момента решает наверстать упущенный год.