Поймать прошлое

Мобэй-цзюню было жарко, ложе оказалось неудобным, рана до сих пор болела, а этот жалкий Шан Цинхуа всё копошился на полу. Заснуть не удавалось. Впрочем, проблема, вероятнее всего, крылась в самой сущности мира людей. На родине сон всегда быстро находил Мобэй-цзюня, даже в военных походах, когда приходилось ночевать и на камнях, и в пустыне, и под настойчивое жужжание шершней-огурцов. Если подумать, эти насекомые походили на Шан Цинхуа: тоненькими жалами они не могли пробить кожу демонов, но имели противную привычку лететь вслед за забредшими на их территорию и досаждать непрерывным гудением над ухом, а при попытке раздавить проявляли неожиданное проворство. Шан Цинхуа, однако, уже затих. Видимо, уснул. Мобэй-цзюнь осторожно перевернулся со спины на здоровый бок. Не помогло. Хоть стало тихо, хоть рана почти не тревожила… Проклятый мир людей. Он и в детстве засыпал здесь с трудом. Вообще не засыпал, пока Хуа-гэгэ не рассказывал ему сказку на ночь, будто он человеческий ребёнок. За голосом Хуа-гэгэ Мобэй-цзюнь следовал в миры его небылиц, а оттуда — прямиком в какое-нибудь сновидение. И обнимающие его руки Хуа-гэгэ — всегда противно-тёплые, а временами и немного влажные — совсем не мешали. Часть историй Мобэй-цзюнь отыскал в человеческих книгах: про самосовершенствующегося юношу, который охотился за убившим его отца тёмным заклинателем (в итоге тёмный заклинатель и оказался его отцом), и про принца, чей дядя убил — на сей раз действительно — его отца и женился на матери. Вторую Хуа-гэгэ и не рассказал толком — прервался, едва начав, пробормотал под нос: «Нельзя ему это слышать» — и переключился на что-то другое. А ещё у Хуа-гэгэ были истории, которые он явно сочинял прямо на ходу. Нигде не записанные, уже полузабытые самим Мобэй-цзюнем. Утраченные вместе с Хуа-гэгэ. Вернувшись домой тогда, Мобэй-цзюнь долго терзался вопросом: что же случилось с императором-изгнанником и его верным другом в стране русалок? Теперь от этой сказки он помнил лишь свой вопрос и детскую уверенность, что отношения двух героев были самыми лучшими, самыми светлыми, самыми крепкими. Светлее и крепче вечного льда на его любимом озере близ дворца. От этих мыслей в голове будто поставили горшок на огонь: всё бурлило, обжигало, стремилось разорвать череп, выплеснуться, растечься по полу. Не стоило вспоминать Хуа-гэгэ, когда Мобэй-цзюнь и без того чувствовал себя дурно. Впрочем, о гэгэ он невольно думал каждый день. Наверное, он и Шан Цинхуа оставил в живых из-за него. Оба были столь пугливыми, слабыми, болтливыми — черты, приучившие их быстро соображать и использовать слова для собственной защиты… Хуа-гэгэ, невзирая на это, умер, не успев и рта раскрыть, тогда как Шан Цинхуа в критический момент исхитрился изо всех сил уцепиться за жизнь. Ему помогло то, что он был вертлявый и по-своему ловкий. Полезные качества. К тому же он спас Мобэй-цзюня. Не просто не добил, а сам занялся лечением. Может, несмотря на всю свою изворотливость, Шан Цинхуа его не предаст… Мобэй-цзюнь фыркнул. Это воспоминания на него так повлияли, или он в самом деле остался ребёнком, верящим в басни про преданность? Он приподнялся и ткнул Шан Цинхуа ногой. Тот сразу же раскрыл глаза: — Ваше Величество?.. — Расскажи мне историю. Почему бы и нет. Мобэй-цзюню требовался сон, как можно более долгий и глубокий. Глубже, чем дыра, куда его утягивала память. — А… какую именно? — Придумай. Справится. Уж в умении сочинять на ходу равных Шан Цинхуа он не видел. Шан Цинхуа встал и подвинул себе стул. Да, так было лучше, чем вслушиваться, что он там мямлит с пола. — М-м-м… В одной далёкой земле жил повелитель огня. У него имелась привычка: он всегда спал прямо в жерле вулкана. Поэтому он никак не мог найти себе жену — кто бы согласился разделить такое ложе? И вот он услышал, что у подножья одного из вулканов раскинулся целый город, и решил, что его жителям, должно быть, привычен жар, так что стоит попытать счастья там. А в том городе как раз жила одна девушка, которая каждый день поднималась на самую вершину и смотрела вниз, на плещущуюся лаву. Но… Но на самом деле в этом месте умерла её подруга, о чём никто не знал! Для всех она пропала много лет назад ещё малышкой, но эта девушка знала, что она поднялась на вулкан, они играли вместе… — Он ускорился. — Нет-нет! Она играла одна, потому что она с ней не пошла… Так, надо дать им имена. Девушку звали И Люйся, а её подругу — Лю Мэй. Так вот, Лю Мэй отправилась играть на вершину вулкана и не вернулась. Она звала И Люйся с собой, но та не пошла. А теперь И Люйся каждый день заглядывает туда и думает: могла ли она спасти её тогда? Упали бы они вместе? Упала бы И Люйся? Стоит ли ей спрыгнуть сейчас? Вдруг духу Лю Мэй одиноко? Его интонации — неподходящие рассказу, возбуждённые, радостные от придумок — вновь напомнили о Хуа-гэгэ. Голове опять стало жарко. Мобэй-цзюнь стукнул себя по бедру. Позор для демона — терять покой из-за человечишки, которого много лет нет на свете. — Что-то не так? — тут же встрепенулся Шан Цинхуа. — Продолжай, — ответил Мобэй-цзюнь. Начало рассказа звучало интересно. Возможно, получится сосредоточиться на нём. Шан Цинхуа вернулся к повествованию. Оно скакало туда-сюда без логической последовательности. Но персонажи… Их Шан Цинхуа рисовал такими яркими и продуманными, словно давно уже носил в голове. Их действия, даже самые неожиданные, всегда естественно проистекали из обстоятельств. Чем дальше, тем больше Мобэй-цзюню казалось, что Хуа-гэгэ всегда рассказывал истории именно так. Пожалуй, они были не столь захватывающими, но общий стиль, манера изложения, сильные и слабые стороны — это было точь-в-точь. Но Хуа-гэгэ убили. Подчинённые отца, пришедшие за Мобэй-цзюнем, пронзили его мечом и отшвырнули тело в сторону. Год назад Мобэй-цзюнь лично расправился с этой троицей, объяснив отцу, что они покусились на принадлежавшее ему. Он не уточнял, на что именно и когда. И всё-таки. Им ведь было плевать на человеческого ребёнка. Настолько плевать, что едва ли они удосужились бы поразить его наверняка. А Шан Цинхуа безо всякой причины принялся его выхаживать. И при первой же встрече поклялся следовать за ним повсюду. Что, если встреча была не первой? Что, если Хуа-гэгэ решил сдержать обещание всегда оставаться на стороне своего сяо Мобэя? Обещание, которому Мобэй-цзюнь, только-только преданный любимым дядей, не желал верить. Мобэй-цзюнь тогда был так мал, что память мало что сохранила с тех времён. Как Хуа-гэгэ выглядел? Что говорил про себя, свою жизнь, свою семью? Постоянные сказки на ночь, сон в обнимку и безграничное ощущение заботы — вот всё, что сберёг его разум с тех времён. Что именно сделал Хуа-гэгэ, чтобы так привязать к себе Мобэй-цзюня, тот и сам не помнил, но почему-то сердце не желало его забывать, сколько бы Мобэй-цзюнь ни твердил себе, что ему всего лишь хочется притворяться, будто в мире могут существовать верность, искренность и любовь. Так же, как сейчас ему хотелось, чтобы Хуа-гэгэ вдруг воскрес и оказался рядом с ним. Возможно, он тешил себя несбыточной надеждой, но Шан Цинхуа в самом начале спросил: «Вы меня помните?» Потом он заговорил о встрече на мосту, но ведь Хуа-гэгэ мог подумать, что Мобэй-цзюнь тогда был слишком маленьким, чтобы сохранить воспоминания о нём. Почти так и вышло, верно? Он обязан был спросить. Хотя бы ради того, чтобы навек вморозить остатки слабости в лёд забвения. — Хуа-гэгэ? Шан Цинхуа замолчал, сделавшись похожим на рыбу-шар: круглые, вытаращенные глазищи и столь же круглые щёки. Конечно. Если он другой человек, то ему, наверное, показалось, что Мобэй-цзюнь ни с того ни с сего решил обращаться к нему, как к кому-то близкому. Его имя ведь тоже содержало «хуа». А если он поймёт, что Мобэй-цзюнь питает к Хуа-гэгэ особое расположение, с подлеца станется притвориться им. Надо было отыскать способ проверить его. Но Мобэй-цзюнь не помнил ни одной особенной детали. В память въелась лишь сцена гибели… — Как ты выжил? — спросил он. — Меня ткнули мечом, но внутренние органы не задели. А потом я приземлился прямиком на нахоженную тропу, и вскоре меня подобрала пара купцов. Повезло, не правда ли? Я полагал, вы ни за что меня не вспомните. — Хуа-гэгэ обещал всегда быть рядом. — В самом деле, — Хуа-гэгэ улыбнулся с… нежностью? — Ваше Величество, я непременно поддержу вас во всём. — Не зови меня так. — Сяо Мобэй? — еле слышно шепнул тот и втянул голову в плечи. Ах да, Мобэй-цзюнь обращался с Шан Цинхуа как со слугой низкого ранга, но Хуа-гэгэ отличался. Как показать ему? Поколотить до синяков? Но Мобэй-цзюнь не был уверен, что сумеет рассчитать силу и не навредить слабому телу гэгэ по-настоящему. В прочитанных им историях о людях было мало про то, как обращаться с тем, кто тебе нравится, но всё же редкие пары друг друга почему-то не били. Он задумался. Снова глянул на пухлые щёки Хуа-гэгэ, и его осенило. Точно, тот всегда порывался ущипнуть Мобэй-цзюня за щёку, приговаривая: «Сяо Мобэй такой милый, невозможно удержаться». Это имело смысл: люди были мягкотелыми, им было бы слишком тяжело часто избивать своих любимых, а вот щипки вполне годились. Мобэй-цзюнь приподнялся и как следует растянул щёки Хуа-гэгэ. Ощущения оказались действительно приятными, и выглядел он… — Мило, — произнёс Мобэй-цзюнь. Неожиданно его потянуло в сон. — Ложись сюда, — велел он, отодвигаясь. Хуа-гэгэ заулыбался: — Совсем как раньше, да, Ваше Ве… сяо Мобэй? — Он притулился рядом. Не совсем как раньше. Хуа-гэгэ стал таким маленьким по сравнению с ним. Мобэй-цзюню это пришлось по душе. — А… история? — спросил Хуа-гэгэ, устроившись. — Завтра дорасскажешь, — пробормотал Мобэй-цзюнь. Тепло под боком в кои-то веки усыпляло, а не тревожило. Он притянул Хуа-гэгэ поближе и на всякий случай добавил: — Мой гэгэ.