Эта ночь, секрет и непорочность

      Я никогда не думал о нём. Он никогда не интересовал меня чем-то. Его слегка феминная внешность, глубокие голубые глаза, приопущенная вечно голова и закрытая шея меня ничем не привлекали. То, как он общался с другими не выглядело ни мило, ни интересно, ни забавно. Выглядело как что-то, совсем меня не беспокоющее. И я точно не помню, когда это произошло. Я точно не помню, чёрт возьми, сколько мы оба выпили в наш первый день и я не смог бы вспомнить, насколько обкусанные тогда губы прильнули к моим, не спрашивая разрешения.       А разрешение и не требовалось, ведь влитый градус многое может сделать с человеком. И он многое сделал со мной, раз я позволил ему совершить этот шаг. Шаг навстречу мне, вызвавший за собой длинную цепочку из шагов совсем в другую сторону. Кладовая показалась мне особенно тесной, когда мой доселе тайный друг так жадно тянул меня на себя, заставляя приступить к делу быстрее.       Его глупая привычка делать кольца из прозрачной смолы с длинным названием мне тоже никогда не нравилась. Пустая трата времени. Такая же пустая, как и пузырьки в этой несчастной смоле, которые он бережно лопал зубочисткой, когда я однажды зашёл в его комнату без стука. Но сейчас одно из таких бесцветных колечек на моей руке. В нём находятся пара светлых, очаровательных незабудок. Пара ясных, голубых и непорочных цветов. Таких же, казалось бы, как он, но лишь на первый взгляд. И я повёлся на эту непорочность однажды, не чувствуя подвоха. Я, человек, чья жизнь это один большой подвох, не почувствовав его тогда, со временем раскрыл его большой-большой секрет. Раньше моя рука с этим кольцом могла лишь дружески потрепать его, приобнять за плечи и оттолкнуть, когда кто-то посторонний мог заметить наши дружеские отношения.       А сейчас всё по-другому. Я узнал его немаленький секрет. И это, похоже, последний раз, когда я буду искренне благодарить алкоголь в его и моей крови. Я узнал, как он мечтает быть чьим-то, как он желает продолжение каждого хорошего дня в виде хорошей ночи и более никогда не откажусь от этого знания. Раньше его руки в ответ могли лишь обработать мои раны, похлопать по груди и нервно спрятаться в карманы, когда кто-то из клонов прерывал наши беседы. Но сейчас всё по-другому.       Сейчас он сделает, обязательно сделает это, если найдёт возможность. Теперь он будет приходить ко мне так часто, как ему хотелось бы. И пару месяцев назад я и сам никогда бы не поверил, что буду не против. Что буду доволен таким расположением дел. Но не больше него, ведь сегодня ночью он снова робко шагает в сторону моей комнаты, сжимая подол своего широкого свитера. Он выглядит взволнованно и пугливо, но лишь до того момента, пока прикрывая дверь в комнату не почувствует мой взгляд на себе. Тогда-то вся его трепетность разобьётся, осколками упадёт на пол и плотно скуёт его подрагивающие руки на моей шее. Сегодня ночью они не смогут отпустить меня, пока не получат желаемое, подгоняя меня слабым ёрзанием на коленях.       Он грубо поцелует меня, потянет за собой, заставив нависать над ним и тяжело дышать по окончанию поцелуя. Будет шептать, что хочет большего, сняв с меня очки и наслаждаясь желанным взглядом, бегающим по его ещё не оголённому телу. Возьмёт за кудри и откинув голову подведёт меня к собственной шее, оттягивая ворот до жути мешающего сейчас шарфа. И я не буду сопротивляться, стяну дрянной кусок ткани на пол и оставлю на нежной шее грубые отметины, из фиолетовых засосов переходящие в алые укусы. Он будет сжимать пересохшие губы в тонкую линию, просить спускаться ниже и умолять меня действовать быстрее и быстрее. Каждой ночью, когда он в наглую пробирается в мою комнату, он искушает меня своей фальшивостью, своими желаниями.       И прекрасно это знает. А ещё, кажется, прекрасно этим пользуется. Этой ночью он целует меня снова, я снова оставляю на нём метки и снова стягиваю прочь ненужный нам обоим свитер. Он предстаёт передо мной таким вновь. Таким грязным, неправильным и развратным, и я внимаю его чувствам и желаниям, оставляю новые поцелуи и укусы ниже и ниже, как и он наплевав на то, что старые ещё не до конца зажили. И он беспокойно елозит, не желая ждать. Оттягивает резинку штанов сам. Я перехватываю его руку, помогая избавиться от связывающей вещи и наблюдаю то, как сильно он сейчас возбуждён. За такое короткое время этот нежный ангел показывает свою дьявольскую сторону сполна. Его сознание будоражит каждое моё действие, каждое грубо сказанное слово, и хоть он спешит показаться ведущим в эту ночь, его небесные глаза уводят взгляд в сторону, как только я приказываю сделать хоть что-то. Но хилые ручонки, дрожащие от возбуждения, сделают всё, что я скажу, лишь бы получить продолжение. И от этого я возбуждён не меньше. Осознание того, что я владею им полностью приходит не сразу, но как только приходит, по телу пробегают мурашки. И теперь уже и я хочу продолжать.       Массирую его член сквозь тонкую ткань боксёр и сразу же слышу тихие стоны. Он выдыхает, полушепотом упрашивает меня двигать рукой быстрее и резче. Я слушаюсь. Он откидывает голову назад и через совсем короткое время готовится к пику, поэтому я тут же одёргиваю руку и слышу протяжный, разочарованный стон. Сейчас, когда он показывает мне свой секрет на деле, выступая предо мной измученным жалкой, пугливой жизнью, я вновь чувствую себя так, словно влил не меньше двух бутылок красного полусладкого и с трудом отрываю от него жадный взгляд, вставая и готовясь к главному. Я раздеваюсь перед ним, томно и медленно потягиваясь, специально перенося самое сладкое дальше и дальше. Освобождённый от одежды я беру специально купленный тюбик и более не выжидая выдавливаю содержимое на пальцы руки. Пристраиваюсь меж его тонких, почти женских приподнятых ног и собираюсь сделать то, чего он так жаждал и жаждал теперь и я, но в этот раз прервать нас решает он. Берёт мою руку за запястье, переводя на себя и вбирает в рот влажные пальцы, неторопливо слизывая холодящую смазку. Его язык задевает то самое прозрачное кольцо, которое недавним днём делал он сам, и ему это только нравится. Он хочет, безумно хочет, чтобы я наконец сделал то, что собирался, но прекрасно знает, как сильно подобные действия раззадоривают меня и какой эффект принесут через жалкие десять минут.       Он наконец отпускает мою руку, которую ещё мгновение связывает с его ртом тонкая ниточка слюны, вылизанную дочиста, и я глухо усмехаюсь, вновь выдавливая содержимое тюбика. Подставляю пальцы к его проходу и не выжидая грубо ввожу внутрь. Он сжимается, рывком обнимает меня, заставляя поцеловать в висок и шею, но и не думает останавливать движение руки. Знает, что если сейчас захочет отдохнуть, то будет привыкать слишком долго. А он больше не намерен ждать. Я чувствую его, чувствую пульсацию и не меньше чувствую желание. Он терпит движение ножницами внутри себя, терпит когда там же оказывается третий палец и вскоре совсем не контролирует себя, пытаясь помочь мне и толкаясь вперёд. Я понимаю это и вновь ломаю ему ощущения, в самый сильный толчок вытаскивая пальцы. Он скулит и ёрзает, шёпотом опять умоляет меня скорее продолжить. Отпрянув, я вовлекаю его в мокрый поцелуй, в очередной раз исследуя его нёбо, так, будто бы не запомнил эти ощущения на всю свою жизнь. Он вновь покорно позволяет мне сделать всё, что вздумается, но двигается вперёд, не позволяя при этом останавливать хоть какие-то действия. Я освобождаю его от поцелуя, отодвигаюсь и осматриваю. И снова на мгновение чувствую в нём ту непорочность и аккуратность, в которой днём он пытается убедить всех, кто кинет на него взгляд. Вот только если днём у него это отлично получается, то сейчас, ещё одной тёмной ночью, он блещет всем тем, что обычно так старательно скрывает внутри, закрывая на крепкий замок.       Его вздымающаяся грудь заставляет меня думать о нём. Интересоваться тем, чтобы оставить больше, ещё больше отметок на нём. Его слегка феминная внешность, похотливые голубые глаза, приподнятая голова и искусанная шея привлекали больше, чем когда-либо ещё. Я подтягиваю его к себе, неаккуратно переворачиваю на живот и вхожу в него также внезапно, как он вздрагивает и моментально закрывает рот в попытке заглушить полустон-полувскрик. Он сжимает меня внутри, потрясывается и сминает одеяло под собой, но просит начинать двигаться. Просит делать это, наплевав на ещё не отошедшую боль и чувствуя, как внутри образуется неясный шум. Пелена накрывает его с головой, он поднимает бёдра вверх и утыкается в сложенные на постели руки. Я слегка сжимаю его ягодицу, на что он мычит, шепчет в свои руки что-то неясное тоном просящим, умоляющим. После такого я не сдерживаюсь, но всё же начинаю двигаться медленно и аккуратно. Иначе завтра он не сможет сидеть.       Пошлые шлепки со временем полностью заполняют комнату в дуэте с его тихим мычанием. И когда головка наконец ударяет точно по простате, так, что перед глазами появляются искры, он не успевает уследить за тем, как громко вдыхает и кончает под себя. Рвано и грубо. А я, найдя нужную точку, и не собираюсь вдруг останавливаться, сам изредка вздыхая. Это заканчивается быстро, уже через жалкие пятнадцать минут, ведь он заставил чувства бушевать внутри с нереальной силой, а возбуждение достигнуть предела. Но и его и меня всё устраивает, ведь эта ночь скоро утонет в новом дне, где мы опять будем вести себя как ни в чём не бывало.       И я снова скажу, что никогда не думал о нём. Да, я не почувствовал подвоха в какой-то момент, и нечаянно, совершенно не специально, раскрыл его большой-большой секрет. Я узнал, как он мечтает быть чьим-то, как он желает продолжение каждого хорошего дня в виде хорошей ночи и более никогда не откажусь от этого знания. И я точно не помню, когда это произошло. Я точно не помню, чёрт возьми, сколько мы оба выпили в наш первый день и я не смог бы вспомнить, насколько обкусанные тогда губы прильнули к моим, не спрашивая разрешения. Но сейчас всё по-другому. Сейчас эти ночи, секрет и непорочность со мной. С нами. И теперь это наш большой-большой секрет.