JQ — технологии лжи

У толстяка, расположившегося подальше от соперников и поближе к кофейному автомату, такая красная рожа, будто из кондиционера, гоняющего по этажу закольцованные вихри, веет не конденсированным холодом, а парниковыми газами. Странно, что с такими внешними данными его в принципе допустили до финальной стадии отбора — разве в корпорациях вроде JQ фэйс-контроль не является одним из подвидов контроля качества? Наверное, этот жирный и впрямь первоклассный специалист, раз сейчас он здесь, делит просторную приёмную с секретаршей и своими конкурентами. Робби отводит взгляд от толстяка за долю секунды до того, как тот, ощутив на себе неуютные бесплотные касания чужих глаз, поворачивается — их с Робби взглядам не суждено встретиться. Разглядывать бледно-голубые квадратики плитки под ногами — гладкие, бликующие, как море в штиль, и кусающие взор холодом — совсем не хочется: туфли на каблуках отражаются в них, и кажется, будто вступила в лужу — вот-вот намочишь ноги и простудишься. Робби едва заметно морщится и переключает внимание на идеальную блондинку, что отирает кожаное кресло у противоположной стены. В её руках оставленный заботливой секретаршей на столике у входа журнал "Эсквайр" за прошлый месяц. От идеальности блондинки слезится в глазах — фигура, как у модели, костюм, как у первой леди (жёны мужчин-президентов могут позволить себе одеваться чуть ярче женщин-президентов), оттенок волос, как у нордической принцессы, взгляд, как у ясновидящей… А журнал она схватила, едва оказавшись в приёмной — будто знала, что он спасёт её от необходимости рыскать глазами в бесплодных попытках этот взгляд спрятать. Или знала наверняка — по всему видно, в деле хождений по собеседованиям она не новичок. Робби сцепляет пальцы в замок, остро ощущая щекотку в подушечках — мобильник попросили сдать охраннику, дежурящему на этаже, а без мобильника рукам как-то пусто. Решив, что уже слишком задержалась на блондинке, Робби аккуратно переводит взор на дверь кабинета — там, в неизвестности, за прочными стенами, скоро решится её судьба. Её и ещё троих, что прибыли этим утром в башню Kingdom, дабы принять участие в третьей стадии отбора на должность, которая позволит получившему её каждый день лично видеться с Эдвардом Вайсом. Дверь бесшумно отворяется, и молодой мужчина, яркий мулат, проплывает через приёмную, задерживаясь у выхода (движения, что он выписывает ногами, такими вялыми, словно они ему не принадлежат, шагами не назовёшь). Он замирает у порога лишь на мгновение, чтобы услышать заветное: — Отправляйтесь домой, кандидат номер один. Очень скоро мы с вами свяжемся. Секретарша улыбается ему — тепло не по уставу, а он лишь кивает в ответ, его глаза не выражают ничего. Странно. Увидев мулата впервые каких-то полчаса назад, Робби оценила его как дерзкого до неприличия, самоуверенного и почти хамоватого — слишком чеканно он вышагивал по коридору, слишком высоко держал подбородок, слишком бесстыдно пялился на соперников. Не чета ей, подумала Робби тогда. Утекают вслед минуты, мулат, должно быть, уже покинул башню, исчез в предполуденном зное мегаполиса, стал бледным оттиском самого себя, осознавая, что никогда в заветную башню не вернётся, а Робби всё почему-то продолжает о нём думать. Нет, не чета. — Кандидат номер два, вас ждут в кабинете господина президента. Блондинка вмиг отбрасывает журнал, за страницами которого пряталась, обратившись в слух и выжидая своего персонального приглашения, а Робби наконец осознаёт, как же ей страшно. Желудок, во избежание неприятностей лишённый завтрака, подаёт признаки недовольства — если так пойдёт и дальше, она скопытится, не дождавшись своей очереди: Роберта Нордик — кандидат номер четыре. Интересно, какой он, дом Вайсов? Лучше уж снова думать о доме, чем о том, что её ждёт за стеной, — так и желудку спокойнее… В сети информации мало, зато домыслов много. Те, кому удавалось подобраться к особняку так близко, чтобы сфотографировать его издалека, рассказывали, что на полтора километра вокруг земля принадлежит Вайсам и охраняется по периметру. Забора нет, но есть патрулирующая охрана, датчики движения и камеры… Любопытные постоянно пытаются запускать над владениями дроны — все машины оказываются сбиты, а их управленцы схвачены. У Пентагона, наверное, и то броня потоньше. Всё, что известно о доме — он большой, но на замок не тянет, хотя для семьи, состоящей из трёх человек, он непомерно огромен, и неизвестно, живёт ли в доме прислуга. Это умный дом, даже мудрый — ему больше сотни лет, точнее, его стенам. Господин президент сделал из собственного жилища автономную экосистему, нашпиговав его электроникой и робототехникой в соответствии с последними разработками своей корпорации. "Я ничего не выпускаю на рынок, не опробовав это на себе", — заявил он как-то на одной из пресс-конференций. Это было года три назад, в разгар скандала с аккумуляторами — у новейшей на тот момент модели смартфонов они взрывались при смене атмосферного давления, в результате чего были запрещены к перевозкам на авиасудах как в багаже, так и в ручной клади. В JQ тогда заявили, что ни один из зафиксированных случаев самопроизвольных взрывов батарей не был расследован независимой комиссией, и потому компания склонна расценивать создавшуюся истерию как происки конкурентов, нежели как результат технических недоработок своих изделий, но модель с производства таки сняли. Какой-то телефон… А ведь за сорок лет существования корпорация разработала и вывела на рынок тысячи наименований разных уровней сложности — от систем управления военными беспилотниками до учебных планшетов для государственных школ, и господин Вайс утверждает, что лично протестировал их все. Дом Вайсов рисуется Робби гигантским системным блоком, где ей, в случае удачи, подобно офисной мыши придётся свить себе маленькое неприметное гнёздышко. В глубине души она очень надеется на неудачу и ненавидит себя за это чувство. Она всегда была трусихой, но с недавних пор не может позволить себе ею оставаться — Полли, отвечавшая в их семье за удаль и отвагу, больше нет рядом, и, решившись выяснить, почему так случилось, с привычкой прятать голову в песок пришлось попрощаться. Мысли о легендарном доме помогают скоротать ещё полчаса, и вот, двери кабинета снова открываются, и из них выплывает блондинка. Толстяк промакивает бордовый лоб бумажным платком и берёт нижний старт. А Робби борется с желанием поднять руку, как в школе, и отпроситься у секретарши в туалет. Это непрофессионально. Это может бросить тень на её образ. Нет, она не сомневается — уборные во владениях JQ наверняка замечательные, с гранитными чашами раковин и фотоэлементами на кранах, с гигиеническими душами в каждой кабинке и одноразовыми накладками на сидения, и, конечно же, там вкусно пахнет тропическим наслаждением или утренней свежестью, что бы это ни значило… Но она не опробует всю эту роскошь ни своим носом, ни своей задницей, пока не пройдёт собеседование. Она слишком долго шла к этому дню, путь этот не был лёгок (он был почти непреодолим), и сейчас, в час икс, она ничего не испортит. А уже потом, когда всё останется позади, проследует в уборную и позволит себе расслабиться. Пока толстяка маринуют в кабинете президента (интересно, полчаса на кандидата — это совпадение или стандарт?), Робби приводит себя в порядок — проходится по тонкой, почти прозрачной коже на лбу спонжем с бесцветной матирующей пудрой, выковыривает кончиком ногтя тёмную каплю подтёкшей подводки из уголка глаза, обновляет помаду, украдкой подглядывая за секретаршей в зеркальце пудреницы. Секретарше, похоже, дела до неё нет, и Робби позволяет себе глубокий выдох. Полтора года назад Робби перестала дышать свободно — когда Полли пропала, ей было стыдно дышать в полную грудь: ей казалось, что так она предаёт сестру, которой, возможно, именно сейчас, где-то там, не хватает спасительного кислорода. Позже, когда она почти смирилась с мыслью, что больше сестру не увидит, кислорода перестало хватать уже ей самой. А потом случился Харди со своими ребятами, новая жизнь и цель — то, чего Робби всегда не хватало. С тех пор кислород ей больше не нужен — она дышит целью. Когда она её достигнет, то умрёт. Харди научил её не бояться смерти (а в смерти он знает толк), но забыл научить её не бояться неизвестности. Там, за стеной, за тяжёлой блестящей дверью — неизвестность, которую она должна победить. — Кандидат номер четыре. — В голосе секретарши проскальзывает отлично скрываемое раздражение, но у Робби абсолютный музыкальный слух — её не проведёшь: секретарша злится, потому что ей приходится повторить призыв, ведь первый соискательница проигнорировала. — Вас ждут. Робби была слишком занята своей пудреницей и своим дыханием, чтобы заметить, как мимо неё проплыл и скрылся в коридоре толстяк. Теперь она совсем одна — наедине с неизвестностью. Несколько шагов на затёкших от полуторачасового ожидания ногах, и вот она внутри. Дверь тихо закрывается за её спиной, а её взору открывается картина, к которой она не была готова. Стены, пол и потолок, кожаная мебель, деревянные стеллажи и мощный стол — всё белое. Огромный монитор для презентаций занимает четверть боковой стены. Сейчас он включен — на экране Робби различает несколько ржаво-рыжих неоновых штрихов, похожих на червячков, копошащихся в траве — на грязно-зелёном фоне они сложены в две буквы: логотип компании. Робби знает — стоит отключить монитор от сети, и вместо чёрного зеркала он обратится в зеркало обыкновенное — ничуть не хуже того, чем пользуется она в своей ванной, только куда дороже: пилотная линейка mirror-TV ещё не вышла на рынок, но уже активно тестируется. Робби невольно щурится — в кабинете слишком много света. Дневной беспрепятственно льётся через идеально чистые панорамные окна — говорят, их в башне и так моют каждый месяц, причём с обеих сторон, но господин Вайс доплачивает за еженедельную мойку оконных стёкол этажей, занимаемых головным офисом его компании — двадцать седьмого и двадцать восьмого. Свет электрический бьёт по глазам из-под потолка, испещрённого рядами светодиодных ламп вперемежку с решётками вентиляции и красными зрачками датчиков пожарной сигнализации. Свет окутывает, упрямо давит, почти душит. Наверное, господин Вайс очень любит свет. Или он окончательно ослеп, и ему уже всё равно. — Роберта Нордик, так и будете стоять на пороге, разинув рот? Не стройте из себя простушку — раз уж добрались до финальной стадии отбора, то ничего простого в вас точно нет. Хотя, если бы я встретила вас на улице, то подумала, что в столицу вы приехали на обзорную экскурсию. Сначала появляется женский голос, и Робби беспомощно озирается, стараясь в белой режущей мгле разглядеть его владелицу. Вот из света вычленяется фантом, походящий на человека, но слишком очевидно человеком не являющийся — такими художники старой школы рисуют призраков. По мере того как глаза привыкают к свету, силуэт становится очевиднее, его людская природа — тоже. Так вот она какая, принцесса Виктория. Виктория Вайс — не сотрудница компании, это все знают. В своих интервью она любит рассказывать, что занялась именно косметикой, а не электроникой, дабы никто не смел усомниться, что её успех — результат тяжких трудов и природного таланта, а не производное от её фамилии. Ну да, ну да. Виктория — не сотрудник, но акционер. А ещё — она семья, и так сильно любит папочку, что после аварии взвалила на себя все заботы о его здоровье и общем благополучии — добровольно и безвозмездно. Иногда Робби кажется, что ей об этих людях известно всё. Она определённо знает об этой семье больше, чем о своей. Но если быть честной до конца, всё, что она знает о Вайсах, — бесполезно. — Господин Вайс, мисс Вайс. Для меня честь быть здесь. Очень надеюсь, вы сделаете правильный выбор… — заученная приветственная фраза. — Правильный — значит в вашу пользу? Вы это хотите сказать? Слишком самонадеянно. — Свет окончательно рассеялся — его не стало меньше, но он стал привычнее и уже не пугает, а люди склонны не замечать того, что их не пугает. Робби подходит к столу и послушно опускается в кресло для соискателей. Теперь её и господина президента разделяет лишь матовая поверхность тяжёлой столешницы, выполненной из белёного дуба с декоративными вставками слоновой кости. Робби готовится перевести взор с эксклюзивной мебели на господина президента, но у неё не получается: выпорхнув из света, Виктория окончательно обретает человеческий облик, делает несколько уверенных шагов и останавливается слева от неё, заставляя Робби смотреть на себя, изогнув шею и задрав подбородок. Конечно, она нарочно так делает: причинять людям неудобства — её хобби. — Три слова, характеризующие вас наилучшим образом. Назовите три слова, которые заставят нас с отцом взять вас на работу. Впустить вас в дом. В семью. Три, Роберта. Вы умеете считать до трёх? — У носа раздаются три безжалостных щелчка. От близости чужих пальцев к своему лицу Робби чуть не передёрнуло, но она не даёт эмоциям хода, сдержав дрожь. Её готовили к провокациям. — Я должна… — Вы должны нам как минимум полчаса нашего времени, и в ваших интересах не влезать в долговую яму ещё глубже. Если вы на такой простой вопрос не можете ответить, то что… — Работа. — Робби почти пугается собственного голоса — он слишком спокоен. Кажется, она поймала волну. — Работа и работа. Меня не интересует ничего, кроме работы. У меня нет семьи, нет отношений, я не люблю животных и детей, у меня нет хобби и увлечений, у меня нет своего дома… И у меня нет денег. У меня есть знания и способности, а самое главное — я отчётливо понимаю, что такое настоящая лояльность. Я экипирована всем необходимым для этой должности. Я готова хорошо работать. И рассчитываю за свою работу хорошо получать. Вот и всё. — Что ж… уже лучше. — Обойдя соискательницу со спины, Виктория застывает у окна. Можно разглядеть её тонкий профиль — стервозный, волевой, хорошенько подправленный пластическим хирургом: она не делает секрета из своей ринопластики, как и из всех других своих пластик, но зачем-то лжёт, будто все они понадобилась ей из-за травм, полученных в автомобильной катастрофе. Виктория из тех женщин, чей возраст не угадываем с первого взгляда: со спины она вполне сойдёт за подростка — юношескую худобу сохраняет диетами, спортзалами и философией чайлдфри, но лицо выдаёт в ней зрелую даму неопределённой поры — косметология успешно борется с морщинами, но против хорошо настоявшейся и успевшей забродить усталости, осевшей на дне тёмных глаз, она бессильна. — Виктория. — Мужской голос прозвучал слишком неожиданно — Робби почти позабыла, чьё имя позолоченными буквами выгравировано на двери этого кабинета. Виктория заняла всё её внимание. Этого нельзя было допускать, это очевидный промах, и Робби спешит обратиться к президенту — хотя бы немым кивком, исполненным дежурного почтения, обозначить своё понимание ситуации… Но президент, кажется, её промаха и не заметил — развернувшись к окну, он обращается к дочери: — Виктория, как думаешь, почему госпожа Нордик сразу заговорила про семью? Про отношения… Уж не пытается ли она выдать себя за ту, кем не является? Ту, кем не является. Вслепую. В яблочко. — Роберта, вы лесбиянка? — Виктория подмигивает своему отражению в окне, а её отец довольно улыбается — вряд ли он разглядел игривую гримасу на лице дочери, но игривости в её голосе он не заметить не мог. — Не думаю. — Желудок напоминает о себе голодными спазмами, острыми, как сам стресс, и, несколько раз сжав и расслабив гудящие мышцы живота под ремнём узкой юбки, Робби вспоминает, зачем она здесь. Цель снова дарует ей уверенность. Она направляет уверенность в голос и повторяет: — Нет, не думаю. — Не думаете? Как это понимать? — Виктория уже откровенно глумится. — Вы не знаете, лесбиянка вы или натуралка? В ваши-то годы пора бы определиться… — Я вообще об этом не думаю. Не думаю о сексе — я асексуал. И об отношениях тоже — я социопат. В хорошем смысле этого слова… — А у этого слова есть хороший смысл? — Виктория наконец отходит от окна и останавливается по правую руку от отца — будто позирует для семейного портрета. — Если речь идёт о работе в замкнутом пространстве при общении с очень ограниченным кругом лиц, то у этого слова лишь одно значение. И оно хорошее. — Робби на Викторию не смотрит. Больше — нет. Смотрит в глаза президенту. Наконец взяла себя в руки, умничка. Смотрит и не боится — подслеповат, и её глаза для него, скорее всего — размытые чёрные пятна с неразличимыми зрачками. Пусть Виктория помнит, где её место: по правую руку президента — да, но не в его кресле. — А вы говорливы, Роберта. Или как вам больше нравится, чтобы вас называли, — Берта? Берта? Нет. Оставьте это имя для старушенций в трикотажных платьях. — Робби. — Робби? Так зовут вас друзья? — У меня нет друзей. — И куда они подевались? — Викторию не интересуют профессиональные навыки соискательницы. Её интересует лишь её стрессоустойчивость — это уже так очевидно, что больше не волнует. Разве что раздражает слегка. — Нашли компанию поинтереснее, наверное. Говорю же — из меня такой себе компанейщик. Сейчас повсюду твердят про корпоративный дух, командную игру, одну большую семью и прочую ерунду. Шелл, Макдоналдс, государственные корпорации и магазинчики нижнего белья: куда ни сунься — везде эта чушь. Поэтому я уже долго без работы — лучше умереть с голоду, чем переступать через себя. — Но на службе у меня вам придётся переступать через себя каждый день, час, минуту. Работа в JQ — это работа на износ. Даже если ваше рабочее место находится не в офисе, а в доме. — Наконец господин Вайс обращается к ней напрямую. — Уж не думаете ли вы, что я готов платить деньги за то, что любая девка с улицы может делать, не напрягаясь? — Напрягаться — не значит не получать удовольствие. Я не ищу лёгких путей. — Робби эта фраза даётся особенно свободно, ведь это чистая правда! — Я ищу здравый смысл в каждом действии. И что-то подсказывает мне, что в вашем доме заниматься ерундой мне не придётся. — А знаете что, Робби… — Виктория делает на её имени очередной глумливый акцент, правда, уже без особого энтузиазма. — Мне нравится ваш настрой. Держу пари, ваше стремление выставить себя синим чулком с боевым характером — не более чем попытка замаскировать свою истинную сущность. И кто сказал, что быть "не такой, как все" — заведомо выигрышно? Тем более, не быть, а казаться, как в вашем случае. Но я вижу, что в глубине души вы отдаёте себе отчёт в своей обыкновенности. Да — не каждый обладает необходимой квалификацией… Что тут у нас? — Она берёт со стола распечатку с резюме и папку с личным делом, составленным службой внутренней безопасности, и морщится, будто впервые их видит. — IT, корпоративный менеджмент и литературоведческая степень по британскому фольклору — три диплома, которые не помогли вам заработать даже на собственное жильё… Даже на нормальную юбку, в конце концов. Всё это делает из вас неудачницу, Робби. А неудачницы частенько пытаются оправдать собственную никчёмность якобы своей особенностью. И в то же время результаты психологических тестов и проверки на полиграфе позволили вам получить единодушное одобрение от наших кадровиков, а безопасники не нарыли в вашем прошлом грешков тяжелее перехода дороги в неположенном месте. Перехода… У вас даже машины нет. Родители живут на другом конце страны, вы не близки. Ни братьев, ни сестёр. — Она отбрасывает бумаги, будто те её чем-то обидели — они пролетают по краю стола, чуть не падая на пол. — Из нашей беседы я могу сделать вывод, что язык у вас подвешен и удар вы худо-бедно держите. А это уже немало, поверьте — кандидат номер три мог бы это подтвердить, если бы не заикание, которое внезапно охватило его при виде меня. В любом случае, — бросив нетерпеливый взгляд на часы в углу настенного монитора, Виктория показно зевает, обнажая два ряда белоснежной керамики, — ваше время подошло к концу. С вами свяжутся. Вам есть что сказать на прощанье? — Нет. — Робби поднимается со стула, оправляет юбку и улыбается — впервые с тех пор, как она переступила порог этого кабинета. Этой башни. Возможно, впервые за полтора года. — Господин Вайс, — она склоняет голову перед стариком. — Мисс Вайс… — Как? Вы даже не воспользуетесь правом последнего слова? Не попытаетесь напоследок ещё раз произвести на нас… хоть какое-то впечатление? — Нет. Ведь мы не прощаемся. У меня ещё будет возможность доказать вам, что с выбором вы не ошиблись. После оглашения самого выбора, естественно. Семиминутная беседа вместо стандартной получасовой — это о чём-то да говорит, не так ли? Хорошего дня. Когда Робби находит своё потерянное дыхание, перед ней уже не двери кабинета президента и даже не его приёмная, перед ней раковина — мраморная чаша с кранами на фотоэлементах. Она поднимает глаза к собственному отражению — зеркала в уборных JQ такие чистые, что и смотреть в них страшно — вдруг взглядом испачкаешь? Поправляет пару выбившихся из укладки прядей — те прилипли ко лбу: как она его ни пудрила, он всё равно взмок. Сейчас бы набрать ледяной воды в ладони и опустить в них горящее лицо — но нельзя, косметика потечёт, да и вдруг увидит кто, сочтёт за слабость. Она всё ещё на территории Вайсов, а значит, рано расслабляться. Робби вдыхает полной грудью пахнущего хлором и утренней свежестью воздуха, потом ещё и ещё… Когда она покидала приёмную, секретарша бросила ей в спину что-то вроде: "Мы с вами свяжемся"… Так всегда говорят, на любых собеседованиях. А потом не связываются — с гарантией девяносто девять процентов. Сейчас это уже неважно, ведь из приёмной она всё-таки вышла — твёрдо, звонко, на своих двоих. Вышла — не выплыла.

***

У Робби с детства так: стоит желудку заныть, и тут же разум заволакивает безнадёгой — беспросветной, как у смертника за ночь до казни. Ещё будучи школьницей она столкнулась с необходимостью выбирать: быть счастливой толстухой или стройняшкой на антидепрессантах. Переполненная пончиками чаша весов неукоснительно перевешивала, и начиная со средней школы Робби свою одежду делила на две категории — тесная "элька" и свободная "элька". "Элька" в её жизни казалась неизменной величиной, но полтора года назад Робби вдруг выросла из неё — на свою первую беседу с психологом ей пришлось явиться в новеньких брюках размера "иксэль". Мозгоправше (коей оказалась университетская подруга Харди) Робби сперва не очень-то и доверяла, а та и не пыталась в доверие к ней втереться — никаких экскурсов в детство, гипнозов или арт-терапий: она просто усадила её перед собой, предложила чаю с конфетами, а когда Робби отказалась — объяснила всё как есть. Оказывается, стоит обрести цель, и еда перестаёт манить. Сколько Робби себя помнила, у неё никогда не было настоящей цели. Но всегда было много еды. Они встречались с психологом ещё раз восемь, наверное, и на последнюю сессию Робби пришла в старой-доброй свободной "эльке". А сейчас она вышагивает вдоль Блу Бэй Авеню в костюме размера "эм", шарит взглядом по сторонам в поискам сносной кафешки и борется с овладевающей безнадёгой. Не хотелось бы сорваться в обжорство именно в день Икс, но угроза потери душевного равновесия — сейчас, когда цель наконец получила осязаемый шанс на реализацию — кажется опаснее лишних калорий. Кафешек не видать — наверное, они слишком искусно маскируются за вездесущими солнечными бликами. Солнцезащитные очки в микроскопическую сумочку на цепочке (идеальный выбор для похода в Кингдом на собеседование, как казалось девушке ещё утром) просто не поместились, и всё, что сейчас остаётся — это щуриться. Похоже, свет её преследует. Но если в кабинете господина Вайса от него ещё можно было укрыться, спрятав взгляд в белёсой глади столешницы или хищном прищуре Виктории, то сейчас, посреди улицы, от него не деться никуда. Свет льётся с приторно-голубых июльских небес, отражается в бесконечных гранях сотен небоскрёбов квартала Бизнесс Бэй, напарывается на острые углы ощетинившихся стёклами офисных башен, приумножаясь о них, и обрушивается на сетчатку с беспощадностью, от которой хочется плакать. В буквальном смысле: Робби нащупывает в микро-сумочке бумажную салфетку и промакивает уголки глаз — как бы она ни оберегала свой грим, сегодня ему не выжить. Кофейня возникла на её пути вдруг откуда ни возьмись — будто ноги почти ослепшей Роберты сами привели её в прохладное местечко на шесть столиков, где в меню кроме бесконечного ассортимента кофе значится только очень ограниченный выбор десертов. Так себе подзаправка, но Робби, устав напрягать и расслаблять мышцы живота — желудок этим нехитрым приёмом уже не угомонишь — берёт большой холодный латте и два огромных кекса — шоколадный классический и банановый с кремовым топпингом. Прежде чем приступить к завтраку, воровато озирается — у её падения не должно быть свидетелей. Но в кофейне она одна, и вжик — падает последний заслон. От первого укуса сводит челюсти, от первого глотка чуть не выворачивает наизнанку, но дальше лучше, и когда от содержимого тарелки и стакана остаётся меньше половины, вслед за чувством вины за повышенную углеводность припозднившегося завтрака приходит призрачное чувство удовлетворения. Покончив с маффинами и кофе так быстро, как того позволяют манеры, Робби спешит обратно — в свет. Выходит на улицу, глотает жару, пахнущую бензиновыми парами, раскалённым асфальтом и мокрой травой — на ближайшем газоне вовсю шурует поливочная система, и вдруг осознаёт — всё позади. День, к которому она шла через бесконечное превозмогание себя, к которому готовилась, поставив на кон всё, и о котором грезила долгие месяцы — вот он, этот день. Тонет в грёбаном свете, мучит неизвестностью и ничем не выдаёт своей особенности. День как день. Мы с вами свяжемся… Она сделала это, прошла собеседование, и, кажется, всё же произвела на мисс Вайс кое-какое впечатление (насчёт её отца Робби не уверена, но что-то подсказывает ей, что в деле выбора кандидата последнее слово будет именно за Викторией). Отбор позади, впереди — новая работа. Ещё никогда цель не была так близка. Робби прислушивается к себе, пытаясь за тошнотой от съеденного распробовать дрожь предвкушения… Пусто. На солнце экран смартфона — бесполезная стекляшка. Чтобы разглядеть хоть что-то, Робби приходится зайти обратно в кафе. Интересно, охрана на двадцать седьмом этаже пыталась самостоятельно ознакомиться с содержимым девайса, пока его владелица коротала часы в приёмной президента? Даже если и так, они бы всё равно не нашли ничего интересного, ведь вчера Чема выдал ей новый телефон, эксклюзивно заточенный под нужды Роберты Нордик (до этого у неё был другой телефон — тот, что она покупала для себя ещё будучи Робертой Шустер). В записной книжке у Роберты Нордик её лучший друг записан как доктор Земанн — никаких кодов, кличек или шифров, но самое главное — никаких эмоций. Кликнув на имя, Роберта подносит аппарат к уху и, едва гудки прерываются чужим дыханием, чеканно вышёптывает: — Харди, я сделала это. Теперь от меня уже ничего не зависит. Если я… — Не думай ни о чём. Просто ступай домой и жди звонка. — Думаешь, они позвонят? Думаешь, выберут меня? — А ты думаешь, наш план ничего не стоит? Мы всё сделали, чтоб было по-нашему. Мы просто не оставили им выбора — разве не так? — Но другие кандидаты… — Что — они выглядели внушительно? — В глубоком ровном голосе слышится лёгкая усмешка. Харди часто шутит — в его профессии без этого никак. — Да. Никто из этих троих не выглядел непрофессионалом. — Непрофессионалов и до первой стадии отбора не допустили бы. Эта троица, которая тебя так переполошила — сильные соискатели. Только вот никто из них не должен был понравиться Виктории. — Не должен был… Харди, ты о чём? Говоришь так, словно знаешь что-то, чего не знаю я! — Так и есть. — Харди? Герхард Земанн, мать твою! — Только не обижайся. Мы не сказали тебе заранее, чтобы ты, не дай бог, не расслабилась раньше времени и всё не запорола. Ты должна была оставаться в тонусе. Прости, Робс. Эти трое… — Харди затягивает паузу — а тишина в его исполнении всегда звучит волнительно. — В общем, Чема проник в HR-систему JQ, нашёл результаты второго тура отбора и заменил трёх кандидатов, одобренных безопасниками, на троих отсеянных. Молодчик с афрофранцузскими корнями вич-положителен, что не значится в его медицинской карте, но для ребят из службы внутренней безопасности это не стало препятствием, а Виктория не допустит в своём доме человека с таким заболеванием. Блондинка ни черта не смыслит в менеджменте: первый тур она прошла, переспав с экзаменатором, но на втором была сразу же отсеяна из-за отсутствия нужного опыта — Виктории хватило бы и пары вопросов, чтобы уличить её в некомпетентности. А мужчина средних лет… У него карточные долги, в Макао он вроде как даже на счётчике у триад, а до полноты картины — трое детей от разных женщин, и всем им он задолжал выплаты по алиментам. — Харди. — Робби выплывает на улицу и, уже не щадя, трёт глаза пальцами. — Даже не знаю, что я сейчас чувствую — облегчение, обиду или разочарование. — Давай остановимся на первом. Помни — то, что выберут тебя, вовсе не значит, что ты этого не заслуживаешь. Ты отлично поработала, а мы лишь немного помогли… Кстати — как там? В святая святых? Вайсы — какие они? — Харди, эта Виктория, она просто… — Постой. Погоди секунду… — А вдруг меня всё же не выберут? Я имею в виду — а вдруг никого не выберут? Что если подлог с кандидатами раскроется, и они начнут копать? Что если я им не подхожу ровно так же, как и те трое? Харди, нет никаких гарантий, что меня возьмут… — Звонят по работе, больше не могу говорить. Ступай домой и попробуй поспать. — Харди, ты… Гудки. Она не обижается. Служба у Харди связана с разъездами по городу и окрестностям, он вечно в гуще событий — не до болтовни. Он позвонит ей вечером, когда итоги собеседования уже будут у неё на руках. И они всё обсудят.

***

Дома холодно и неуютно до тошноты. По документам Робби эту квартиру снимает, хотя по факту та находится на балансе у Министерства юстиции. У Роберты Нордик нет своего жилья — купленная в ипотеку крошечная двушка в тихом районе всё ещё принадлежит Роберте Шустер, какой-то другой девушке, с которой Роберта Нордик даже не знакома. Стоит переступить порог, и кожа покрывается мелкими мурашками — утром Робби так волновалась, что, уходя, забыла выключить кондиционер. Раздражённо шлёпнув по кнопке пульта, Робби открывает окна — пусть проклятый свет и сюда проникнет, чего уж. Сбрасывает туфли, колготки, юбку, блузку, жакет, бельё (офисная одежда — это так муторно, особенно с непривычки), и шлёпает в ванну. После тёплого душа становится легче, после разогретой в микроволновке диетической рыбной запеканки — ещё легче, после полуторачасового сна совсем легко, а в пять вечера Робби начинает волноваться. Разве не должны они были уже позвонить? Телевизор не спасает от гнёта ожидания — перебирая каналы, Робби как минимум на двух из них уловила упоминания о JQ. JQ то, JQ сё… JQ вездесущи. Они — одна из причин, благодаря которым эта страна ещё существует. JQ — её цель, что сейчас уже не кажется такой близкой, как в обед. Герхард на звонки не отвечает, запеканка закончилась. Чтобы не умереть с голоду, приходится заказать пиццу — иногда можно, в конце концов, не такая уж она и вредная. Она даже не сладкая, разве что ананасы… И к девяти до Робби наконец доходит — ей уже не позвонят. Возможно, обсуждение кандидатов займёт больше времени… Возможно, ей позвонят завтра или даже послезавтра. Или… Не позвонят никогда. С чего вообще она взяла, что выступила лучше мулата или блондинки (насчёт толстого, впрочем, она почти не сомневается — хотя бы его ей обскакать, скорее всего, удалось). Вот будет весело, если, несмотря ни на что, выберут кого-то из этой троицы! Обхохочешься. Она знает — если не попадёт в дом Вайсов через открытый отбор, ребята что-нибудь придумают. Ликвидируют всех остальных кандидатов (теперь уже окончательно), найдут для неё другую вакансию — пусть не в доме, но офис у JQ огромный, там наверняка всегда кто-то требуется… Герхард всё ещё не отвечает. Похоже, он и сам уже всё понял. Возможно, он в неё и не верил никогда, только делал вид… Интересно, ближайший супермаркет ещё работает? Кажется, у них есть служба доставки… Дело к одиннадцати, и Робби жирными от гавайской пиццы пальцами набирает номер с брошенного в её новый почтовый ящик рекламного флаера. Курьер приезжает через пятнадцать минут. С ним четыре бутылки вина — Робби, конечно, не собирается пить всё, заказала про запас — мало ли, вдруг гости придут… К часу ночи неоткупоренных бутылок остаётся две, а к полтретьему не остаётся вовсе.

***

Спать ей так же неудобно, как делать всё в этой квартире — диван новый, жёсткий и пахнет заводской упаковкой. Робби даже если постарается, не вспомнит последних минут своего бодрствования — о том, что легла не в постель, не раздевшись и не почистив зубы, она узнает только после пробуждения. Телефон будит в шесть ноль одну — наверное, Харди наконец объявился. Робби нащупывает трубку под декоративной диванной подушкой, с трудом разлепляет один глаз и готовится нажать на приём вызова, когда на экране различает пугающее: "Номер не определён". В мозгу щёлкает — словно звук выключателя в тёмном чулане, и по глазам бьёт отравляющим утренним солнцем. Робби сползает с дивана, ковыляет до окна, задёргивает беспечно оставленные с вечера собранными по краям шторы и чуть не окрашивает их во цвета свежей рвоты. Туго сглатывает, морщась от вони изо рта, и, убедившись, что болезненный позыв отступил, наконец жмёт на зелёную кнопку. — Алло? — Сухой голос царапается, слышать его в своей голове невыносимо больно. — Харди, это ты? Алло? — Роберта Нордик? — Это не Харди. Женский голос в трубке кажется смутно знакомым. — Д-да. Это я… — С Вами говорит Габриэлла Фишер — секретарь приёмной головного офиса компании JQ. — Да… Здравствуйте. — Робби ковыляет обратно к дивану и обрушивается на него, как подстреленная. — Доброе утро, Роберта! — Габриэлла так бодра — интересно, во сколько ей приходится вставать, чтобы к выполнению служебных обязанностей в шесть утра приступать с таким разогретым энтузиазмом? — Поздравляю! Вы прошли отбор на должность личного ассистента господина Вайса. Сообщаю, что по условиям контракта, который вам предложат подписать, как только вы прибудете в дом господина президента, вам полагается четыре выходных дня в месяц — с девяти утра до девяти утра следующих суток, и не более двух суток подряд, всё остальное время вы обязаны находиться рядом с господином Вайсом в его доме, в офисе компании или сопровождать его в поездках. Запросить свой первый выходной вы сможете не ранее, чем через шесть рабочих дней, поэтому я советую вам собрать небольшую сумку — личные вещи на этот срок, не более — и быть готовой: ровно через час за вами заедут. Голова кружится от выпитого накануне, и обилие только что полученной информации просто не укладывается в ней. Собрать вещи… Контракт… Шесть дней… Дом Вайса… Дом Вайса? Она прошла! Она сделала это! Разве… Разве это не успех? Но почему на душе так муторно… Конечно же дело в похмелье. Что? Машина будет здесь уже через час? — Вы сказали, через час? — Неужели, она произнесла это вслух… — Всё верно. Это проблема? — Н-нет. Никаких проблем. — На этой фразе голос скрипнул противнее прежнего, словно нарочно подставив свою хозяйку. — К семи я буду готова. — Отлично. И… Госпожа Нордик? — Да? — Добро пожаловать в JQ! Габриэлла давно исчезла — вместо её бодрого присутствия в трубке теперь тишина, а Роберта всё таращится в экран, не веря, что состоявшийся разговор реален. Добро пожаловать в JQ! Эти слова — пропуск на новый уровень. Сбылось. Она не верит. А на часах уже шесть ноль пять. Времени на душ почти нет, и, дабы взбодриться (насколько это возможно) в самые сжатые сроки, Робби выкручивает до упора рукоятку холодного крана и через стук зубов и дрожь коленей за считанные минуты обретает самообладание. Пока спеет кофе и жарятся тосты с отрубями, — никаких больше срывов, только полезная еда! — натягивает на себя брючный костюм оверсайз — сейчас такие в моде, придраться не должны. А если и придерутся, она тут же переоденется — в лёгкий чемоданчик для ручной клади летят блузки, юбки, зауженные брюки и приталенные жакеты, нераспечатанные упаковки колготок, две пары сменной обуви, несколько смен белья, дорожная косметичка, зарядка для мобильника и комплект домашней одежды. Чемодан застёгивается со скрипом, за целостность молнии даже волнительно, но думать об этом некогда. Нацепив кожаные лоферы, Робби возвращается в кухонный уголок и наскоро запихивает в себя еду с кофе, не забыв и про дозу абсорбента. Всё ещё муторно и тошно, но она уже вполне ощущает себя человеком. Набрав номер Герхарда, Робби ставит его на автодозвон, а телефон — на громкую связь, и принимается колдовать над лицом. Припухлости под веками худо-бедно маскируются консилером, болезненную бледность щёк скрадывают нежно-розовые румяна, тени и подводка делают мощный акцент на глазах, на губах — нюдовый блеск. Финальный штрих — взмах расчёски, пара пшиков лака и пышное незамысловатое каре обретает почти ухоженный вид. Когда она уже полностью готова, в трубке продолжают звучать длинные гудки. Герхард всё ещё не отвечает. Немного тревожно. И очень невовремя. Казённую студию Робби покидает с необъяснимым сожалением — ей кажется, что для неё это неуютное жилище станет последней тихой гаванью. Ровно в семь ноль одну Роберта выковыливает из подъезда. Чемодан хоть мал, но тяжёл, и по порожкам прыгает с грохотом — того и гляди колёсики разлетятся по всей округе. Преодолев ступени, Робби поднимает глаза и видит его — проводника в новый мир. Мужик неопределённых лет, невысокий, смуглый и подкаченный, одетый в костюм без галстука и белоснежную рубашку, расстёгнутую на две верхние пуговицы, подпирает упругой задницей капот чёрного Ауди и с показным раздражением косится на часы. — Ты опоздала на минуту. — Он отрывает зад от капота, делая шаг навстречу девушке. Робби с готовностью протягивает ему выдвижную ручку чемодана, но мужик обходит машину спереди и занимает водительское сидение. — Вещи можешь кинуть в багажник. И садись давай уже! — Вот так манеры, — бурчит Робби себе под нос, закидывая пухлую поклажу на заднее сидение. Сама приземляется рядом. — Хотя, ты ж не таксист, а всего-навсего штатный водитель одной из самых влиятельных корпораций континента. Какие манеры — о чём это я… — Эй, как там тебя, чего бухтишь? Давай-ка повежливее, если не хочешь, чтоб о твоём опоздании узнало начальство. Предупреждаю сразу — господин Вайс не выносит непунктуальность, и по контракту за каждый проступок тебе светят кругленькие штрафы. Кругленькие настолько, что даже не думай — не потянешь. Так что, если ты не в ладах со временем, значит просто скоро вылетишь. Да ещё и неустойку заплатишь. Наберёшь кредитов и заплатишь. Кстати, я Аббас. — Я — Робби. — Щёлкают замки на дверцах, и машина трогается с места. Назад пути нет. — А разве условия контракта не должны были выслать мне на почту до того, как… — Ты шутишь? — Аббас обнажает верхний ряд зубов — Робби видит его отражение в зеркале заднего вида. От блеска виниров можно ослепнуть. — Нет, не шучу. Если там и впрямь сплошная жесть, я откажусь. — Конечно, это полная чушь. Пока Аббас молчит, Робби ещё раз заглядывает в телефон — его она предусмотрительно поставила на бесшумный режим. От Харди снова ничего. Неприятное ощущение, будто её все бросили, даёт свои первые всходы. Волноваться нельзя. Раньше надо было… — Не смеши меня! — Её внутренний монолог беспардонно прерывают. Нагловатые нотки в глубоком и ровном голосе араба заставляют поёжиться. — То есть? — Рассмешила, говорю — откажется она… От работы в JQ не отказываются. А если тебя впустили в дом — тем более. Отказаться могут только от тебя, но лучше до этого не доводить. Если от тебя откажутся в JQ — считай, сама жизнь от тебя отказалась. Я бы дал тебе пару советов, если бы ты была обычной карьеристкой. А так — сама со всем разбирайся. — То есть? — Сама разбирайся, говорю, я тебе не помощник. — Что ты не помощник, видно сразу. Я спрашиваю — что это значит, если б я была карьеристкой? — Ой, да брось. — Снова эта ухмылка в зеркале заднего вида, снова резь в глазах. — Я таких, как ты, уже десятки перевидал. Вы все на одно лицо, хотя… Большинство из ваших всё же полощёнее. Наверное, госпожу Викторию сбил с толку именно твой внешний вид. — Ты считаешь меня дурнушкой? — Робби всё равно, кем её считают. Лишь бы никто не разглядел в ней ту, кто она есть. — Не то чтобы… — Могло показаться, но вроде бы араб слегка замялся. Что ж, пусть он нагл, но хамить в лицо всё-таки не привычен. — Слушай, без обид. Я работаю на семью уже больше десяти лет и прекрасно знаю, какие женщины крутятся в их кругу. Ты к ним точно не относишься. Это другой уровень. Это уровень, к которому многие стремятся. Но их там не ждут. Такие, как Вайсы, хорошо стерегут свои границы — во всех смыслах. А у тебя такой видок, будто ты безобидна, понимаешь? Наверное, именно это заставило госпожу Викторию надеяться, что ты задержишься в доме дольше остальных. Но я — не госпожа Виктория. Меня не купишь на костюм из H&M и самодельный маникюр. — Внимая каждому слову водилы, Робби неосознанно опускает взгляд на свои руки. Маникюр как маникюр — аккуратно постриженные ногти, нюдовый лак. Ровно такой должен быть у личной ассистентки президента крупной компании. — Эх, был же Антонио, и всё было хорошо. Но нет — приспичило ему слинять в самый неподходящий момент… Не понимаю, зачем они вместо него снова взяли девку — опыт их ничему не учит? — Опыт? — Будет очень обидно, если её разоблачат ещё до того, как она переступит порог дома. Но загорелый водила не похож на ясновидящего. А разоблачить её на данном этапе под силу разве что ясновидящему. — Что ты имеешь в виду? — Робби всегда была плоха в тайных смыслах. Иносказательность, намёки, шифры — кое-как справляться со всем этим её научили совсем недавно, и она всё ещё чувствует себя уязвимой, когда не может быть до конца уверенной в своём понимании чьих-то слов. — Брось. Я вас, проходимок, за версту чую. Небось думаешь, раз тебя впускают в дом — ты поймала бога за яйца, и план твой беспроигрышный. Все вы так думаете, я точно знаю. Помнишь Мэла? — Кого? — Едва поспевая за внезапными виражами чужой мысли, Робби напрягает память: Мэл, Мэл… Нет, никакого Мэла в окружении Вайсов она не припомнит. — Мэла, говорю! Гибсона! Дожили, чёрт возьми… Живая легенда… Память о которой стёрта из народной памяти. — Араб хмурит брови в театральной скорби. — Я работал на его семью четыре года. До того, как перебраться сюда. До того, как меня выкинули. До того, как появилась она. Она появилась и всё разрушила. Снова пауза. Тянется-тянется… Робби знает — водила ждёт её реакции, хоть как-то ознаменовавшей бы её заинтересованность. — А "она" — это кто? — Оксана. — С готовностью отзывается Аббас. — Украинская пианистка. Стерва чёртова. Ненавижу пианисток! Где она сейчас? Не знаю… А где Мэл? Никто не знает… Был мужик — и нет мужика. — Аббас вновь растворяется в воспоминаниях. Мысль бежит по его челу тонкими волнистыми морщинками. А Робби ни жива ни мертва. Ненавижу пианисток. А может, всё-таки, ясновидящий? — Да только господин Николас — не такой простачок, да и госпожа Виктория тебя быстренько раскусит. Вылетишь со свистом и с волчьим билетом! Очень скоро! Обещаю! — Завершает араб, торжестующе причмокнув. Робби ещё долго молчит — непозволительно долго: в таких случаях говорят "язык проглотила". Так ясновидящий этот чёртов шофёр или? Нет… Нет, нет — конечно нет. Просто он слишком болтлив, а она — слишком мнительна. — Господин Николас, говоришь… — Самое время взять себя в руки. — Ошибочка вышла — насколько я могу судить по его публичному имиджу, он не в моём вкусе. — Звучит не слишком убедительно, впрочем, всё же лучше, чем могло бы быть. К такой атаке подготовиться было невозможно. — Ой, да ладно! Не встречал человека, который был бы к нему равнодушен. Да он же джекпот ходячий! Врушка из тебя, как… — Я тебе не вру — зачем мне? — А если не врёшь мне — значит врёшь себе! — Воспользовавшись вынужденной остановкой — над полосой загорелся красный, водила достаёт электронную сигарету и приспускает оконное стекло. — Гарантирую: уже через неделю они объявят новый открытый отбор на должность личного ассистента господина Вайса. — Не объявят. — Выровняв дыхание, Робби перехватывает взгляд водилы в зеркале и утверждающе кивает. — Не объявят — вот увидишь.