JQ — технологии лжи

В списке приглашённых — чуть более трёхсот гостей. Плюс сорок представителей прессы, несколько десятков человек из обслуживающего персонала, служба охраны, численность контингента которой скрывается: как Робби ни старалась разговорить Берта Лэмба — тот не прокололся, разве что обмолвился об агентах в штатском, которые, наряду со своими экипированными по форме собратьями, будут блюсти порядок, растворившись в общей толпе. Ещё утром, когда Робби пыталась представить всю эту людскую массу набившейся меж каменных стен старинного замка, возникающие перед глазами картины её не пугали, но не теперь, когда ей довелось узреть их воочию. Сможет ли она уследить за передвижениями Лурдес-Родриго и её (его) похмельной жертвы? Да бог с ними — сможет ли она уследить за собственным боссом, что орудует тростью сегодня по-особенному нервно, то и дело проходясь ею по лодыжкам сверхважных персон? Хорошо, что встречает гостей он преимущественно молча, возложив обязанность разбрасываться дежурными приветствиями на своих топов. А те и рады стараться: — Господин Бауэр, мы счастливы видеть вас на ежегодном... — Господин Джонс, сколько лет, сколько зим! Ваша дочь так подросла... Ах, это ваша жена? — Госпожа Фарелли, благодаря вашим щедрым пожертвованиям сразу несколько одарённых детей из неблагополучных семей получили возможность обучаться на факультете экспериментальных технологий столичного технологического университета. Стипендиаты Фонда Эдварда Вайса — вот наша истинная гордость! Пока топы упражняются в красноречии и расшаркивании, сам Вайс даже не пытается изображать светское радушие. Ощущение такое, будто он устал от этого вечера ещё по дороге сюда. Наблюдать за людьми из совета директоров до смешного странно — это они в своих стеклянных коробах башни Кингдом такие всемогущие гордецы, а в присутствии основателя вся их спесь сходит на нет, уступая место корпоративной покладистости. Знают псы, с чьей руки кормятся. Десятки новых лиц сменяют друг друга, тянется шлейф ароматов, путается в пахучем созвучии люксовых нот, суетятся топы, и застыл в центре зала, словно истукан, основатель империи, хозяин бала и главная причина всего, что здесь сегодня творится. Вытянувшись по струнке рядом с боссом, Робби всматривалась в лица гостей, сперва с опаской — не промелькнёт ли где приветом из прошлой жизни иной знакомый? Но время идёт, накрывает усталостью, от ярких огней и блеска бриллиантов рябит в глазах, и страх отступает: если и промелькнёт, то в круговерти такой не заметит Робби так же, как и она его, а если и заметит, то не узнает, а если и узнает, то тут же себя одёрнет — показалось. Капля наушника дремлет в ухе, хотя микрофон продолжает работать — отчего-то Робби уютнее, когда она знает, что там, на другом конце, Харди слышит её дыхание. Когда хосты встречают последнюю группу прибывших, первая группа уже с трудом держится на ногах. Снующие заводными мотыльками по залу официанты тщательно следят, чтобы никто из гостей не оставался без бокала. Осматривая толпу, Робби опытным взглядом подмечает алкашей-тихушников: те пьют скоро, будто боятся, что бокал отнимут, и, отделавшись от опустевшего, тут же спешат сменить его новым-полнёхоньким. Те же, кто лишён пагубного пристрастия, но не лишён любви к жизни, словно в пику алкоголикам пьют медленно, мусоля один бокал по полчаса — скорее смакуя игристое, чем желая напиться. Есть тут и зожники, куда ж без них — словно в пику всему миру, нарочито громко просят принести им "Эвиан" вместо "Кристал", не забыв помянуть про вред моносахаридов, а также про свои религиозно-философские убеждения, не позволяющие им замутнять разум искусственной радостью. Среди таких — принцесса Виктория со сподручницей. Купаясь во внимании, Виктория сияет. Здесь, на чествовании начинания своего отца, она наконец может получить то, чего не дают ей собственные начинания: безусловное принятие, подобострастие, любовь толпы. Ровно в восемь звучит призыв проследовать в зал приёмов и занять свои места за столиками — пока ещё пустыми, если не считать дежурного хрусталя под просекко и воду. Наступает время официоза. Первой на сцену поднимается Виктория — в длинном ярко-алом платье утончённого силуэта со стелящимся по полу подолом (и когда только успела переодеться — только что ведь сновала среди гостей в бирюзовом мини без бретелек!), она небрежно откидывает со лба чёрную залакированную волну и хватается за микрофон обеими руками. Микрофон отвечает протяжным воем, заставляя саму принцессу немало позлиться, а гостей в зале — успокаивающе зашебуршать: мол, всё в порядке, ты только не волнуйся! А она волнуется, и тот, кто видит её каждый день, это знает. Но для публики её роль в системе (материальных) ценностей, выстроенных Эдвардом Вайсом, неизменна: Виктория — оплот отцовской надежды, будущее империи и самая талантливая бизнес-леди страны. — Дорогие друзья! В этот душный августовский вечер... (— Эй, Робс, а нельзя ли прибавить громкости? — раздаётся в наушнике. Робби уже почти забыла о своей фурнитуре, ведь с начала вечера ребята вели себя не в пример тихо, но журчащий голосок принцессы вдруг вывел их из летаргии) ...от имени семьи Вайс я, Виктория Вайс, рада приветствовать вас на шестнадцатом ежегодном балу, который устраивает Фонд Эдварда Вайса (— Слишком много Вайсов на одно предложение — она что, нас зомбирует? — Робби ответила бы, но как? Микрофон умело вшит под отвёрнутый воротник блузки, но здесь, сидя бок о бок с боссом, она и пикнуть лишний раз не посмеет!) Когда мой отец решил заняться благотворительностью... (— Это так у нас теперь называется уход от налогов?) ...я сразу поддержала его. (— Ещё бы! Яблоко от яблони!) И пусть я тогда была ещё совсем юной, но уже понимала, как важно привлечь в нашу компанию самые лучшие умы страны. А как сделать это в условиях социального неравенства, когда образование не всегда равно талант, а диплом — не всегда равно знания? (— Действительно — как? Если такие, как она, выступают со сцены, то миссия невыполнима.) Гениальная мысль о поддержке региональных рекрутеров стала решением этой задачи. Специалисты нашей компании отыскивают одарённых юношей и девушек в самых дальних уголках страны, в самых бедных семьях и самых убийственных условиях. (— Ей бы уволить своего спичрайтера к хренам собачьим, если, конечно, он у неё есть. А если нет, то срочно нанять!) Мы даём им шанс на достойное будущее! Благодаря стипендии Фонда Эдварда Вайса, счёт студентов, получивших возможность обучения в лучшем университете страны с дальнейшим трудоустройством в одной, если не самой... (— Хи-хи!) ...успешной компании мира, уже идёт на сотни. (— Негусто — на сегодняшнем сборище народу приблизительно столько же, а потрачено на банкет в разы больше, чем на стипендии!) Благодаря нашим щедрым спонсорам — жертвователям и партнёрам, — эта программа расширяется с каждым годом. Вечер только начался, а Робби уже сходит с ума. Знали бы парни, чего ей стоит не рассмеяться во весь голос. Когда нервы звенят и запястья сводит от напряжения, смех вместе с зашкаливающим волнением так и просится наружу. Причём ребята точно знают, что будет с ней, если она не сдержится и таки засмеётся прямо в разгар выступления Виктории. Такое чувство, будто они действуют ей на зло... — Эй, придурки! Вы поржать собрались или делом заняться? Нам с Шустер, здесь, знаете ли, не до смеха. Так что давайте-ка каждое слово в наших каплях будет звучать по делу. Лады? Лады! — Уверенный голос Лурдес сбивает щекочущий настрой. Наверное, ребята восприняли её слова всерьёз, потому что в спрятанное за распущенными волосам ухо вернулась желанная тишина. — А ты, Шустер, выключи свой микрофон. Двойное нажатие на каплю — и ты лишишь бездельников удовольствия слышать речи этой худосочной амёбы! Можно было бы ожидать, что вслед за сестрой покорять публику выйдет сам директор по развитию Николас Вайс, но этого не случилось. Более того — по лицам присутствующих, которые Робби с незаметным пристрастием изучает уже на протяжении нескольких часов, не читается удивления — возможно, завсегдатаи подобных балов знают о регламенте чуть больше, чем Робби. Меценаты и жертвователи, благотворители и инвесторы сменяют друг друга на сцене — их речи на фоне выступления принцессы кратки и скромны, а на фоне каких-нибудь других речей, возможно, они показались бы вызывающе пошлыми и полными самолюбования. Впрочем, жертвователей можно понять: в зале хватает прессы, операторы ютятся вдоль задней стеночки, вцепившись в триноги камер, журналисты пишут звук на свои девайсы и собственные мысли надиктовывают туда же. Чем громче о себе заявишь, тем выше шанс, что именно твоё имя украсит полосы электронных передовиц завтрашним утром. А серьёзная работа по проведению отбора в касту избранных медийщиков не оставляет сомнений: передовицы выйдут непременно хвалебными. Реклама в наше время дорого стоит. Потянув шеей, будто разминаясь, Робби незаметно жмёт на каплю, обрубая Харди доступ к своему дыханию. Обводит взглядом несчастных представителей медиа — с её места у самой сцены ей их едва видно. Судя по тому, как яростно некоторые из них обмахивают лица чем попало и дуют губы, подобно верблюдам, в конце зала жарко и тесно. На секунду испугавшись, что сходит с ума, Робби отводит взгляд. Промаргивается и возвращает его обратно — показалось. Показалось, будто бы сам Полуночный Колумнист затесался в толпе коллег, и не в образе с мутной аватарки на сайте The Criminal Minds, а в своём родном — образе самоуверенной и дерзкой Сьюзен, чья самоуверенность и дерзость заменяют ей яркую внешность и высокий рост. Робби еле сдерживает ухмылку — чёртова Сьюзен не на шутку забила ей голову, раз уже мерещится где попало. А вот шея уже действительно затекла, да и соседи по столу — корпоративные боссы, включая Николаса (Виктория со свитой восседает за соседним столиком), как-то странно на неё посматривают. Приходится невинно улыбнуться, извинившись одними губами — ну, зазевалась, с кем ни бывает. Возможно, испортила пару общих кадров. Главное, что босс этого не видел. Но вот, очередь благодарителей подходит к концу, и ведущий (Робби готова поклясться, что видела этого типа ранее и слышала его голос, но вот где — не припомнит: их, звёзд, разве всех упомнишь?) передаёт слово благодарящим. Сперва на сцену поднимаются стипендиаты Фонда Эдварда Вайса — не все, конечно, а выборка человечков из двадцати, один другого прыщавее и сутулее — к гадалке не ходи, они тоже проходили свой кастинг. Выдвигают вперёд своего громкоговорителя, который от лица всех облагодетельствованных в красках повествует, как изменилась их жизнь после попадания под опеку Фонда, с какой страстью они отдаются учёбе, чтобы в будущем с не меньшей отдаться работе в корпорации JQ. Какая это честь для них и какой господин Вайс молодец. В словах не чувствуется фальши — скорее всего, щупляк вещает чистую правду от чистого сердца. Его и таких, как он, можно понять — если отринуть оценочные суждения, они в игре по имени Жизнь и впрямь вытащили свой счастливый билетик. Однако финальный аккорд в речи безымянного спикера заставляет удивиться: — Мы бы хотели, чтоб господин Николас Вайс объявил имена стипендиатов следующего сезона. Тех, кто уже в сентябре присоединится к числу первокурсников нашего факультета и станет нашими младшими братишками и сестрёнками. Как сам Николас Вайс стал нам старшим братом, указав, что работоспособность и трудолюбие — путь к личному успеху. Невозможно переоценить его вклад в процветание компании, основанной его отцом! На этих словах Нико, чуть вскинув брови — ровно настолько, чтобы эмоция не казалась наигранной, с резвостью такого же юнца вскакивает со своего места и в два прыжка оказывается между замешкавшимся ведущим и толпой воодушевлённых прыщавиков. — В этом году благодаря средствам, собранными нашими волонтёрами, благодаря щедрости наших партёров и расширившимся специальным договорённостям с деканом факультета экспериментальных технологий, я могу объявить, что число первокурсников пополнят сразу сорок пять ребят. Мы не стали приглашать никого из них на этот вечер, чтобы не делать из их эмоций шоу. Они узнают обо всём уже завтра, благодаря сообщениям в личные кабинеты госпорталов и новостям из СМИ. Ребята, в каких бы провинциях вы ни находились, у вас есть ещё три недели, чтобы закончить свои дела дома, собрать чемоданы и приехать в столицу, где вас будут ждать бесплатный кампус и стипендия на шестилетний курс обучения. Мечты... Речь Николаса внезапно обрывается, будто он забыл текст, только вот говорил он не по тексту — сложно представить, чтоб такой, как он, пользовался услугами спичрайтеров. Робби не чувствует фальши ни в самом Николасе, ни в верещащих от близости к кумиру прыщавиков. Нет фальши в ровном, подобно гипсовой маске, лице Эдварда Вайса и в сжатых в сухую ниточку губах Виктории. Несмотря на сомнительную репутацию, несмотря на вполне определённый фаворитизм в семье, публика любит Николаса, приветствует его, как её не приветствовала. И всё же он запнулся на слове "мечта". — Мечты сбываются! — приходит на помощь ведущий. — Да. Так что будьте осторожнее со своими мечтами, чтобы их исполнение не принесло вам разочарований. — Заканчивает Нико, погрузив зал в тишину непонимания. — А я передаю слово моему отцу, господину Эдварду Вайсу. И, прошу, не расходитесь — впереди банкет и конкурс на лучший наряд. Всем хорошего вечера! Аплодисменты глушат неловкость, а ярость, разбившую гипсовую маску на лице босса, уже не скрыть. Но этот человек не зря прожил свою жизнь — мгновенно вернув лицу ровное выражение, он поправляет очки на переносице, поднимается с места, поддерживаемый за локоток одним из вовремя подсуетившихся топов, и, развернувшись вполоборота к залу — медленно и неуклюже, как это сделал бы на его месте любой разозлённый слепец, подносит врученный микрофон к бескровным губам: — Спасибо сыну за огненную речь. Своими словами он умеет растопить даже самые ледяные сердца — этот дар он перенял у матери, моей прекрасной Вирджинии, которой нет с нами уже шесть лет. Так вышло, что вместе с женой я потерял глаза — в один день это случилось, и я не перестаю благодарить судьбу за этот подарок, потому что видеть солнце и весеннюю траву, великолепие первых соцветий и роскошь прекрасных произведений искусства, зная, что она уже не увидит их никогда, для меня было бы невыносимой болью. Но всё же иногда я жалею, что не могу наблюдать воочию результатов трудов своей жизни. Видеть, как выросла моя прекрасная дочь, выросла не только как женщина, но и как профессионал — и ей я без доли сомнения вручу бразды правления, когда придёт время. Жалею, что не могу видеть всех тех, кто собрался сегодня здесь ради общего дела — лишь могу предположить, как сияют ваши искренние улыбки. И сколько денег вы вбухали в костюмы и платья в надежде попасть в светские хроники. Надеюсь, ваш вклад в бюджет фонда не уступит этим тратам. И, как верно подметил мой сын, впереди нас всех ждёт банкет. Хотя сам я, скорее всего, откажусь от еды — лишу вас сомнительного удовольствие лицезреть жалкие потуги слепца не промахнуться мимо рта ложкой с жульеном, но вас призываю — не отказывайте себе ни в чём. Зря мы что ли выкупили целый замок? Уважайте мои вложения — пользуйтесь моей добротой. Пока я жив. Старик усаживается на место, а зал ещё долго тонет в овациях. И только первые аккорды игривого фокстрота в исполнении камерного оркестра знаменуют окончание официальной части и переход к более вкусной. По залу снова проносится стайка вышколенных официантов с аперитивами, призванными скоротать почтенной публике ожидание подачи основных блюд. За ними, уже более чинно, выверяя шаг под весом гружёных снедью подносов, выходят следующие. Горячее разносят на основе данных анкеты, которую каждому гостю пришлось заполнить в довесок к ответу на приглашение — официанты заранее знают, за каким столиком предпочитают мясо, а где — рыбу. Кроме столика Виктории нашлось ещё несколько "зелёных" — для отказников от поедания плоти приготовили спаржу с трюфелями, запечённый под корочкой из тофу молодой кейл, рагу из побегов кукурузы с клюквенно-смородиновым желе и тонюсенькие гречневые оладья со сладкой ореховой пастой. — Ещё часик-полтора, и я отправлюсь спать, — шепчет Вайс-старший ассистентке. Впрочем, кроме них двоих за столом никого не осталось — топы разбрелись по залу. Николаса Робби уже давно упустила из виду — остаётся надеяться, что Лурдес не подведёт. — Как думаешь, я не перегнул палку? Я про речь. — Сложно сказать. — Скажи честно, а не сложно. — Если честно, то публика здесь проглотила бы любое высказывание в вашем исполнении. Но ваша речь отличалась от остальных. Она была какой-то... искренней, что ли. Как и у вашего сына. — Не напоминай мне об этом идиоте. А завтра напомни вычеркнуть его из наследства. Давно пора было. Роберта? — Ч-что? — Робби так и не поняла, шутит старик или говорит серьёзно. — Где моя еда? — Не знаю. — То есть, как это ты не знаешь — зачем тогда ты здесь вообще сидишь, бесполезное существо? Узнай! — Но вы же сказали, что не будете есть. — Кому сказал? Зевакам и медийщикам, чтоб не караулили у моего стола и отправились ловить на горяченьком кого-нибудь другого? Ты что — совсем тупая? — Одну минуту. Робби подскакивает, суетно озирается, перехватывает ближайшего официанта и знаком указывает на свой стол. Через полминуты на нём появляются тарелки с жареным мясом, соусами, гарнирами, а также комплекты приборов по числу стульев вокруг стола, и даром что кроме двух все они сейчас пустуют. Уловив запах еды, Робби шумно сглатывает — с утреннего визита в донерную, кажется, целая вечность прошла. Живот тут же заурчал, и Робби представилось, как бы она сейчас впилась зубами в нежнейший говяжий стейк средней прожарки и проглотила его, почти не разжёвывая. — На самом деле, я голодный как чёрт. — Опережает её мысль сам босс. — Перед утренним массажем не позавтракал, а дальше было уже совсем не до еды. Пригляди-ка, чтоб никто меня не снимал. Старик ест медленно, пережёвывая каждый маленький кусочек по полминуты и неизменно промакивая губы. Его рука по-прежнему тверда, но в движениях чувствуется недоверие к себе. Робби усаживается так, чтоб своей спиной отгородить босса от остального зала. С противоположной стороны их ограждает сцена: занятая оркестрантами, она безопасна — софиты светят бедолагам прямо в лица, и вряд ли они видят дальше своих пюпитров. Закончив, старик опустошает стакан вина, а потом просит себе ещё один — и Робби отдаёт свой. Сама она пить сегодня не собирается — праздновать пока нечего. — Можешь поесть. — Что? — Я же говорил, что отсутствие зрения обостряет все остальные чувства. От урчания в твоём брюхе у меня уши закладывает. Ешь скорей и... Кстати, где Виктория? Помотав головой, Робби тут же находит принцессу бала: — Общается с гостями. Кажется, рядом с ней главред Elle, я встречалась с ней ранее. — Ну и отлично. Ешь скорее и выйдем покурить. Надеюсь, сигареты при тебе. — Как обычно, — отвечает Робби уже с набитым ртом. Её цель — съесть побольше и не подавиться, а потом отправиться с боссом на прогулку, по пути выяснив местоположение Николаса и Лурдес. Закончив с горячим и запив водой, она готовится уже подать боссу его металлическую трость, как вдруг всё в ней обрывается. Еда просится обратно — насилу удерживая съеденное в себе, Робби трёт глаза, но нет — теперь уж точно не показалось. Подобное лишь на первый взгляд кажется невозможным, но стоит вспомнить, на что способен этот человек, и лишние вопросы отпадают сами собой. — Господин Вайс? — Ну, что ещё? Я уже минуту не слышу твоего чавканья. Только не говори, что теперь тебе приспичило в уборную. — Если честно... — Держи себя в руках, Роберта — я-то держу! Никаких уборных, пока не разойдёмся по номерам. Люди моего уровня не ходят в публичные туалеты, даже если на них нарисовано пять звёзд. — Господин Президент... Боюсь, это от меня не зависит — дела женские, сами понимаете, — скулит она, почти не соврав. Красные дни нагрянули к ней накануне, но в стойкости своих тампонов она уверена. Как и в том, что ей надо — нет, просто необходимо проследовать в женскую уборную вслед за во-он той шатенкой в атласном голубом платье, как у Одри Хепберн в "Завтраке у Тиффани". — Быстро. Туда и обратно. Но сперва позови кого-нибудь из менеджмента — не оставляй меня здесь одного.

***

Дверь в уборную высотой под три метра и толщиной с половину векового дуба с трудом поддаётся нажиму женского плеча — даже такого нехрупкого, как у Робби. Тяжёлый люкс — это и про уборные тоже. Оказавшись внутри, она попадает в настоящее царство дверей. Справа от неё их не менее дюжины — таких же тяжёлых и монументальных, а ростовое зеркало во всю левую стену множит их двукратно, разбавляя отражениями позолоченных чаш, выполняющих роль раковин. У зеркала никого, а все двери, как нарочно, закрыты. — Эй, ты где? — произносит Робби на английском, прекрасно осознавая, как рискует. — Я видела, как ты заходила сюда! Зачем прячешься? Тишина. Слив унитаза, едва слышный за толщей двери, и из самой правой кабинки появляется расфуфыренная немолодая азиатка — кажется, благоверная кого-то из партнёров Фонда. Недоумённо окинув взглядом Роберту, она проходит к зеркалу, споласкивает руки, потом красит губы, поправляет причёску, осматривает своё отражение с ног до головы — будто бы специально тянет время. Наконец выходит. — Эй! — повторяет Робби уже не так уверенно. — Да угомонись ты! — Сьюзен выходит из кабинки, на ходу оправляя подол нарядного солнце-клёша. — Ну, как я выгляжу? Взяла винтажное платьишко напрокат. Думаю, не оставить ли его себе... — Она проходится вдоль коридора уборной, оттопыренным пальчиком толкая одну дверь за другой — те поддаются, открываясь внутрь, как по волшебству. Дойдя до последней кабинки, она разводит руками. — Прежде чем орать на всю вселенную, могла бы убедиться, что мы здесь одни. Хорошо, что по вашим законам камеры наблюдения в общественных уборных не устанавливают. Ну — что тебе? — Как? Как ты вообще здесь очутилась? А что если... — Если что? — порывшись в замшевом клатче на тонюсенькой цепочке, она достаёт телефон и выводит на экран именной куар код. — Я здесь по официальной аккредитации, как сотрудник лондонского офиса BBC. — Но ведь ты... — Что — не работаю там? Зато там работает муж Софии. Кажется, я рассказывала тебе про своего редактора. Как только я обмолвилась, что главный подозреваемый по моему негласному делу, предположительно, будет присутствовать на балу Фонда Эдварда Вайса, она сразу предложила пожертвовать пригласительным мужа в мою пользу. Их семья хорошо помнит угрозы в свой адрес — слишком хорошо, чтобы не желать отомстить. А вот что здесь делаешь ты... Можешь уже не объяснять. Надо признаться, я тебя недооценила, Роберта Нордик. Личный ассистент самого Эдварда Вайса. Мда, не ожидала я, что за внешностью и повадками недотёпы скрывается такой ценный кадр. — Ты сказала — подозреваемый? Он здесь? Что тебе известно? — путаясь в мыслях, Робби совсем забывает о времени. — Кто он? Насколько я знаю, дело Беловицкой Невесты закрыли, а подозреваемый уже задержан. — Опять ты удивляешь своей осведомлённостью! Если честно, я понятия не имею, кто он. Но ниточки ведут к Комиссии по экономической безопасности при Совете Европы. Как-то так случается, что все убийства происходят неподалёку от городов, где как раз в это время проходят их ассамблеи. А глава этой комиссии вместе со всеми замами сегодня здесь. — И? Что ты планируешь делать? — Для начала — сфоткаю твоего босса на память. Его речь — о, это было нечто! — Прекрати, ты можешь говорить по делу? И не смей его фоткать! Очень тебя прошу... — Ну ладно, ладно... Что я ещё могу сделать? Только очертить круг подозреваемых и понаблюдать за каждым из них. Возможно — даже познакомиться. Знаешь, почему я не веду подкасты? Голос изменить можно, а вот валийский акцент — хрена с два. Чтобы сохранять инкогнито, приходится работать по старинке, с текстом. Зато в слове "колумнист" есть свой шарм — сразу веет чем-то исконным, классическим, детективным. Не задумывалась об этом? Ведь настоящие детективы работают в полях, а не в уютных студиях. Это так романтично, особенно для профессиональных бездельниц. Работая без лица и без голоса, я оставляю себе возможность подкатить к любому паршивцу: инкогнито — моё главное оружие! — Мне пора... — бросает Робби, взглянув на часы. — Ты надолго в городе? — Не знаю. А ты можешь предложить мне что-то, ради чего я захочу задержаться? — До встречи, — бросает Робби уже на бегу. В дверях сталкивается с Викторией и Линдой — видимо, их женские дела оказались сильней королевского пренебрежения к общественным уборным. Вернувшись за стол, она с трудом успокаивает дыхание. Старик давно её ждёт. Опередив его негодование, Робби выдаёт как на духу: — Сигареты при мне, а ваша дочь в уборной. Самое время прогуляться, господин Президент. — Веди меня к лифту. Спустимся на парковку. Как же я устал...

***

Едва ли Робби в состоянии представить, как выглядит центр управления — так она прозвала условную базу, откуда парни с периферии держат связь с дамами в эпицентре. Харди сказал лишь, что разместились они в очередной квартире — корпоративных на балансе у ведомства хватает, и Робби бывала в некоторых из них, а в одной даже жила какое-то время до переезда в особняк Вайсов. И теперь именно её, ту неуютную пустую студию, она воображает местом дислокации коллег. Алекс, в очередной раз сбежавший от жены и двух маленьких сыновей под предлогом ночной смены, и Харди, в очередной раз сбежавший от пустоты своего полуразрушенного фамильного особняка в далёком пригороде и, если по сути, от себя самого, обосновались на казённой жилплощади, вооружившись средствами связи и всевидящим служебным компом. Тоффи, изрядно раздосадованный невозможностью составить им компанию, шлёт приветы из отделения Комиссариата — ночное дежурство началось спокойно, но он всегда готов отправиться на вызов, если потребуется. А если нет — он просто всегда готов. Трудоспособности этого смуглого парня можно позавидовать, а можно и посочувствовать. Чема же, несмотря на законный выходной, решил не тащить оборудование через весь город и остался дома — в маленьком уютном таунхаусе, где, объединив гараж с подвалом, под защитой двери-сейфа и профессиональной звукоизоляции, он ведёт свои собственные расследования, ставя целью защиту закона, даже если ради неё этот самый закон потребуется преступить. А оно требуется, день ото дня — вот хотя бы сегодня. К радости Робби именно Хосе-Мария (странное испанское имя которого принято сокращать до не менее странного испанского Чема) принял предложение Лурдес с воодушевлением. Встретившись с ней на нейтральной территории, он зарядил для неё специальный мобильник — естественно, брать свой личный на смену в Four Seasons она не собиралась, да и кто бы ей это позволил. Мобильник без симки не представляет опасности, его не отследят, а связь можно держать по выделенной линии через наушник. Мобильник нужен, чтобы подключиться к местному вайфаю, но всё ещё остаётся возможность, что сам Николас Вайс — главная причина того, что сегодняшняя операция в принципе состоялась, не воспользуется чужой сетью, предпочтя мобильный трафик. На этот случай Лурдес получила инструкцию подключения к его телефону через блютуз. В случае же, если и его наследничек заблокирует, Лурдес проявила готовность собственноручно выкрасть аппарат из его кармана и вернуть до того, как Нико заметит пропажу. В том, что она на такое способна, Робби не сомневается. Как и в том, что с Николасом такие фокусы не пройдут — даже с похмелья он не похож на простофилю, готового к тому, чтобы какой-то усатый хост шарил по его карманам. — Шустер, ты здесь? Тебя давно не видно. — Слышит Робби в наушник, стоя рядом с боссом. Пока тот дымит, она втихаря глотает терпкий дым и ловит от этого некое успокаивающее удовольствие. — Я с боссом, говорить практически не могу, — отвечает она уже позже, когда Эдвард Вайс, вернувшись на приём, был взят в окружение группкой полупьяных подхалимов. Шампанское творит чудеса — и пусть ещё пару часов назад никто из них и не подумал бы отпускать в присутствии господина Президента сальные шуточки в адрес окружающих дам, то сейчас им кажется это хорошей идеей. — Отошла на секунду, пока он занят. Как твои дела? Не вижу ни тебя, ни жертву. Жертва — это Николас. Самое непостижимое сочетание слов — Нико можно прозвать кем угодно, но жертвой... Хотелось бы, но нет. Если только в шутку. — Он долгое время отирался со своими студентиками — они буквально не отпускали его ни на шаг. Наконец-то их выперли, и наш наследничек тут же отправился бухать. Я слежу за ним всего несколько часов, а уже диву даюсь — как можно столько пить? Не удивлюсь, если вискарём он шлифует кое-что другое. Глаза у него бешеные — Шустер, ты не замечала? Робби понять не может, насколько ей приятно или неприятно слышать свою бывшую фамилию. Из всех, кто знает новую, по старой зовёт её только Лурдес — то ли специально, напоминая о том, кто она есть на самом деле, то ли машинально, ассоциируя её с Полли. Понять не может и потому молчит. Если бы ей было это однозначно неприятно, она бы давно заявила об этом Лурдес прямо в глаза... — Не замечала, — отвечает она. — Точнее, не обращала внимания. Так где он сейчас? — Зашёл в туалет. Уже в который раз. Сто процентов нюхает. — Поймай его на выходе. Мне нужно не более семи минут, — вклинивается в эфир Чема. Робби рада вновь услышать его ровный голос с мягким свистящим акцентом. Чема — типичный хакер из анекдотов: болезненно тощий, чуть сутулый, с длинными, зачастую нечёсаными волосами и толстенными очками на половину лица. Его орлиный нос так смешно торчит из-под них, а титановые туннели в ушах так мило гармонируют с гранжевой клетчатой рубахой, потёртыми джинсами и стоптанными конверсами, что не умилиться невозможно. Правда, умиление обречено смениться эмоциями совсем иного спектра, стоит лишь увидеть Чему в деле. — И как ты себе это представляешь? Он заперся в кабинке для инвалидов — там отдельный вход. Не буду же я караулить его под дверью... — Почему нет? Скажешь, что... — Ничего я ему не скажу — мой голос плохо сочетается с усами. Ты этого ещё не понял? — Как по мне, у тебя прекрасный голос. Резкий и хриплый, как у вороны. — У тебя тоже ничего — визгливый, как у кота, которому яйца прищемили. — И это ты запрещала нам засорять эфир, ДаСилва? — Заслушавшись перепалку Чемы с Лурдес, Робби вздрагивает, распознав уставший голос Харди. — Может, вернёмся уже к делу? Где там младший Вайс — он ещё в сортире? — Да, — отвечает Лурдес. — А очкарику за компом я хочу сказать: не смеши меня больше — мне в бандаже даже дышать трудно, не то что смеяться. Вы когда-нибудь запихивали грудь четвёртого размера под эластичный бинт? — Спасибо, что просветила нас о своих параметрах, Лурдес, — даже Алекс не выдержал и тоже встрял в перепалку. — Вот чёрт... — Ну, что ещё? — Под усами всё преет. Кажется, этот клей разъедает кожу. После сегодняшней вылазки я рискую остаться без половины лица. Кто ещё из вас может таким похвастаться, а? — Мы все рискуем, — повторяет Харди свою дежурную фразу. Робби слышала её столько раз... — Походишь недельку в медицинской маске, пока не заживёт — делов-то. — Уж лучше в никабе. — Тебе как правозащитнице подобные атрибуты патриархата должны быть чужды. — Мне как правозащитнице даже напоминание о временах локдауна чужды куда сильнее. Уж лучше шариат, чем карантин. Ну всё — я в туалет. Хотя мне и нельзя. — В смысле — нельзя? Только не забывай, что ты самый настоящиё мужик. По крайней мере, сегодня. — Для нас, людей в униформе, существует служебный сортир — без чёрного мрамора и одноразовых хлопковых полотенец. В уборную для гостей нам заходить запрещено — разве что по делу... Сделаю вид, что проверяю наличие мыла в диспенсерах. Так... — Ты уже внутри? Ты там одна? — Пока да, но лучше не рисковать. Я замолкаю. Следите за сигналом — между общей уборной и кабинкой для инвалидов толстая стена, но расстояние небольшое, и если Николас подключён к сети, я поймаю его на крючок. Эй, испанишка, будь наготове! — Будь осторожна, дылда. За испанишку ответишь. На несколько минут в эфире воцаряется полная тишина. За это время Робби успевает вернуться к боссу и теперь надеется лишь, что того снова кто-то перехватит, даровав ей возможность проследить за результатами работы Лурдес в прямом эфире. Но у старика другие планы. — Роберта, где ты опять ходила? Почему исчезаешь без разрешения? Тебе надоела твоя работа? — Простите, господин Президент. Я думала, вы хотели пообщаться с коллегами наедине... — А ты не должна думать за меня. И они мне не коллеги — у меня коллег нет. Есть подчинённые, временные попутчики, постоянные попутчики. Хотя — с постоянными сложнее, они имеют свойство наглеть, и их приходится ставить на место. Ты не должна оставлять меня, пока я не прикажу. Поняла? — Да, господин Президент. — Ты знаешь, какой у меня номер? Виктория обещала позаботиться об этом, но я не хочу портить ей вечер своей немощью. Кстати, где она? — Готовит церемонию награждения за лучший наряд, господин Президент. — Ну и отлично — редкий случай, когда она на своём месте. Пойди узнай про мой номер и возьми ключ. Жду здесь. У тебя минута. Неужели Вайс-старший собрался спать, не дождавшись официального завершения торжества? Хотя, ничего удивительного. Удивительно, что он так долго продержался. У Робби появился шанс провести остаток вечера на свободе. А возможно и следующий день, если Вайс решит устроить себе выходной. Взяв на ресепшене ключ от Премьерского люкса, она возвращается к начальнику. — Молодец, в минуту уложилась. Веди меня. — Но вы... даже не попрощаетесь с гостями? — Ты хочешь, чтоб я застрял тут ещё на час? Попрощаешься с гостями от моего имени ты. Когда я уже буду отдыхать в своей комнате. — Я? — А что тебя удивляет — ты же моя ассистентка. Или боишься выступать на публике? — Нет. Конечно нет, — врёт Робби безбожно. Публики она, конечно, не боится — Роберта Шустер большую часть жизни провела на подмостках разной степени паршивости. Но не Роберта Нордик — страх, что её случайно узнают, по-прежнему жив. — Тогда какого чёрта? — Пройдёмте, — берёт она босса под локоть и направляет к лифту. Чёткая дробь набалдашника о мраморный пол сопровождает каждый их шаг. Приложив в лифте карту к кнопке с номером самого высокого этажа, она диву даётся. Этажей всего восемь — замок-то старинный, тогда небоскрёбов не строили, но в пути они слишком долго. Наконец створки распахиваются, выпуская пассажиров в пространство вип-этажа. Здесь расположены только неповторимые люксы, и именно здесь разместятся члены семьи Вайс. Робби искренне надеется, что ей выделят номер на этаже как можно ниже — ключ она пока не брала. — Виктория сказала, у меня Премьер. Я бывал в нём несколько раз и помню расположение помещений. Поэтому отдал ей Президентский — статус статусом, а комфорт комфортом. — Вот как... Ну, тогда мы пришли. — Они останавливаются под высоченной дверью с табличкой "Премьер Сюит". — Давай ключ. Дальше я сам. — Если вам понадобится помощь... — Да что ты несёшь, твою мать! Возвращайся и объяви там, что я шлю всем приветы — в общем, найди, что сказать. И отдохни сама немного — но не переусердствуй. Впереди ещё сраный завтрак — ты понадобишься мне к восьми. — Хорошо. Распрощавшись, Робби мчит обратно. Чтобы спуститься, ключ-карта не нужна, она работает только на подъём до вип-этажа. Внизу её ждёт ещё один приятный сюрприз — узнав, что отец отправился к себе, Виктория решила использовать момент по полной и уже взобралась на сцену для общения с публикой. Что ж — одной проблемой меньше: попрощаться с гостями от имени Эдварда Вайса теперь есть кому. Уединившись в холле за знакомым уже островком с топиариями, Робби возвращается в эфир. Как раз вовремя. — У нас получилось. Я захватил его память. Идёт скачивание. — В смысле скачивание? Я торчу в этом сортире уже битых... Да на меня уже косо смотрят! А вы знали, что многие мужики не моют руки после того, как поссут? — Сигнал был нечёткий. Я не сразу смог подключиться. Подожди ещё немного. Мы не должны провалить эту возможность. — Я не могу гарантировать, что он просидит в туалете ещё хоть... Чёрт. — Лурдес? — Чёрт, чёрт! Он выходит! Он возвращается в зал. Я за ним! — Держись рядом, чтобы связь не оборвалась — иначе придётся начинать всё заново! От услышанного сердце в пятки уходит. Замерев на своей дислокации, Робби ждёт появления парочки. Тёмный зоб коридора, ведущего к уборным, редко остаётся безлюдным, но сейчас, как на зло, он пугает пустотой. А что если они оттуда так и не выйдут? Что если Нико давно раскусил Лурдес и сейчас уже занимается её разоблачением в полушаге от эпицентра торжества? Но вот он появляется — вынырнув из тьмы коридора, вливается в разнопёрую толпу. Лурдес семенит следом. Если наблюдать за ними со стороны, то факт преследования становится очевидным, и остаётся надеяться, что наблюдает за ними лишь Робби, а не Берт Лэмб или его сподручные в штатском. — Лурдес, не иди за ним по прямой. Со стороны это очень заметно. Старайся не повторять траекторию. Лурдес, уже находясь в толпе, ничего не отвечает. — Лурдес, он идёт к бару. Иди туда же, но чуть поодаль. Вот так. Сделай вид, что протираешь стулья или типа того... Чема — долго ещё? — Три с половиной минуты. Связь еле-еле. Только не сорвите мне весь процесс. Нужно подобраться поближе! — Так, он подсел к какой-то тёлке. Попробуй спрятаться за ней! Вжившись в роль координатора, Робби вовсю раздаёт советы. Не подумав, правда, как могучий Родриго может спрятаться хоть за кем-то, тем более за спиной худосочной модели, оживлённо развлекающей наследничка империи своим трёпом. Глаза невольно замирают на этой самой спине — золотистое платье совсем не прикрывает выпирающие лопатки и позвонки наперечёт, осиную талию, плавный изгиб поясницы. Робби до таких форм далеко... Скорее, недостижимо. Валики на боках и складка на животе, заметно округлившиеся за последние недели, не позволили бы ей нацепить такое платье даже в шутку. — Ближе. Полторы минуты, — выдаёт в эфир Чема. Следуя рекомендациям айтишника, Лурдес слишком близко подбирается к худосочной модельке. В этот момент её толкают: пьяный мужик — один из топов, слезая с соседнего стула, наваливается точно на Родриго. От неожиданности тот оседает под его весом прямо на модельку, утягивая её за собой. В итоге все трое оказываются на полу, а окружающие, во главе с Николасом, взирают на них — кто-то равнодушно, кто-то со смешком, многие — с телефоном наготове, а сам Николас — с долей недоумения, скривившей его губы в растерянной ухмылке. — Петер, дружище, ты бы шёл спать, а то от тебя одни проблемы, — небрежно бросает он перебравшему топу. Покинув своё укрытие, Робби уже подоспела к месту происшествия и может слышать слова Нико. — П-простите, господин Вайс, я... — Эй, ты, — а Нико уже переключился на Лурдес. Дожидается, пока та поднимется, и щёлкает пальцем по служебному бейджу. — Родриго. Мать вашу — понаберут же недотёп, а ещё пять звёзд! Твоя обязанность, кажется, следить за порядком, а не создавать его. Эй, чего молчишь? Лурдес замирает на минуту, тянется к усам — слава богу, те на месте. Поймав свой жест, вдруг принимается жестикулировать интенсивнее. — Ты что — немой? Как же задолбала эта инклюзивность! Потеряв интерес и к пьяному Петеру, и к немому хосту, и к суете вокруг, Нико хватает всё ещё корячащуюся на полу модель за оба запястья и рывком помещает её в свои объятья. Остаётся лишь гадать, сколько спелетнических пабликов расскажут об этом, благо сотни фото, сделанных зеваками на свои смартфоны, уже готовы отправиться в путешествие по интернету. Со сцены звучит объявление о начале церемонии награждения за лучшие наряды, и зеваки постепенно рассасываются. — Ты не ушиблась? Возможно, тебе нужен врач? Или аптечка? Незаметно примостившись поодаль вдоль бара, Робби может слышать каждую скабрезность, которую Николас нашёптывает своей новой кукле. — Нет, всё в порядке! Твои руки творят чудеса! А та не уступает ему в скабрезностях! — Что ты можешь знать о чудесах, пока не побываешь в моём номере! — Я люблю чудеса и готова к открытиям. — Тогда пойдём! — И вот он уже тащит её к лифтам. — Мы даже не останемся на церемонию? — Здесь же награждают за лучшее платье. А твоя награда ждёт тебя, когда ты останешься без него! — Готово. Информация у меня. — голос Чемы в наушнике заставляет подпрыгнуть от неожиданности. — Приступай к расшифровке. Скидывай нам данные по мере готовности — не будем терять времени, — командует Алекс. — Как дела в эпицентре? — Лурдес, ты молодец, — выдает Робби, прикрыв губы ладонью. — Ты не пострадала? — Я в порядке. Усы тоже. А вот насчёт сисек я не уверена. Робби расслабленно выдыхает — операцию можно считать успешно завершённой. Впереди главный этап — расшифровка данных, которая принесёт много открытий. Возможно даже ответ на главный вопрос — что случилось с Полли? Но это всё потом. А сейчас она слишком устала. Нажав на каплю два раза, она выходит из эфира и обращает взор к сцене.

***

Выбор короля и королевы бала вовсе не так очевиден, как можно было бы предположить. Никто из новой аристократии в действе не участвует — лишь Виктория осталась на сцене, чтобы ассистировать ведущему. По итогам голосования почётного звания удостаивается дочка кого-то из африканских партнёров — не имеющая отношения ни к бизнесу, ни к благотворительности, она прилетела из Йоханнесбурга сопровождать отца. Её скромное платье-колокольчик яркого лимонного цвета с широкой маджентовой лентой, обёрнутой вокруг крепкой талии на манер пояса-кушака, покорило сердца собранного из редакторов модных изданий жюри своей свежестью и изысканностью, спрятанными за отсутствием претенциозности. Завтра о темнокожей дебютантке напишут во всех онлайн-изданиях, её фото обсудят стилисты, лайфстайл-блогеры и профессиональные сплетники. А уже послезавтра — все забудут. Дело сделано — бал, на котором не было танцев, но вдоволь хватило всего остального, подходит к концу. Некоторые гости уже разъезжаются: у кого-то утром самолёт, другие спешат на афтерпати. Но большинство остаётся в Four Seasons. Услужливые хосты, с ног падающие от усталости, помогают им получить ключи от своих номеров, затолкаться в лифты и разъехаться по этажам. Уже в восемь тридцать — совместный завтрак. На часах почти три. Избавившись от гостей, персонал остаётся для уборки. Холл и зал предстоит очистить от грязной посуды, элементов декора, книжных стеллажей, звуковой аппаратуры и лишней мебели, а потом приготовить столы к приёму нужного количества персон и накрыть станцию для утреннего буфета. Краем уха Робби подслушивает, как официанты обсуждают соки: будут ли почётные гости наливать их себе сами со станции или же стаканы с фрешами снова придётся разносить сотрудникам? — Ты чего ещё здесь? Где твой старикан? Не спохватится? Лурдес тяжело опускается рядом, чуть напугав задумавшуюся Роберту своим появлением. Вытягивает ноги — кажется, можно расслышать, как они гудят. А ведь ей ещё убираться тут, вместе с остальными бедолагами. Вряд ли перед утренней сменой Лурдес удастся прилечь хоть на часок. — Ребята в эфире не появлялись? Есть новости по... — Нет. — Обрезает Лурдес, отчётливо давая понять: зал приёмов — не лучшее место для подобных разговоров. — Иди спать, не мозоль глаза. — Хорошо. Ты держись тут. Сочувствую твоим ногам. А ещё грудям, губам, зудящей под париком коже головы. Роберте приятно ощущать, что не одна она в этой истории жертвует самым очевидным ради далеко не самого. Молча кивнув на прощанье, она отправляется к обезлюдевшему ресепшну и получает свой ключ одной из последних. И лишь очутившись в лифе и протянув ключ к панели вызова, понимает: её этаж — самый верхний. Её номер — один из представительских сюитов.

***

Двери лифта открываются, выпуская желтоватую трапецию в полумрак ночного этажа. Ковровая дорожка ведёт Робби в левое крыло здания. Она проходит мимо дверей и читает названия номеров на позолоченных табличках: вот Премьер-сюит, в котором старый Вайс наверняка уже досматривает десятый сон, если не ворочается от бессонницы. А, может, пьёт, глуша ночные кошмары крепким алкоголем. Робби всегда страшно думать о том, чем занимается этот человек, оставаясь наедине с собой, своей темнотой и своими мыслями — в темноте лишь их способен он видеть. По соседству с Премьерским сюитом расположен Королевский. На ручке — табличка "Убрано", оставленная горничной. Значит, номер не заселён, как и большинство номеров на этаже: семья Вайс не так многочисленна. После Королевского следует Президентский. Проходя мимо него, Робби улавливает слабый запах дымного уда. Нетрудно представить, чем занимается сейчас принцесса: лежит в пенной ванне, запивая таблетки травяным чаем, или медитирует перед подносом с благовоньями, рассевшись в позе лотоса. Странно, что противопожарная сигнализация до сих пор молчит. Рядом с Президентским — сюит Принцессы. Интересно, внутри он весь розовый? Стоит Робби об этом подумать, как из-за двери раздаётся приглушённый грохот — словно упало что-то. Значит, номер населён, и несложно догадаться, кем именно: раз уж сам Эдвард Вайс не побрезговал тащить на вип-этаж свою ассистентку, то его дочь не побрезгует этим и подавно. После следует сюит Принца — пустой, с табличкой на двери, а за ним — Графский сюит. Судя по сбитой у краёв под дверью ковровой дорожке, кто-то тут изрядно повозился, прежде чем попасть ключом по датчику и зайти внутрь. Конечно, это Николас с новой подружкой — должно быть, они начали свои утехи ещё в коридоре. Робби морщится — ей совсем не хочется представлять, чем они сейчас занимаются. Ей достаточно знать, что когда-то на месте этой худышки в золотистом платье была Паулина, а сейчас Паулины нет нигде. Робби доходит до следующей двери: Консульский сюит в самом конце коридора — это её номер. И кажется даже, рука чуть дрожит. Наконец дотянувшись до датчика, она дожидается приветственного электронного писка, толкает приятно тяжёлую дверь внутрь, кладёт карту в карман на стене, и в тот же момент помещение озаряется мягким голубоватым светом. Захлопнув за собой дверь, Робби бросает сумку с планшетом на ближайшую кушетку, скидывает опостылевшее лоферы и замирает, разинув рот. Текстильные обои и потолки, парчовая обивка — всё выполнено в едином серо-синем узоре, остром, как осколки льда, и шикарном, как всё недосягаемое. Эта роскошь принадлежит ей на ближайшие пять часов! Пройдя в гостиную, Робби обнаруживает mirror-TV на половину стены: не секрет, что Four Seasons для всех отелей своей сети закупают электронику у JQ. Справа от гостиной — детская и комната для прислуги: два небольших помещения, которые Робби точно не пригодятся. Поэтому она отправляется в спальную. Кровать полноценного "королевского" размера с ещё одной зеркальной плазмой на противоположной стене и приветственным набором швейцарских сладостей на прикроватной тумбочке. Отложив возможность от души попрыгать на сказочном ложе, Робби возвращается в гостиную. Здесь, на журнальном столике, выполненном из гранёного хрусталя, она находит ещё один комплимент — корзину фруктов и бутылку шампанского с открыткой от менеджмента отеля. Знал бы менеджмент, кому предназначался этот номер — вряд ли бы они так старались! Но почему она так думает? Разве она не достойна всего этого? Разве не заслужила понежиться в консульских хоромах после сумасшедшего, дикого дня? Пить, как же хочется пить! Робби идёт в ванную — на мраморной полке под зеркалом в резной оправе она находит дневной запас питьевой воды. Дрожащими пальцами открывает одну бутылку и осушает её залпом прямо из горла. А ведь в гостиной её ждёт шампанское! Конечно, напиваться она не будет, но пригубить... А, может, заварить себе чаю — в прихожей она видела мини-станцию с набором элитных чаёв, сервизом на шесть персон и кофемашиной. Есть чем запить швейцарские сладости... Все эти размышления рассеваются вмиг — Роберту бьёт по голове диким грохотом. Она даже пригнулась: что это — бомба? Война, теракт? Но последовавшая за раскатом вспышка и донёсшийся шелест воды извне всё объясняют: за окном гроза. На ощупь Робби дотягивается до своей сумки, достаёт сигареты босса вместе с зажигалкой и направляется к балкону. Стоит подвинуть безупречно прозрачный стеклянный слайд, и в нос бьёт озоном, в лицо — приятной сыростью. Дождя не было с начала июня, почти два месяца. А сейчас он льёт стеной, отделяя Роберту от всего мира. Сбросив одежду и нацепив гостиничный халат — тяжёлый, с брендированной золотой шелкографией на спине, шагает на балкон — несмотря на историческую постройку, над ним есть современный навес. Высокие перила из полутораметровых каменных колонн ограждают её от падения. Ноги в носках тут же мокнут — ветер доносит брызги почти до фасадной стены. Ноги дрожат — то ли от холода, то ли от усталости. Забыв обо всём, Робби опускается на пол, вытягивает их и машинально закуривает. С непривычки голова кружится, и докуривает Робби уже распластавшись на мокром полу. Первая сигарета за бог знает сколько лет... Сейчас она чувствует себя абсолютной победительницей, пусть игра ещё не закончена, а результат вовсе не очевиден. Она прикрывает глаза, сосредоточившись на звуках и запахах, которые принесла с собой долгожданная гроза. Сигарета заканчивается вместе с головокружением. Отбросив взмокший от слюны и дождя окурок, Робби прикидывает: как бы ей подняться снова на ноги, не сломав шею и не перелетев через перила — мраморный пол уже изрядно залило нанесённой ветром водой, и во тьме ночной с мазками неоновой подсветки он теперь напоминает каток с вмёрзшими в него светлячками. Раскорячившись, Робби опирается на одну руку, а другой дотягивается до края дверного проёма и, кое-как ухватившись, готовится встать, но тут же ныряет обратно, больно стукнувшись локтем. — Нет, ещё не сплю. И вряд ли буду. Не хочется. Потому и позвонил — у тебя вроде сейчас как раз перерыв? Как мама? Передавай привет. Перевернувшись на живот, Робби приподнимает голову — на соседнем балконе стоит Нико. В одной его руке бокал с виски, в другой — телефон. Дверь в комнату он предусмотрительно закрыл. Не испугавшись дождя, Нико вышел на балкон босиком. Из одежды на нём — махровое полотенце вокруг бёдер. Став невольным свидетелем его разговора, Робби замирает. Сердце пускается в пляс, выкуренная наспех сигарета напоминает о себе кислой отрыжкой. Что если Нико её заметит? Наверняка, он даже не подозревает, что ассистентка отца ночует в соседнем номере — ещё полчаса назад ей и самой бы такое в голову не пришло. С кем он разговаривает? Так ровно и спокойно, будто со старым другом или родным человеком. Робби сомневается, что такой, как Николас, способен иметь друзей — настоящих, проверенных друзей, какими стали для неё Харди и ребята. Родные у него есть, но с ними он общается не по телефону и не так. Любовница? Но у любовниц о мамах не спрашивают. Да и как быть с той, что сейчас наверняка спит на огромной постели его люкса — пьяная и затраханная? Пока Робби не узнает, какие секреты прячет в себе мобильник Николаса Вайса, её воображение будет рисовать самые страшные картины. Она боится узнать правду и дождаться этого не может. — Мы изначально были к этому готовы — назад пути нет. Скоро они проведут серию тестов — у нас два варианта: помешать или позволить им это сделать. Но если мы выберем второе, они уже не остановятся. Без Андреаса всё стало куда сложнее. У нас больше нет своих людей в системе. — Он замолкает, попутно отхлёбывая из стакана. Трубку от уха не отнимает — наверное, на том конце говорят о чём-то очень важном. Версия о любовнице отходит на второй план — теперь уже почти очевидно, что Николас обсуждает работу. Но чью именно — свою, конкурентов? — Ладно. Делай что должен и береги себя. Обнимаю, пока. Он уже почти уходит с балкона, но останавливается в дверях, чтобы допить виски. Именно в этот момент ноздри Робби не выдерживают озоновой атаки, и она выдаёт громогласный захлёбистый чих. Поднимается на колени, задирает голову — она уже обнаружена, скрываться дальше смысла нет. Халат задирается, мокрые носки едут по полу, как лыжи по льду. И Николас Вайс встречает её равнодушным пьяным взглядом, блуждая им между ассистенткой отца и тонущим рядом окурком. — Куришь тайком, как школьница? — Д-да, — отнекиваться смысла нет тоже. Зажигалка господина Президента предательски выскочила из кармана и также утонула в дожде. — Лёжа на мокром полу? Ну-ну... — Я устала. Вот и прилегла. — Какая же ты нелепая. И отец тебе доверяет. Есть в этом что-то неправильное. Не находишь? Она молчит, а он и не ждёт ответа. Убедившись, что стакан пуст, он уходит в номер, плотно закрыв за собой дверь. Кое-как доковыляв до гостиной, Робби сбрасывает халат с бельём и несётся в ванную. Ей нужен горячий душ — смыть пот, очистить мысли. Одна из которых назойливой мухой теперь кружит в голове. Андреас, Андреас — имя, вскользь произнесённое Николасом, будто встречалось ей где-то. В попытках вспомнить, где именно, она моется, ест и засыпает. Назойливая муха исчезает лишь со звонком будильника.