JQ — технологии лжи

Робби в огне. Горят её щёки, раззадоренные изнутри пятилетним бренди, а снаружи — феромоновой духотой гремящего рядом танцпола. Глаза горят — от недосыпа, слёз и забившейся под веки туши. Губы, опухшие от спиртного, искусанные и обветренные, пальцы — от нестерпимо жгучего желания схватиться за телефон, набрать доктору Земанну и задать пару вопросов, и мозг, каким-то чудом не утерявший ещё контроля над телесными импульсами. Минералка — холодная, с кубиками льда, бьющая в нос сотнями пузырьков, немного остужает. Официант, который принёс её к одинокому столику, взглянул на Робби как-то уж слишком понимающе. Очередная дурында, которую бросили — подумал, наверное. Знал бы он, насколько прав и неправ одновременно! Расплатившись карточкой с нацарапанным на ней чужим именем, Робби сгребает в охапку телефон, растерзанную сумку, планшет, исхудавшую пачку бумажных платочков и, ведомая неоновыми указателями, следует в уборную. Там не протолкнуться. Очередь в кабинки, группки ночных бездельниц, мусолящих по углам электронные сигареты, стройные шеренги поправляющих макияж вдоль растянувшегося над раковинами настенного зеркала, использованные салфетки, брошенные мимо мусорной корзины, и безопасность. Здесь, в толпе, Робби чувствует себя невидимкой — никому нет дела до одной из, и уж тем более таким же одним из — десяткам таких же. Никто не заметит, если наступит ей на ногу, и не заметит, если наступит кому-то она. Никто не спросит её имени и не уточнит, насколько оно настоящее. Никого не волнуют чёрные комки в уголках её глаз и красный от бесконечного шмыганья нос. Ночью все кошки серы. Пробив локтями дорогу к зеркалу, Робби набирает в ладони холодной воды и погружает в неё лицо. Вот сейчас она приведёт в порядок макияж и одежду, приберётся в сумке… и что дальше? Звонить Аббасу? Хотя на это у неё есть полное право, дарованное боссом, каждый раз, вызванивая водилу в поздний час, она чувствует себя… Нет, не виноватой. Чувствует себя под ударом. Тем более сегодня: араб непременно оценит её внешний раздрай, безошибочно считает внутренний и разнесёт вести по всем углам — начиная, конечно же, с мистера Вайс-Вайса. Нет, сегодня в особняк она не вернётся. На улице Робби стреляет у пьяной дрэг-квин ментоловую сигарету и ловит такси. Едет в отель — конечно, не в Four Seasons, но и не в Holiday Inn Express какой-нибудь: зарплата позволяет ей смело играть в средний класс. Заселившись в стандартный номер с балконом, выходящим на шумную городскую улицу, Робби распахивает окна, не включая света. В планах душ, ужин, возможно ещё порция спиртного. Планы идут к чёрту, стоит Роберте рухнуть на кровать под открытым окном. Занавески гуляют с прихотями ветра, и мысли покидают её, отправляясь в путешествие по невидимым мирам. Робби засыпает почти сразу, успев лишь подобрать ноги к груди и запихнуть под щёку подушку. Сон не приносит отдохновения. Спьяну кошмары ожидаемы, но от того — не менее отвратительны. Снова доки. Непотопляемое солнце, оставшееся за стенами морского контейнера. Тошнотворная вонь — смесь пота, крови и чего-то неуловимо мерзкого. Возможно, именно так пахнет зло? Свыкнувшись с обстановкой, Робби озирается в поисках Эдварда Вайса, но того рядом нет. Как и Аббаса, и головорезов, вызвавших их сюда. В контейнере она одна против четверых мертвецов, осевших на грязный пол кровавой кашей под гнётом перевёрнутых стульев. И она видит их лица — всех четверых, хотя узнаёт только одно. Хорошо узнаёт — тёмно-карие глаза, орлиный нос, тонкие губы, обрамлённые контуром кровавой пенки. Это лицо смотрит на неё в упор, и Робби малодушно отворачивается. Но снова его видит. Закрывает глаза — и видит всё равно. Трёт веки ладонями, машет готовой — но оно здесь, оно с ней. Навсегда. "Это ты убила меня!", — произносит Андреас, не размыкая губ. "Нет, нет, я всего лишь…", — хочет она оправдаться. "Меня и моих друзей!", — мертвецу не нужны оправдания. Тёмные глаза на мёртвом лице вдруг меняют цвет — становятся серо-голубыми, и форму — из миндалевидной в округлую. Как у коровы, говорила бабушка. Она единственная в семье любила Роберту больше, чем Паулину. Родители же всегда находили в высокой стройной фигурке, светлых волосах, маленьком курносом носике с редкими рыжими веснушками более значимую долю очарования, чем в крепко взбитом образе старшей дочери. "Это ты убила меня", — вторит Полли своему предшественнику. Её голос оглушает — нет, не громкостью. Живостью. Робби вновь озирается — нет больше ни перевёрнутых стульев, ни погребённых вместе с ними мертвецов. Нет и контейнера, и палящего над пристанью солнца. Она всё ещё на берегу, но другом — вместо могучего Дуная мимо, спотыкаясь о тугие листья осоки, пробегает мелкая речушка. Плот, застрявший в заводи, и Полли, привязанная к плоту, дополняют знакомую картину. "Это ты убила меня", — вновь произносит она и смеётся. Вместе со смехом из её рта лезут черви. Робби не помнит, как заснула, не помнит, как проснулась. Помнит лишь сон. Даже стоя под горячим душем в клубах пышной клубничной пены, она всё ещё видит этот сон. Слышит их голоса, видит их лица. Морок, небыль. Она не стала бы снова писать Полуночному первой, как сделала это однажды — наугад, в пустоту. К тому же, тогда у неё был взаимовыгодный повод — она уже достаточно хорошо узнала Сьюзен, чтоб уяснить: та ничего не делает просто так. И сейчас Сьюзен пишет ей сама, вырывая Роберту из похмельного марева. "Спишь, бездельница?" "Нет. А ты?" "В аэропорту. Рейс задержали, приходится ждать. И ведь даже никуда не выйти! У меня уже задница квадратная от этих железных стульев. Господи, кто их только придумал!" "И решила написать мне?" "Просто все остальные меня уже послали. Моя редактор даже добавила меня в блеклист — она так часто делает, когда я её достаю. У нас отличные отношения. Полное взаимопонимание! Так ты точно не спишь?" "Нет" "А чего так? Всё-таки ночь на дворе. Ты не одна? Ты с мужиком? Кто он? Расскажешь потом?" "Сьюзен, как ты борешься с ночными кошмарами? Я хочу сказать… У тебя такая работа — ты постоянно рискуешь, к тому же имеешь дело с настоящими преступлениями. Неужели они не мучают тебя по ночам?" "Хм… Они — это кто?" "Жертвы…" "А с какой стати им меня мучить? Жертвы являются убийцам. Ночные кошмары — единственный вид мести, доступный мёртвым. А почему ты спрашиваешь?" Сьюзен знает, о чём говорит. Жертвы являются своим убийцам… "Думаешь, Ларссону снятся его невесты?", — набирает Робби скользкими пальцами. "Не смеши меня. Я слишком давно в этой теме, чтобы верить в сказки. Кошмары — удел новичков, неокрепших умом и слабых духом, или тех, кто убивает от безысходности и по случайности. У тех же, кто делает это систематично и обдуманно, крепкий и безмятежный сон. Мертвецам до них не достучаться. Кстати, не хочешь ли ты сказать, что у тебя кошмары? Уже? Это всё впечатлительность — лишняя фича в базовой комплектации начинающего детектива. Избавься от неё, пока не поздно!" "Я не убийца", — пишет Робби зачем-то и не успевает стереть — под дурацкой фразой тут же расцветает зелёная галочка. "А я и не сомневаюсь. Но ты новичок, ввязавшийся в историю. У новичков частенько крыша подтекает, так что я не удивлена" Робби хотела бы спросить, как оно было у Сьюзен: как долго та наращивала панцирь, как скоро научилась отражать отравленные стрелы. "Как же от этого избавиться?", — пишет она вместо. "Либо ты это грамотно прорабатываешь, либо выходишь из игры. Но не вздумай пойти лёгким путём. Запомни: джин и прозак, вместе или отдельно — не вариант. Настоящий детектив должен быть уверен в своих мозгах, что невозможно, если мозги контролируются веществами. Или мозгоправами… Надеюсь, ты не ходишь по психологам?" "Нет", — Робби не врёт. Прежде она действительно работала с мозгоправшей, но последний сеанс случился за несколько месяцев до собеседования в башне Кингдом. — "А почему ты думаешь, что психологи не помогают?" "Не думаю, а знаю. В лучшем случае они бесполезны — просто слушают твоё нытьё за бабки, и таких, слава богу, абсолютное большинство. Но есть те, которым мало нытья. Они лезут тебе в голову своими грязными ручонками, чтобы переворошить там всё, заставить тебя думать так, как нужно им. И ты ничего не сможешь возразить — ты просто не заметишь подлога. Не заметишь, как через парочку сессий перестанешь быть собой и начнёшь превращаться в кого-то другого" "Сьюзен…" "Наконец-то! Аллилуйя! На посадку! Ну всё, милочка — ты как хочешь, а я домой. Лондон ждёт!" Зелёный кружок у блеклого фото Мартина Стюарта пропадает, знаменуя переключение смартфона в авиарежим. Робби отбрасывает свой телефон на кровать, запускает пальцы в мокрые после душа волосы, скрещивает ноги в болезненной ломке. Она помнит лицо своей психологини, помнит её голос, но не помнит имени. Не помнит даже, было ли так всегда, или имя забылось уже после того, как они с мозгоправшей расстались. Она привыкла это считать своим упущением и скрывать от Харди, как нечто постыдное — ну какая из неё шпионка, с дырявой-то памятью? Но, чёрт возьми, почему она никогда не задавалась вопросом, кто она такая, эта психологиня? Безусловная вера Харди. И в то, что ей, Роберте Шустер, нужен специалист, чтобы обрести себя… Да-да, именно так они в один голос и твердили. Харди рассказывал, что они вместе учились, а потом работали, и Робби думала, что работали они в полиции, но тогда почему сейчас, в разгар миссии, ни о ней, ни от неё ничего не слышно? Оказавшись один на один с белой страницей поисковика, Робби даже не знает, с чего начать. Подумав хорошенько, начинает с самого больного — с Харди. Герхард. Что она вообще о нём знает, кроме того, что он сам о себе рассказывал? Знает про жену, которая умерла от рака бог знает сколько лет назад. Знает, что живёт он в огромном старом особняке в десятке километров от городской границы, в качестве налога за неподъёмную недвижимость отдаёт добрую часть своей докторской зарплаты и не переезжает лишь из сентиментальных соображений. Поговаривают, дом достался ему от предков — некогда знатных лендлордов, в двадцатом веке окончательно разорившихся, и только фамильное имение осталось напоминанием о былом величии рода Земаннов. Харди — криминалист, светило в области судебно-медицинской экспертизы, в сообществе его все знают. Время от времени он выпускает статьи в "Ланцете" и ездит в Цюрих на свою любимую ежегодную конференцию, но куда чаще мелькает на новостных каналах. Ни одно значимое дело со смертельным исходом не обходится в столице без его профессионального участия. Он — затворник у всех на виду. Всегда ли так было? Робби заходит на сайт Института судебной экспертизы — хорошо ей знакомый, изученный вдоль и поперёк. Находит профиль Харди в разделе "Сотрудники". Там есть информация о его образовании: в графе значится тот же Институт, где он нынче и работает, и преподаёт. Профессиональная идиллия — выпорхнуть из альма-матер оперившимся птенцом, чтобы вернуться туда матёрым хищником, готовым опекать новые поколения щеглов. Но это второе его образование. А первое — столичный Медицинский Университет. Ссылка неактивна, но выйти на портал вуза через тот же поисковик не составляет труда. Гораздо больше усилий требуется, чтобы найти Харди среди выпускников — сайт не дорабатывали, наверное, лет сто, раз поиск по имени там до сих пор не предусмотрен. Приходится листать список вручную, то и дело щёлкая на очередную стрелочку. Палец уже еле гнётся, а стрелочки всё не заканчиваются… Наконец дойдя до нужного выпускного года, Робби мотает до нужной буквы. Та в самом низу, и вот какая неожиданность — в этом году сразу двое людей с такой фамилией закончили ординатуру по профилю "Онкология": Герхард и Анна-Луиза. По первой ссылке открывается профиль Харди со старой фоткой, которую Робби прежде не видела, и карьерным описанием, которого не видела тоже. Харди целых семь лет после окончания университета проработал в лаборатории "Oncologists Independent", изучающей альтернативные способы лечения неоперабельных форм рака, и большую часть этих лет совмещал исследовательскую работу с деятельностью судмедэксперта — сперва в качестве практиканта, позже — как обладателя именного кабинета. Щёлкая по второй ссылке, Робби внутренне скукоживается: она всегда избегала любой информации об этой женщине, подспудно стыдясь своей иррациональной ревности. С открывшейся страницы на неё смотрит круглолицая блондинка с аккуратными локонами и приподнятой чёлкой. На ней медицинская форма старомодного стандарта — такие уже лет двадцать не носят. И опыт работы — семь лет в "Oncologists Independent". А потом — пустота. Робби возвращается к фотографии и лишь сейчас замечает чёрный уголок внизу оцифрованного снимка — так отмечают фото тех, кого уже нет в живых. Суетно скопировав имя блондинки в поисковик, она не находит ничего, кроме ссылок на медвуз, чего просто не может быть, если только информацию о ней не подтёрли нарочно. Тогда Робби копирует фото, и поиск по картинке наводит её на страничку сообщества в Фейсбуке. Страница открыта и давно заброшена. Это сообщество лаборатории, которой, как выяснилось, самой давно нет. Промотав ленту совсем немного вниз, Робби находит информацию о безвременной кончине Анны-Луизы. "Прости, мы так и не смогли тебе помочь", — под постом остался комментарий от пользователя, чей профиль также уже давно удалён. Робби мотает ниже, натыкаясь в основном на публикации о работе лаборатории. О диагнозах, гипотезах, испытаниях, добровольцах. Глиобластома, лейкоз, хондросаркома — она не понимает в этом ничего, но те, кто вёл страничку, точно понимали. Они работали над созданием новых неинвазивных способов победить рак, жили этим и очень гордились собой. Их слова были полны энтузиазма, их лица излучали уверенность. Они не сомневались, что делают что-то правильное. Видимо, у того, кому поручили удалить страницу сообщества, рука не поднялась перечеркнуть эту память. Или же страницу оставили доступной нарочно — чтобы кто-то из будущего, как Робби сейчас, случайно набрёл на неё и узнал, что когда-то жили эти люди, и жило их дело. За изучением ленты проходят часы. Рассвет брезжит за открытым окном, врываясь в номер вместе с гомоном проснувшейся улицы, и к тому моменту Робби кажется, что она уже почти знакома с ней лично — с Анной-Луизой, женой Харди. Её история видится ей понятной, но незаконченной. Стала ли её смерть причиной закрытия лаборатории? Почему испытания не продолжились — ведь это было бы данью памяти основательнице, началом нового витка в работе единомышленников? Как мог Харди, столь трепетно хранящий память о супруге, оставить дело, которое они начинали вместе? Разве это в его характере? И разве одна смерть — причина перестать искать спасение от других смертей? Если бы кто-то рассказал Роберте эту историю именно такой, какой та нарисовалась ей по стародавним постам в Фейсбуке, она бы подумала, что ей чего-то недоговаривают. Робби забивает название лаборатории в поисковик и обнаруживает лишь пару неактивных ссылок на уже знакомые ей страницы сайта медвуза и той самой группы в Фейсбуке. Кто-то сделал и из "Oncologists Independent", и из самой Анны-Луизы призраков. Кто-то очень не хочет, чтобы о них помнили. Разве так поступают с любимыми? Засучив рукава махрового халата, Робби включается в поиск по кэшу. Та ещё лотерея, иногда выдающая сокровища, но чаще — кучи мусора и тонны разочарований. Ей повезло, что в эпоху, к которой относится предмет её поиска, интернет был куда более свободным и куда менее цензурированным. Вся информация, провисевшая в сети больше месяца, записывалась в анналы глобального цифрового пространства, со временем теряясь под всё новыми и новыми слоями информации, но не исчезая полностью — разве что заботу о забвении возьмёт на себя настоящий профи. Если бы за дело сокрытия данных взялся Чема, Робби точно бы ничего не нашла. Но работал не он — кэш воскрешает лабораторию, возвращая Роберту в начало нулевых. Тот, кто удалял из открытого доступа информацию об Анне-Луизе, деле её жизни и смерти, точно не был ни кодером, ни програмером. Робби никогда не была у Харди дома, но из (не)праздного любопытства однажды гуглила его адрес на карте. Поэтому, обнаружив в удалённых данных адрес бывшей лаборатории, моментально его узнала. Скользя уставшими до исступления глазами по блеклым страницам мёртвого сайта, она восстанавливает хронологию событий, имевших место во времена, когда она сама была ребёнком. Харди и Анна-Луиза основали лабораторию уже на последних курсах университета, а после выпуска сделали работу в ней своим основным занятием. На скудных фото, которые получилось выцепить из хранилища удалённых файлов, можно разглядеть не только внутреннее убранство кабинетов, но и окрестности — теперь Робби знает, как выглядит дом Харди. Точнее, как он выглядел тогда. Сайт лаборатории был сделан на стандартном конструкторе, со стандартным набором разделов, таких как "Контакты" и "Партнёры". Кроме парочки микроскопических частных фондов и столичного медвуза в списке партнёров значится лишь один крупный стейкхолдер. Робби никогда о нём не слышала, но ей и не надо — название говорит за себя: Weiss Healthcare Foundation, сокращённо — WHF. JQ спонсировали деятельность лаборатории! В нулевые не только Робби была ребёнком — и Николас, и Виктория тоже были детьми, а значит не могли иметь отношения к деятельности фонда. Но о том, чтобы Эдвард Вайс поддерживал медицинские исследования, даже подумать сложно — его интересы всегда распространялись на совершенно другие сферы. Тогда… Забив в обычный поиск название фонда, Робби узнаёт, что закрыт он был семнадцать лет назад, а до тех пор его деятельностью заведовала Урсула Вайс — ныне покойная жена Эдварда и мать Виктории и Николаса. Робби жадно листает галерею фото, пытаясь найти — что? доказательства? чего? Того, что Харди был связан с Вайсами задолго до появления возможности отправить Робби в их дом? И даже задолго до того, как они познакомились? Доказательств не случилось — не нашлось совместных фото ни Харди и Урсулы, ни Анны-Луизы и Урсулы. Зато нашлось много совместных фото Харди и Анны-Луизы — одних в лаборатории и за её пределами, в белых халатах и простой прогулочной одежде. Глядя на них Робби больше никогда не усомнится в том, что место, которое она в глубине души себе прочила, никогда ей не достанется — мертвеца с него не сдвинешь. Незаметно для себя она раздирает ногтями пару заусенцев, и теперь экран смартфона замызган некрасивыми кровавыми разводами. Продолжает листать фото, взращивая внутри ярость и обиду — на них, за то что они такие, и на себя — за то, что никогда не станет такой же. На одном из фото вместе с сотрудниками лаборатории Робби находит свою психологиню. Она почти было скипнула её, но взор зацепился за знакомые черты. Этой находке суждено было случиться. Та позирует вместе с Харди, Анной-Луизой и другими работниками лаборатории во время празднования какого-то очередного удачного эксперимента. У них в руках бумажные стаканчики, на лицах — счастливые улыбки. Тогда у неё вместо ультракороткой стрижки был модный скошенный боб, не было морщин на лбу, но Робби узнала её сразу — ту женщину, которая наставляла её на путь Роберты Нордик в полутёмном кабинете с почасовой оплатой за аренду. Харди не соврал: мозгоправша — его старая знакомая. Не просто старая — она знакомая из прошлого, из той самой его части, которую он так усердно пытается спрятать ото всех. Но кто она на самом деле? Какую роль играла в совместном проекте Земаннов и Вайсов, если лабораторию можно таковым считать? Робби возвращается на сайт медвуза: если эта женщина и Земанны действительно учились вместе, Робби найдёт её в списках выпускников того же года или где-то рядом. И методом перебора она находит. Оказывается, её имя — Грета Ниссен, по крайней мере, лет двадцать назад её звали именно так. Выпускница ординатуры по специальности "Клиническая психология" обладает неактивным профилем: в нём ни опыта работы, ни перечня регалий. Поисковик тоже не приносит ответа: это имя, как и это лицо, начисто вытерто из интернета — даже чище, чем данные об Анне-Луизе. Ещё одна тень в театре теней. Всем им, лжецам, предстоит выйти на свет божий или сгинуть навечно — Робби трепещет от ярости, не отдавая отчёта в её исконных причинах. Почти уже засыпая, она находит в мессенджере номер Лурдес. Шлёт скрин с фото психологини и её имя. Лурдес — профессиональная ищейка. А ещё — она не трепло. Вдруг поможет? Робби не может доверять ей на сто процентов, но даже если может на пятьдесят — уже неплохо. Этой ночью она убедилась, что терять ей нечего. У неё ничего больше нет — себя прошлую она добровольно погрузила в небытие, а в себе нынешней много ли осталось её самой? Так что к чёрту осторожность — истина на кону. "Пожалуйста, узнай что-нибудь об этой женщине. Если сможешь. Только никому ни слова — это важно. Сделай это для меня", — успевает набрать она, прежде чем откинуться на подушку и закрыть глаза.

***

На этот раз обошлось без кошмаров — накопившаяся усталость взяла своё, отправив Робби в непродолжительное, но здоровое забытье. Если бы ни ревущий на тумбочке телефон, она проспала бы до ужина, но не умолкающий виброскрежет заставляет её открыть глаза уже к обеду. Первые мысли — где она? почему не на работе? а что если босс звонит? — отходят на десятый план, стоит ей прочесть с экрана мобильника имя звонящей. Воспоминания беспокойной ночи нахлынывают вместе с жаждой и головной болью. — Лурдес? — Шустер, наконец-то! Знаешь, я не собиралась тебе звонить после вчерашнего — какого хрена, в общем-то, кто я тебе. Хотя, конечно, неудобно вышло, и ты так внезапно свалила… Но когда ты вышла на связь в полшестого утра, я не знала, что и думать. С одной стороны, я рада, что ты жива, и всё такое. С другой — в какое ещё дерьмо ты влипла, Шустер? Зачем тебе эта Ниссен? Что ты задумала? — Лурдес, ты точно никому не рассказала о моей просьбе? — Если ты о своих дружках-легавых, то можешь не беспокоиться. В очередной раз убеждаюсь, что с полицией дел лучше не иметь. В любом случае, в моём офисе их поганого духу больше не будет. А теперь ты мне скажи: какое отношение к тебе имеет Грета Ниссен, раз тебе так срочно понадобилась информация о ней? — Лурдес, я не могу тебе сказать… Я сама пока не знаю. Я обратилась к тебе, потому что больше не знала, к кому обратиться. — Поморщившись от запаха изо рта и от того, насколько вымученно звучат её слова, Робби нехотя свешивает с кровати босые ноги и нащупывает на полу одноразовые гостиничные тапочки. Хочется пить и писать — с чего бы начать? — Знаешь, Шустер, ты обратилась по адресу! — Лурдес слишком увлечена своим повествованием, чтобы отвлекаться по пустякам. — Конечно, пришлось поднапрячься, поднять кое-какие связи, но дело того стоило. Эта твоя Грета Ниссен — та ещё штучка. Выпускница столичного меда, после ординатуры открыла частную практику — поначалу её даже считали молодым дарованием страны. Пока она не связалась с какими-то сомнительными личностями — вроде учеников того японца. Имя Джунсуке Кагеяма тебе о чём-то говорит? — Нет… Конечно нет. — О, это тот ещё проходимец! Манипуляции с памятью, внедрение ложных воспоминаний, сомнительные практики, нелегальные эксперименты… Погугли на досуге. На тот момент он был уже мёртв, но дело его процветало. Так наша Грета вписалась в стан его последователей, обучалась в Азии, затем стала практиковать освоенные техники уже здесь. Сперва её деятельность привлекала повышенный интерес — в Европе заморская экзотика тогда высоко ценилась, но со временем ей удалось настолько себя дискредитировать, что… — Лурдес, я не понимаю, что значит дискредитировать? — Чтобы не упустить ни слова, ни минуты, Робби ставит звонок на громкую связь и начинает приводить себя в порядок. — Информации мало — над тем, чтобы придать её имя забвению, поработали профи. Ты же знаешь, как это делают в Китае, когда весь интернет подконтролен правительству… — Но у нас не Китай. — Это не значит, что их методы цифровой отмены нам недоступны. — Но ты же что-то нашла? — О, да — кое-что. Всё началоь с того, что один из её пациентов покончил с собой при весьма странных обстоятельствах. Его семья утверждала, что он был совершенно нормальным человеком, разве что слегка тревожным, но после того, как он начал работать с Ниссен, его личность претерпела кардинальные изменения… В тот раз дело замяли за недостаточностью доказательств. Но последовали новые случаи — например, одну беременную пришлось запереть в психушке после трёх месяцев работы с Ниссен, а одна старушка утверждала, что на сеансах с ней в половую связь вступали инопланетяне. В профессиональном сообществе поползли слухи, что под видом психотерапии Ниссен экспериментирует с психикой подопечных без их ведома, преследуя какие-то лишь ей одной ведомые цели, суть которых вряд ли лежит в рамках легального поля. Был созван комитет по этике, по результатам заседания которого её лишили практики. Какое-то время она пыталась работать нелегально, но чуть не загремев в тюрьму… Исчезла. Она просто исчезла, как и почти вся информация о ней. Это случилось лет пятнадцать назад. — Лурдес… Я даже не знаю, что сказать! — Стоит ли признаться португалке в том, что она больше года "работала над собой" под началом опальной психологини, которой, как выяснилось, официально даже не существует? — Ну, скажи хоть что-нибудь! Я ж знаю, что по пустяку ты бы ко мне не обратилась — мы с тобой такие себе подруги. А раз мы вообще обсуждаем это — выкладывай всё, как есть. — Как думаешь, что с ней стало? Где она сейчас? — Честно? Мой опыт подсказывает, что она сменила личность и работает себе спокойненько, особо не отсвечивая. По крайней мере, я не знаю ни одного опального дельца, которого изгнание и проблемы с законом заставили бы завязать со своей деятельностью. Так откуда ты её знаешь? И зачем ищешь? — Кажется, я ходила к ней на психотерапию… Долго ходила. — Произнести это оказалось не так уж и сложно. Гораздо сложнее будет осознать случившееся, когда все части пазла наконец сложатся в единую картину. — О. — За "О" следует длинная пауза, говорящая лучше любых слов. — О, Шустер, если так… То у меня для тебя плохие новости. — Знаю, — коротко отвечает Робби. — Спасибо за помощь. — Пока ещё не за что. Понятия не имею, как тебя затянуло во всё это дерьмо, но барахтаться в нём в одиночку я тебе не позволю. Ты всё-таки сестра Паулины. — Тогда забудь про Грету на время. У меня есть вопросы посерьёзнее. — Куда уж серьёзнее, если честно… — Скажи, тебе о чём-то говорит название "Oncologists Independent"? — тычет Робби пальцем в небо. А вдруг? — Хм… Нет. Что это? — А Weiss Healthcare Foundation? Ты когда-нибудь слышала об этом фонде? — Странный вопрос… Почему ты спрашиваешь? — То есть про фонд ты что-то знаешь? — Скажу, если перестанешь отвечать вопросами на вопросы! — Встретимся вечером? — Приезжай в редакцию, — отрезает Лурдес, не сбавляя тона. — Буду.

***

Робби продлевает номер через звонок на ресепшен. В запасе куча времени, и она даёт себе привилегию откиснуть полчасика в горячей ванне. Вода с хвойной солью разгоняют с подглазий синюшные отёки, успокаивает нервную дрожь в кончиках пальцев, пощипывая ободранные заусенцы. После ванны Робби укладывает волосы и красится тем, что нашла в затерявшейся на дне сумки косметичке, пока простиранное вручную бельё сушится на балконе. Ехать на пустой желудок она не готова, как и выходить из отеля в одежде позавчерашней свежести. В фирменном бутике местного бренда при лобби она приглядывает зауженные брюки, блузку с вычурным старомодным жабо и укороченный приталенный жакет. Комплект будто возвращает её в нулевые — в эпоху, когда такое носили все. Когда она училась в частной гимназии на юге, а Харди искал лекарство от рака. Осматривая себя в примерочной, Робби замечает приятную мешковатость на талии — там, где ставшая привычной в последнее время "элька" ещё вчера врезалась в живот, перетягивая его, как фермерскую колбасу. Однако продавщица отвергает любые подозрения в подлоге — их одежда, может, и отшивается в ближайшем подвале, но мерки у них точные, ни на дюйм не выпадающие из общепринятой линейки размеров. Пожав плечами, Робби просит срезать бирки прямо на себе и протягивает карту для оплаты. Наряд, отслуживший ей верой и правдой целый бал и целую жизнь после, без сожаления отправляется в урну. По пути к ресторану Робби проходит мимо гостиничного салона красоты, через открытые двери которого доносится успокаивающий гул фена и тёплый аромат средств для укладки. Завернуть туда не позволил лишь желудок, вовремя напомнивший о себе настырным урчанием, но Робби успевает отметить, как сильно её туда потянуло. Она обязательно заглянет в салон (когда-нибудь) при ближайшей возможности. На завтрак, включённый в стоимость, она давным-давно опоздала, но ещё застаёт обед. Большая часть гостей уже разошлась, холл пестрит свободными столами и снующими между ними работниками, собирающими в свои тележки грязную посуду. Оплатив обед у хостес, Робби выбирает столик у окна и сперва просто сидит, изучая клочок города через чистое стекло. Чуть позже компанию ей составят сырный суп и тарелка морепродуктов. Свою постройневшую талию и ладно сидящие на ней новые брюки она решает отметить ассорти из тигровых креветок, крабов и мидий, завершив пиршество сибасом гриль. Отличный сервис для четырёх звёзд, — думает она, вставая из-за стола. По пути в номер её настигает звонок босса — тот напоминает о пресс-релизах и ещё парочке незначительных поручений; голосу его не скрыть тревогу. Он прямо не говорит, что случилось, но из контекста Робби догадывается: он не доволен своей дочерью и намерен сделать так, чтобы она наконец поняла суть его недовольства.

***

Отчего-то, выйдя из такси у редакции "City-Press", Робби чувствует себя почти дома. Она была здесь всего дважды, но это место между мусоросжигательным комплексом и кварталом окраинных гетто кажется ей надёжным и безопасным. Стайка подростков замечает её со своих насиженных жёрдочек. Нет, они не машут ей приветственно, но их вожак — самый длинный пацан с неизменной бутылкой пива, вроде бы, кивнул, завидев её. Конечно, издалека могло и показаться. Толкнув дверь, Робби с удивлением находит ту закрытой. Тянется за телефоном, но дверь уже отворяется перед ней с тяжёлым, промышленным гулом — на пороге стоит Лурдес. — Заходи. — Ты чего закрываешься? — На случай, если они вернутся. Я и так вчера их еле выпроводила! Ты не думай, ничего личного — вроде и сработали неплохо, хоть и без большого проку, но не мои это люди, не мои. Я приняла вашу компашку за то, чем она не является. Понимаешь, о чём я? Думала, что попала в круг единомышленников. Ошибка первого суждения, досадный промах. Теперь всё общение к минимуму. — А Чема? — А что с ним? — переспрашивает Лурдес с таким невинным видом, будто и правда не поняла вопроса. — Ничего. Наверное. Он звонил. Они все мне звонили. — И впрямь ведь звонили — ещё вечером, когда она зависала в баре, но к ночи уже перестали. Не очень-то настойчиво для "команды единомышленников". Лурдес корит себя за ошибку первого суждения, тогда как сама Роберта годами не замечала своей ошибки. Обидно, стыдно и обсуждать это совсем не хочется. — Я узнала кое-что про Weiss Healthcare Foundation. — Вау, оперативно! Может, взять тебя внештатным сотрудником? В тебе дремлют таланты журналиста — наверное, это генетическое. По пути в редакцию Робби всё вертела в голове название фонда, пока самая очевидная мысль не осенила её: почему бы не пробить его по системе JQ-Insight? Ведь это рабочая платформа в ходу у всех подразделений корпорации, и если информацию не чистят в ней так же, как в открытых источниках, а её уровня доступа хватит для поиска… Название фонда выпало ей вместе с банковскими документами о переводе денежных средств в виде спонсорской поддержки на счета лаборатории Земаннов (про себя Робби условилась называть её именно так) и уведомлениями налоговых служб о данной практике. Что ж, корпорация использовала один из своих фондов в качестве законного повода скостить налог — частое явление. WHF работал с лабораторией много лет, в ответ на поддержку лаборатория раз в квартал направляла спонсору детальный отчёт о результатах своей деятельности. Содержание самих отчётов в системе обнаружить не удалось. Чтобы найти хоть какую-то информацию о возможных причинах прекращения сотрудничества, Робби просмотрела даты обмена документами и отметила, что закрытие программы поддержки поиска лечения неоперабельных форм рака совпадает с открытием очередного детища Вайсов — программы "Умный дом", до сих пор занимающей лидирующую позицию в работе корпорации. В двух словах поделившись с Лурдес результатами своих изысканий, Роберта рассчитывает на ответный жест. Ей нужны ответы, ей нужны решения. Её жизнь зашла в тупик, из которого по хлебным крошкам не выбраться — путь придётся прогрызать, и делать это будет проще, имея хоть какие-то ориентиры. — WHF — детище Урсулы Вайс. Она стояла у истоков JQ, поддерживая все начинания мужа, но когда небольшая компания электроники стала метить в лидеры рынка, Урсула отошла от бизнеса и заняла себя побочными активностями. На её счету несколько успешных благотворительных акций — она обычно бралась за проекты, в которых видела возможность дойти до конца в обозримом будущем. Её интересовал результат и возможность набрать на нём репутационных кредитов. Когда-то её имя гремело в масс-медиа, а некоторые детали её деятельности я узнала уже от Полли. Подобравшись слишком близко к этой семейке, она нахваталась их сказок и пыталась напичкать ими и меня. — Значит, ты не веришь в благие намерения Урсулы? — Сейчас сложно сказать, — Лурдес жмёт могучими плечами и указывает на лестницу. — Хочешь кофе? Кивнув, Робби с готовностью следует за хозяйкой. Офис снова пуст, хотя оборудованного рабочего пространства хватит, чтоб разместить с дюжину сотрудников. — Лурдес, у тебя в редакции вообще кто-то, кроме тебя, работает? — Понимаю твой скепсис. Но он лишь в очередной раз демонстрирует, насколько ты далека от понимания нашей работы. Я сотрудничаю в основном с фрилансерами — не потому, что не могу себе позволить платить регулярные зарплаты, нет. Просто репортёры, которые мне интересны, меньше всего на свете хотят светиться в моей компании. Люди работают в полях, на местах происшествий, или в своих домах по всему миру — по сети мы всегда на связи. Выпускаемся мы тоже в сети — наши читатели обитают там же. Сайт держим скорее для ранжирования в поисковиках — все материалы можно найти в нашем ТГ-канале. Современной редакции офис как таковой не нужен. Коробка из бетона и стекла — лишь вопрос престижа. Показуха. Робби понимает, о чём речь. Такой показухи она насмотрелась, когда навещала редакторов именитых изданий накануне бала. — И всё же у тебя есть свой офис. Целое здание. — Оно досталось мне за тысячу евро. Бывшее складское помещение после постройки мусоросжигательного завода должно было пойти под снос. Я обнаружила его на муниципальных торгах — мэрия выставила его туда в надежде, что кто-то возьмёт на себя заботу об этой коробке, и тратить деньги городского бюджета на снос с вывозом мусора им не придётся. Кроме меня желающих не нашлось. Так у моей редакции появился дом, а у меня — постоянное место работы. — А техника? Компьютеры, столы… — Подарок спонсора. У нас есть могущественные покровители. Конечно, не такие могущественные, как у тебя, — она привычно гоготнула. — Не всем богачам этого мира плевать на его судьбу. Когда один из поклонников моих расследований перевёл свой колл-центр на удалёнку, вся техника перешла мне. Плохо, что ли? Пусть будет. Без всего этого здесь было бы слишком пусто. Кухонный уголок, отделённый от офисного пространства второго этажа гипсокартонной перегородкой, мал и уютен. Здесь светло — большие окна выходят прямо на завод, над которым именно сейчас застыло в предзакатном великолепии жёлтое августовское солнце. Город доживает последние дни лета. Расположившись в пластиковом кресле с бумажным стаканчиком в руке, Робби возвращает разговор в изначальное русло: — Ты сказала, что на счету у Урсулы Вайс были успешные проекты? — Да, были. Например, она проспонсировала поездку команды умственных инвалидов на чемпионат по баскетболу на Тенерифе. А также точечно сопровождала лечение нескольких детей с редкими диагнозами, добившись за несколько лет их полного выздоровления. Умный ход с точки зрения пиара, не находишь? Вместо того, чтобы годами тянуть деньги из компании не пойми на что, она выбирала цели, которые удобно продемонстрировать в качестве результата, за что и снискала славу "капиталистки с человеческим лицом", — Лурдес хмыкает. — Продемонстрировать одного здорового ребёнка, который ещё вчера был больным, куда проще, чем просто рассказывать о том, как, например, корпорация помогает рыть колодцы с питьевой водой где-нибудь в Катманду, не так ли? Уж точно дешевле. И кому какое дело, что элементарный доступ к воде спасает жизни тысячам! — Лурдес, — Робби собирается с мыслями прежде чем перейти к основной фазе диалога. — Меня интересует конкретный проект. Лаборатория "Oncologists Independent". Ты уверена, что никогда о нём не слышала? — Название мне незнакомо, но когда ты упомянула его, я перебрала кое-какие материалы… А не тот ли этот проект, что стал лебединой песней в благотворительной карьере мадам Урсулы? — Верно, — кивает Робби, с облегчением принимая подтверждение своих догадок. — Они занимались поиском лекарства от рака… — О, да. Амбициозный провал, стоивший Урсуле её фонда. Я не знаю деталей, не знаю, кто им руководил, но с этим проектом она просчиталась — время шло, а результата всё не было. Деньги уходили без намёка на дивиденды. И кому только в голову пришло искать лекарство от рака, это же непрактично! Наверное, так посчитал муженёк Урсулы, когда наконец прикрыл эту лавочку. — И тут же запустил программу "Умный дом". — Робби рада, что Лурдес не в курсе связи Харди с проектом. Зайди речь об этом, её чувствам не избежать разоблачения. — О, да! Детище, которым они все живут. Программа, из-за которой Полли нет с нами. — Постой, так Полли занималась… именно этим? — Именно. Да ты хоть знаешь, что это? — спрашивает Лурдес с некоторым снисхождением в голосе. — Я работаю на Вайсов, живу в доме Вайсов и имею доступ к их рабочей платформе, если ты забыла! — щеголяет Робби, уязвлённая вопросом. — "Умный дом" — это постоянно обновляющаяся линейка электроники новейшего поколения для жилого пространства и домашнего офиса. То, благодаря чему JQ уже много лет удерживают лидерство на рынке. — О… — многозначительно тянет Лурдес. — А ты, я вижу, совсем не понимаешь, о чём речь. Тогда готовься открыть для себя что-то новое. Прежде всего, "Умный дом" — это безотказный маркетинговый механизм: на смену вчерашним разработками приходят сегодняшние, с которыми вчерашние уже не могут коррелировать, и человеку приходится бесконечно обновлять их, погрязая в вечной потребительской гонке. Ты же ещё застала старые добрые видеомагнитофоны, которые работали без перебоя по двадцать лет, а потом, после маленького ремонта, работали ещё двадцать? Забудь. Техника JQ — это машина по выкачиванию денег. Машина, которую невозможно остановить. Купив однажды смартфон и синхронизировав с ним свою "умную" домашнюю технику, человек думает, что просто получает возможность запускать стирку дистанционно и следить за всем происходящим в доме из любой точки мира, а на самом деле — он уже на игле. Каждая микросхема на стиральной машинке уникальна — прервав работу однажды, её нельзя использовать вновь. Производитель утверждает, что этот механизм — лучшая защита от кражи, ведь красть технику теперь стало бессмысленно. Бред. Всё это бред. Вместо сломавшейся машинки приходится покупать новую, а вслед за ней — менять всю технику в доме, так как из-за сраной машинки нарушен механизм синхронизации и теперь уже вся остальная техника становится бесполезной грудой металла. Срок жизни всего этого барахла запрограммирован заранее — систему не обмануть. Система создана, чтобы порабощать — финансово и не только. — Я живу в таком вот "умном доме", Лурдес. Особняк Вайсов позиционируется в медиа как первый удачный опыт по внедрению всех этих технологий. И пока всё, что ты говоришь, больше смахивает на теорию заговоров с канала Такера Карлсона… — Что-то я сомневаюсь, что Вайсы опробуют свои технологии на себе, — отвечает Лурдес, пропустив колкое возражение мимо ушей. — Жизнь и пиар — разные штуки. Но на всякий случай будь осторожна — эти стиральные машинки не только стирать и ломаться умеют! — То есть? — Вся техника JQ нашпигована шпионящими устройствами — причём, от потребителя их наличие даже никто не скрывает. Люди идут в эту западню добровольно — одурманенные рекламой и баснями о пользе технологий. Камера для распознания сетчатки нужна, чтобы запустить работу робота-пылесоса без доступа к смартфону? Как бы ни так — камера следит за всем, что происходит вокруг. Звуковой передатчик для распознания голосовых команд? На самом деле, микрофон записывает. Даже приборы, которые не подслушивают и не подглядывают, работают на общее дело. Они запоминают алгоритмы действий своих хозяев — в какое время те смотрят кино на стриминге и каким фильмам отдают предпочтение, когда и из чего варят супы. Не забудь про синхронизацию — благодаря постоянному выходу в интернет, все эти данные в режиме реального времени аккумулируются на мастер-девайсе и передаются в центр сбора. Тебе же выскакивало предупреждение на экране, когда ты впервые после покупки включила свой мобильник? То, в котором они просят тебя поставить галочку, чтобы позволить им собирать твои данные для "улучшения параметров безопасности"? Новость номер раз — параметры они действительно улучшают, только не для настроек защиты, а для настроек контроля. Новость номер два — от того, нажмешь ты на галочку или нет, ничего не изменится. — Хорошо, Лурдес, если я приму твои доводы за чистую монету, что ты мне предложишь? Следуя этой теории, мы все уже давно живём в цифровом концлагере, и единственный шанс на спасение — это эмиграция на Южный полюс? — Не всё так страшно. Пока ещё нет — иначе меня бы здесь не было, а десятки независимых репортёров не работали бы под моим началом ради общего дела. Даже сегодня мобильник последней модели от JQ можно перепрошить — если есть знакомые спецы, способные закачать в железо нормальную операционку вместо всего этого искуственноинтеллектуального дерьма. Представь себе, в мире действуют несколько инди-компаний, производящих альтернативную анти-глобал начинку — правда, в обычном магазине её не купишь. На худой конец, в ходу остаются старые кнопочные Nokia без выхода в интернет — ты не в курсе, сколько сейчас они стоят на eBay? Поинтересуйся. И сделай выводы. — Но если миссия Полли была связана с "Умным домом" от JQ, что конкретно она искала? — Доказательства разработок систем полного контроля над личностью. — Ты шутишь! — восклицает Робби, подавившись глотком остывшего кофе. — Я что — похожа на клоунессу? Шутишь, похоже ты, раз живёшь в их логове и до сих пор не просекла всю суть этого семейства. Помнишь, пару лет назад в сети завирусилось видео, где мужик при пожаре не смог разблокировать двери своего "умного дома", пока его семья горела внутри? А тот видос, где холодильник разговаривает с кошкой, когда хозяев нет дома — все думают, это фейк, но мы-то знаем… — Но это же не была техника JQ. Дело с мужиком, кажется, имело место в Британии, а говорящий холодильник… Господи, Лурдес, я тебя умоляю! — Такие разработки ведутся во многих странах. Да — именно странах. За корпорациями всегда стоят правительства. Слияние политического и рыночного капитала приводит к установлению крайней реакционной стадии капитализма. Напомнить, как она называется? То-то же. Борьба за первенство в этих разработках идёт нешуточная. Благодаря ВТО барахло разных корпораций импортируется по всему миру, и запереть своё стадо наедине с барахлом своего прирученного корпората — заветная мечта любого буржуазного правительства. Кто сможет контролировать людей — тот сможет контролировать будущее. В будущем не будет нефти, газа, древесины… Планета истощена. В будущем вместо недр доить будут нас. Люди — новая нефть! Первый шаг уже сделан — после локдаунов половина работников так и остались на дистанционке, не говоря уже о студентах. Еду и прочие хотелки доставит курьер, все развлечения доступны в сети. Народ приучают сидеть по своим углам, а для большего удобства, — своего удобства! — пропихивают идею "умного дома". Дай им десять лет — и ты не узнаешь этот мир! — VivaSonic — одна из таких корпораций? — Внезапно вспомнив доки, Робби меняет скепсис на умеренную заинтересованность. — О, да. Они никогда не были в лидерах, плелись где-то в конце второй десятки рейтинга продаж, специализируясь в основном на видеоприставках со встроенным AI, пока совсем недавно вдруг не вышли на рынок со своей новой разработкой — синхронизированной системой домашнего бытового обслуживания. — Стиралки, посудомойки, чайники… — Вот именно. Всё то, чем изначально славились JQ, только с улучшенным пользовательским интерфейсом. Пока народ скупал новомодную хрень, конкуренты VivaSonic задавались вопросом, как этот скачок в принципе оказался возможен. Основных версий было две — незаконные исследования, в том числе — с участием людей без их согласия, и промышленный шпионаж. Этот узконишевый скандал стал толчком, заставившим нас с Паулиной обратить плотное внимание на деятельность JQ. Мы не сомневались, что технологии были украдены именно у них, и если разработаны они были при помощи тех самых опытов, то проводились они так же под протекторатом JQ. Но почему же они сами не запустили свою очередную разработку на рынок, позволив воришкам опередить их? Поведение, не свойственное гигантам, не находишь? Мы думаем, что эта линейка просто не была конечной целью проекта. Скорее всего, их глобальный план простирается намного дальше, и "умные" пылесосы — лишь малая часть из них. Вайсы планируют к выпуску универсальный организм, способный управлять человеком, пока человек думает, что управляет им. И у Паулины были доказательства, что работа над таким проектом ведётся в JQ. — Доказательства? Теперь они у тебя? — Нет, она не успела их мне передать. Собиралась, но не успела. Теперь понимаешь, насколько всё серьёзно? — Лурдес, — задумчиво тянет Робби привычно-экзотичное имя собеседницы. — Если хоть половина из всего этого правда, то, извини за нескоромный вопрос… Почему ты ещё жива? — Ты хочешь знать, почему я не отправилась вслед за Полли? Всё просто: я никто для них — у меня на руках ничего нет. И они это знают. Если б было и если б они знали об этом… О, я бы тут уже не сидела. Но мы ещё повоюем, Шустер. Лично я не собираюсь на тот свет, пока не заткну молодому Вайсу один из его сверхумных утюгов прямо в жопу! Раззадоренная мыслями о великих свершениях будущего, Лурдес наливает воды и отходит к окну. Солнце висит над турбинами теперь совсем низко, но жара, кажется, и не думает спадать. О надвигающейся осени напоминают лишь коротеющие дни. — Почему, как ты думаешь, JQ свернули благотворительность? — Спохватившись, Робби возвращается к тому, зачем пришла. — Неужели для нового проекта им не хватало денег? — Деньги? Сегодня это даже не бумага! Циферки на экране, ничто. Благотворительность не приносила им нужной людской лояльности. Технологии, в отличие от узкопрофильного лечения, можно продать всем. А кому интересна онкология, кроме самих онкобольных и их близких? Тем более узкопрофильная онкология? Согласись, у фенов и мобилок куда больше потенциальных потребителей, а завернуть эту конфету можно не хуже благотворительной. Технологии продаются и технологии продают. Это тебе не… Звонок телефона прерывает Лурдес на полуслове. Мельком взглянув на экран, она хмурит брови. — Не ответишь? — Кому? Этому испанишке? Задолбал звонить! Надо его заблокировать к чёрту… Хотя… Эй, ты! — она нажимает на кнопку принятия вызова одновременно с громогласным приветствием, интонационно и тембрально больше похожим на проклятие. — Она здесь. Шустер здесь. Просит передать тебе, что ты мудак и чтоб ты шёл на хрен вместе со своими скользкими дружками. Я, кстати, присоединяюсь к пожеланиям. Чао! — Сбросив вызов, Лурдес торжествующе скалится: — Ну, я всё правильно сказала? — Правильно, — кивает Робби. Ей очень хочется, чтобы пожелания в неизменном виде были переданы доктору Земанну. Её отношение к нему не изменилось, или она пока не чувствует этого. Изменилось её отношение к себе. Вместо беспомощных исканий ныне в ней кипит праведная злоба, вместо бесплотных надежд — желание припереть к стенке и задавать вопросы. Её использовали — она всё ещё не до конца понимает как именно и зачем, но понять это — лишь дело времени. Покинув офис, она шагает по наитию, углубляясь в жилые кварталы, где находит себе одинокую лавочку — относительно чистую, без луж блевотины и пустых банок, и остаётся подумать в одиночестве. Здесь она в безопасности — стайка молодёжи, заприметив её, снова не подаёт виду. Можно ли расценивать их показной игнор как незримый протекторат? Роберте кажется, да. Турбины завода сегодня спят, и воздух над кварталом почти чист. Близятся сумерки. Робби не интересовалась прежде личностью Урсулы Вайс — та погибла несколько лет назад и не могла быть причастной к (исчезновению) смерти Полли, что автоматически выводило её из поля её интересов. Но разговор с Лурдес наряду с раздобытой накануне информацией пробудили в ней интерес к личности этой женщины. Она стояла у истоков компании вместе с мужем, пока растущий груз ответственности не заставил её сменить личные приоритеты. Возможно, именно это сподвигло её в своё время обратить внимание на смелую семейную инициативу Земаннов. Тогда ещё студенты, они вместе взялись за амбициозный проект, в основе которого лежала болезнь Анны-Луизы. Они привлекли Урсулу сперва личностно, потом уже финансово. Она видела успех их начинания своим личным успехом, которого не случилось. Стало ли это для неё такой же трагедией, как для них? И что первично — смерть Анны-Луизы или закрытие фонда? Связаны ли эти события между собой? И какова в них роль Харди? Она — лишняя в этой цепочке. Робби — лишняя. Случайный человек, ставший удобным для всех. Человек, оборвавший связи, обрубивший корни и потерявший свой путь — лакомый кусочек для кукловодов. Да, Робби попалась, но она — не кукла. Само осознание себя как не-куклы отсекает дальнейшую возможность манипулировать ею. Они хотели схватить Зондера? Если он причастен к смерти Полли, она схватит его сама. Они хотели вывести на чистую воду семейку Вайсов и их грязные делишки? Если они причастны к смерти Полли, она сделает это сама. Ей больше не нужны кураторы, не нужны посредники. У неё есть сестра, которая пожертвовала жизнью ради миссии. Родная кровь, связь с которой Робби никогда не ценила, никогда даже не чувствовала, но не сейчас… Полли остаётся её частью. Полли взывает к ней из ночных кошмаров. Робби закончит её миссию, закончит свою и растворится во мгле. Если она когда-нибудь встретится с сестрой — в аду или в раю, она всё ей расскажет, признается в своих ошибках и выбьет из неё признания в её. Но пока она здесь, на земле, исправлять их общие ошибки ей придётся в одиночку. А сейчас нужно возвращаться. Нужно быть там, где всё случилось. Звонок Аббасу, — без неудобного чувства несвоевременности, — просьба приехать в центр. Туда Робби доберётся на такси, за которое заплатит наличкой — заметать следы, как лиса хвостом, ей уже не привыкать.

***

Ауди ожидает её в условленном месте. Дыхнув на ладонь, Робби морщится: следы вчерашней одинокой попойки до сих пор дают о себе знать. Закидывает в рот сразу две подушечки и залезает на переднее сидение. — Где гуляла, пигалица? — приветствует её араб. — Где гуляла, туда таких, как ты, не пускают. — В синагогу, что ли? — громко хрюкнув, он заводит мотор. — Не в курсе, когда вернётся господин Эдвард? — как бы невзначай интересуется она. — Вроде завтра должен. Хотя после концерта, который устроили его детки, в самую пору взять отпуск и махнуть на Карибы. — О, так ты уже в курсе всех подробностей? — Ещё бы: подружка Линда наверняка растрепала. Вот бы поймать его на этом! — Да нет, просто мои догадки, — пытается он съехать с темы. Но Робби не даёт ему этого сделать: — И часто у них такое? Я работаю у Вайсов уже два месяца, но настоящий скандал застала впервые. — Дела семейные. Тебе-то что? Когда речь заходит о госпоже Урсуле, господин Николас всегда слегка несдержан. Но это только их проблемы — не советую тебе лезть. — Ты знал её? Госпожу Урсулу? Какая она была? — не отступает Робби. — Я застал её, но напрямую редко имел с ней дело. Она знала толк в машинах и водила сама. Даже без охраны, прикинь? Все считали её немного сумасшедшей. С господином Николасом они были близки. — Похоже, что он даже готов родных обвинить в гибели матери… — За рулём в той поездке была именно она, и винить в происшедшем некого — из-за того, что госпожа Урсула не справилась с управлением, пострадала вся семья. Но мать умирала на его глазах, пока спасатели пилили каркас Бьюика — а такое, знаешь ли, не забывается. Господина Николаса можно понять. — Маменькин сыночек и папенькина дочка — всё по Фрейду! — По Фрейду твой перегар, Нордик. Радуйся, что господин Эдвард в отъезде. Но молись на моё хорошее настроение, а то… Сама знаешь. И ещё: господин Николас — не маменькин сыночек. Просто он поддерживал её курс, если можно так сказать — верил в высокую миссию семейного бизнеса и всё такое. Но корпорация сама себя не унаследует — богатые тоже жертвуют мечтами. — Выдав нехарактерную для себя высокопарную тираду, Аббас тяжело вздыхает. — Он сейчас дома? — Дома или нет — тебе какое дело? Слишком ты болтлива сегодня, — многозначительно отвечает он и суёт в рот сигарету, знаменуя окончание беседы. Миновав резные ворота, Робби словно пересекает границу между мирами. Заградительную черту, отделяющую территорию Вайсов от других территорий, она чувствует нутром, оранжевые буйки, еле видные в тёмной ночной траве, отмечают очередное захлопывание мышеловки. За время отсутствия Виктории дымный уд из холла выветрился, и воздух внутри будто бы даже пахнет ночной свежестью — наверное, кто-то из слуг-невидимок забыл закрыть окно. Стеклянный купол потолка подсвечен жёлтой луной, полной на три четверти. Вокруг луны снуют мелкие облака — то ли остатки минувшей грозы, то ли предвестники новой. Зайдя в комнату, Робби готова расплакаться. После двух ночей в двух разных отелях, всё здесь кажется таким маленьким и несуразным, словно кукольным. Сегодня впервые она осознаёт себя переросшей эту конуру. Наспех переодевшись в домашнее, она усаживается на кровать, локти уперев в колени, а щёки погрузив в ладони. Она должна больше узнать о Weiss Healthcare Foundation и его связи с лабораторией Земаннов. И поскорее — пока Харди не объявился и не заболтал её снова. Он умный, куда умнее неё, он найдёт объяснение случившемуся — а она поверит. Всегда же верила? Она уже изучила открытые данные, удалённые данные, скудные служебные сведения с корпоративной платформы, переговорила с Лурдес и составила для себя относительно стройную картину. Но она до сих пор не знает, как сопоставлены между собой три события: закрытие фонда, закрытие лаборатории и смерть Анны-Луизы. Что из этого случилось первым и послужило причиной остальным? Или же все три события свершились независимо друг от друга и стали чередой фатальных совпадений? Идея рождается спонтанно, шокируя и обнадёживая. Робби вскакивает с кровати и тут же идёт её осуществлять — если долго думать, решимость уступит место сомнениям. То, что она задумала, столь же безумно, сколь и закономерно. Если зайти на платформу Insight, используя учётную запись господина Президента, можно получить всю финансовую информацию о деятельности JQ и подотчётных ей организаций, включая фонд. Робби даже не уверена, что сумеет включить компьютер — он закодирован, к тому же, адаптирован под слабовидящих. И пароля от учётной записи она не знает — но что если вход на платформу сохранён автоматически? Она почти уверена, что камера на компьютере не активна — в самом деле, не станет же Эдвард Вайс через службу внутренней безопасности следить за самим собой! А если её поймают — она что-нибудь придумает. Босс поручил ей оценить пресс-релизы партнёров — отчёты о минувшем бале. Скажет, что случайно стёрла контакты партнёров, а беспокоить начальника в ночи не решилась. Да кто, в конце концов, её поймает! В распоряжении жителей дома весь первый этаж. Второй же отдан ей — как одинокая крыса, она обитает во тьме ночных коридоров, и дела до неё никому нет. Набрав код доступа на двери рабочего кабинета, она дожидается приветственного писка, прикрывает за собой дверь и следует к столу босса. Включить компьютер не получается — на нажатие кнопки машина реагирует немым миганием панели. А ведь Алекс ожидал, что она проникнет в содержимое хозяйского компа при первой же возможности. Но Харди убедил её оставить эту идею: безопасность превыше всего. Тогда он даже не догадывался, что от содержимого этой машины зависит безопасность его собственная. Интересно, а друзья из Комиссариата в курсе его связей с Урсулой Вайс? Сами-то они задавались вопросом его личной мотивации в этом деле? Или это только Робби им никогда не задавалась, а ребята давно работают сообща? Команда как она есть, но вот Роберте в ней отведено вовсе не то место, которое ей мнилось. Но теперь всё будет по-другому. Теперь игра пойдёт по её правилам. В очередной раз тыкнув в кнопку включения и получив от машины отказ, Робби лезет под стол, чтобы проверить подключение к сети. — Честно говоря, я надеялся поймать тебя куда раньше. Но ты оказалась не так проста! Кстати, комп включается по отпечатку пальца. Отцовского пальца. Она даже не сразу узнала этот голос — только подпрыгнула от неожиданности, стукнувшись о крышку стола. Осознание приходит вместе с болью: Николас Вайс. Это конец. — И разве отец не велел тебе всегда блокировать дверь, когда находишься внутри? Я не знаю код, но ты-то его знаешь? Беспечность тебя погубила, Роберта Нордик — или как там тебя зовут? — Я… Я пришла за материалами по пресс-релизам, — ни жива ни мертва от страха, Робби выдаёт заготовленную версию. Попытка так себе. — Телефон. — Нико её даже не слушает. — Э, что? — выбравшись из-под стола, она замирает, утонув обутыми в домашние тапки ногами в несчастной альпака. Сканирует сквозь тьму фигуру младшего Вайса — тот стоит в проёме, подперев плечом дверной косяк. Он не выпустит её отсюда — живой, так точно. И никто ей не поможет. — Давай сюда телефон. Проверим, сколько всего ты уже успела слить своим кураторам. — Я не… Я не понимаю, о чём вы говорите! — Ой, брось! Я с первого дня знал, что ты — засланка. Этого стоило ожидать. Не каждый в этой стране способен сломать систему так, чтобы поставить человека вроде тебя на место личного ассистента президента целой корпорации. Такие ресурсы есть только у полиции. А теперь отдавай телефон. Только разблокируй сначала — мне очень не хочется силой принуждать тебя сделать это. Только руки марать. — Вы что-то напутали, — цедит Робби. — Я не понимаю, что происходит. Позвольте пройти. — Делает она шаг вперёд. — Я буду кричать. Я… Я заявлю о домогательствах! — Выкладывает она последний козырь, который в её случае не работал вообще никогда. — Рассмешила. Я никого не домогаюсь — мне все сами дают. Это любой дурак знает. На роль домогательницы здесь подходишь только ты. Не понимаешь? Мы одни в доме. Ты попалась с поличным в попытке залезть в отцовский комп. Мне осталось лишь найти твои переписки и вызвать отца сюда. — Отойди! — Робби рычит, бросаясь напролом. Сама не знает, что хочет — протаранить Николаса или пройти сквозь него, — но так или иначе ей удаётся отпихнуть его от двери и выбраться в коридор. Вайс, похоже, не ожидал от неё такой прыти — да она и сама не ожидала. Минута замешательства стоит Николасу потери преимущества — пока до него доходит, что произошло, Робби успевает добежать до конца коридора и заскочить в лифт. Оказавшись внизу, она несётся к выходу. Не думает о ловушках и препятствиях — ей бы выбраться из стеклянной коробки, а дальше… — Ты не уйдёшь! — Лифт приезжает снова, привозя преследователя. — Ты же знаешь это. К чему сопротивляться? — Аббас! Аббас! — кричит Робби, ни на что не надеясь. Уж кто-кто, а араб точно ей не поможет, скорее составит компанию хозяину в его охоте. — Аббас уехал за Хуанитой. Мы одни. Входная дверь заблокирована. Даже если ты попытаешься её разбить, всё, чего ты добьёшься — это прибытия охраны. Вдоволь наметавшись по холлу, Робби бежит на кухню. Пусть оттуда тоже нет выхода, но зато там есть ножи. Прежде она и не догадывалась, что способна помыслить о таком, а теперь перебирает в уме варианты вооружённого сопротивления. Она не сдастся этому проходимцу. Только не ему! И только не сейчас, когда она начала хоть что-то о себе понимать! Обеденный стол в центре кухни с горкой завален помидорами. Их так много, некоторые уже успели попадать и рассыпаться по всему полу. Зачем здесь эти чёртовы помидоры? Поскользнувшись на одном из них, Робби хватается за край стола, с опаской поглядывая на вход. Появление Николаса — дело считанных секунд. — Я знал, что Зондер пришлёт кого-то следить за нами. Почему бы не избавиться от политического конкурента, а заодно не прибрать к рукам его бизнес? Особенно если метишь в правительство. Он всё сделал правильно, кроме одного — не учёл в игре меня. Я много сил положил, чтобы заставить их с отцом меня недооценивать! Если бы я сразу высказал отцу свои предположения, он бы поднял меня на смех. Посмотрим, что он скажет сейчас, когда я сдам ему шпионку с потрохами. Шпионку, которую он сам, будучи гордецом с непомерными амбициями, пригрел у себя под боком! — Зондер? Ты сказал Зондер? — Робби не верит своим ушам. — Он самый, твой куратор. Гони телефон — не тяни время! Бросившись к загруженной мойке, Робби выхватывает из горы грязной посуды самый крупный нож. Влажная рукоять дрожит в ладони, электрические лампы играют на засаленном лезвии тусклыми разводами. Кто включил свет? — Dios mío, зачем такой шум! Сперва на кухне появляется её голос, за ним входит сама Хуанита — в длинном изумрудном платье, бесстыдно обтягивающем её выдающийся зад, и с парой текстильных сумок, доверху забитых зеленью. — Хуанита? Ты… Ты чего так рано? — Судя по реакции, Нико опешил не меньше Робби. — Всё время нужно для соуса. Помидоры резать и варить, а кости ещё разморозить. Кости у телёнка очень ароматны! Соус готовлю для ужина завтра — такой наказ сеньориты Виктории. Никто не знать демиглас? — Деми… Что? — Готовим день и ещё половину. Потом кушать! Как ни в чём не бывало повариха огибает обоих, неспешно выкладывает зелень в холодильник, моет руки и усаживается за стол. — Хуанита, где Аббас? Он ещё не уехал? Ты… Можешь его позвать? — Цепляется Робби за тень надежды. — Я хочу поехать в город. — Ты никуда не поедешь! — рявкает Нико, выйдя из ступора. — А вы мне не указ! Госпожа Виктория предупреждала на ваш счёт и оказалась права, — не теряется Робби. — Я работаю на вашего отца, а не на вас! И вообще, кто позволял вам мне хамить, господин Николас? — Аббас говорить наконец выходной. Я здесь работать два дня, домой не буду ехать — он уехать, сказать "Адьос!" — Будто бы даже не удивившись перепалке, Хуанита берёт со стола один помидор и с пристрастием эксперта его оглядывает. — Qué buen tomate! Раньше начнёшь — раньше закончишь. — Поднимает она глаза на парочку, плавно переводя взгляд с всё ещё сжимающей в руке нож Робби на расхристанного от гонки Нико и обратно. — Роберта, niña, я всегда казаться твой cara очень знакомо. Но теперь я видеть ты и сеньор Николас рядом, понимать чей cara оно знакомо. Очень хорошо понимать. Ты так похожа на неё!