Anioł/Ангел

Когда я была маленькая, мама всегда рассказывала мне о темноте. - Нашему народу, - говорила она на польском, заплетая мои волосы или укладывая меня в кровать, - стоит бояться темноты. В темноте нас всегда ждут монстры. Всегда есть кто-то, кто готов ударить нам в спину. Не доверяй темноте. - Эво, да чего ты пугаешь ребенка? - Тетя Теля заглядывала в мою комнату. Мама смотрела на нее, как будто они двое знали что-то, что я не понимала. Этот взгляд был как язык, на котором я не говорила. Я начала везде носить фонарик. Когда фонарик сломался, мама научила меня ловить светлячков в банку из-под огурцов. Мы выдумали тысячу методов нахождения света: от огня до флуоресцентной краски до собственных глаз до луны. Когда мне исполнилось десять лет, тетя Теля решила взять меня с собой в Киев. - Нехорошо ребенку рости в таком бесперспективном месте, - говорила она маме на кухне вечером, когда им казалось, что я не слышала. - Девочке надо увидеть мир. В Киеве всегда было светло. Ночь была переполнена неоновыми вывесками, фонарями и светофорами. Я не замечала, как приходила ночь. Время шло быстро: огонек за огоньком за школой за курсами фортепиано за вечером, проведенным одной на кухне со стаканом молока. Вскоре я уже не могла нарисовать карту Соплицово правым пальцем на левой ладони. Соплицово в моей голове слилось в плохую геометрию, чертеж, за который бы мне влепили двойку: кривые заборы, очертания псевдоквадратных огородов, и дороги, нарисованные дрожащей рукой. Тем не менее, оно мне снилось. Мне снились его техниколорные цветы, которые тут можно было увидеть разве что на рекламе. Мне снился польский язык, дикий, как ягоды, и еще не изведанный моими детскими ушами. Мне снилась темнота. Темнота, которая превращалась в свет. И понемножку, день за днем, ночь за ночью, небоскреб за небоскребом, я перестала ее бояться.

***

Я вернулась в Соплицово в тринадцать с половиной лет. Я боялась, что оно мне покажется темным, но это было лето, и даже в машине солнце светило мне в глаза. Тетя Теля разрешала мне ездить на переднем сидении, - мама была против, но с мамой мы редко ездили на машине, разве что каждые пару недель в Житомир по делам, и то она редко меня брала. Это я помнила еще из детства. - Зося! - моя мама не изменилась. Она все еще пахла яблоками и обнимала так же сильно, а ее глаза все были такими же електрически синими. - Зося, джецко! Я засмеялась. Казалось, мне было впервые в жизни так хорошо. После приветствий и бигоса на обед, - Боже, как я за ним скучала, - я пошла проверить свою старую комнату. Те же пастельно-зеленые стены, тот же кукольный домик в углу, тот же плюшевый слоник на кровати. На улице была все та же огромная клумба, все тот же соседский пес, тот же продуктовый, тот же костел с тем же расписанием служб. Соплицово не менялось. Это был микрокозм, все солнце и луна, все тысячи лет нашей истории, все наше сложное и непонятное понятие дома и родины сконцентрированное в одном маленьком селе. Я забыла это чувство. Все прошлые три с половиной года я пыталась его вспомнить.