не твоё-не трожь

Дима задолбался. Запутался. Готов опустить руки и отказаться от всего. Никогда раньше он так не сомневался в том, что делал и что чувствовал. Дима работал в отделе три месяца. С раскрытия дела Чумного Доктора прошло почти полтора месяца, за которые он стал, можно сказать, в топку своим. Гром резко подобрел, Цветков на этом фоне почти не цеплялся, Прокопенко отечески покровительствовал и наставлял «беречь Игорька». С Юлей, близкой подругой Грома, он тоже быстро сошёлся. Она оказалась весёлой, умной и очень приятной девушкой. Наблюдать за тем, как они с Игорем ругались из-за разных взглядов, а потом молча сидели на разных концах крыши, было забавно. Такие моменты вызывали в душе Димы странное и непривычное ощущение дома. Рядом с этими людьми ему было тепло. Холодный, саркастичный для большей части отдела Игорь оказался потрясающе чутким и добрым. Когда Дима приболел и пришёл с соплями, он без разговоров отправил его домой лечиться, вручив упаковку жаропонижающего и «звони, если что, подбегу». Диме было приятно. Возможно, в этом и крылась основная проблема. Не влюбиться в Грома было невозможно. В Грома, который без разговоров отдавал Юле свою куртку холодным вечером, который страховал её в очередных расследованиях. В Грома, который всегда задвигал Диму за своё плечо при малейшей опасности. В Грома, потрясающе пахнущего дождём и старой кожаной курткой. Дима попал, пропал и провалился. В своей ориентации он никогда не сомневался, отношения заводил мягко и неспешно, его намёки обычно понимались сразу, а на гетеро старался вообще не смотреть. С Игорем так не вышло. (А в том, что Гром по женщинам, Дима не сомневался) Дубин чувствует себя маленьким мальчиком, пытающимся дёргать милую девочку за косички, когда пытается вытянуть Игоря в кино или куда-то на прогулку. Реакция на эти ситуации, по крайней мере, была одинаковой — Игорь, словно та самая девочка, хмурился и злился. Дима честно не понимал, что не так. С Юлей Гром шёл куда угодно, стоило ей попросить. Видимо, дело было как раз в том, что Дима — не Юля. Игорь всё ещё его напарник и друг. Это самое друг в груди отдаётся болезненно и отчаянно. Да, просто друг. Друг, каждое утро таскающий ему кофе, — американо, без сахара, — заполняющий за него отчёты и прикрывающий чуть что перед Прокопенко. Диме очень очень хочется — касаться дольше, чем разрешено, ворошить чуть кудрявящиеся волосы, обнимать вечером перед телевизором. Дима — безбожный романтик. В один из вечеров, они с Громом сидят на старом диване перед телевизором. На экране чемпионат по футболу, в руках пиво, и если бы был хоть один шанс, он бы обязательно положил голову на чужое плечо и может быть даже прижался губами к небритой щеке. Но, они всё ещё друзья. У Игоря вибрирует телефон, он открывает сообщение, и на обычно хмуром лице расцветает дурацкая счастливая улыбка. Диме кажется, он сейчас задохнётся. Такую улыбку он видит впервые. За все три месяца при нём Игорь ни разу так не улыбался — светло и открыто. Ему безумно хочется знать, кто или что написал Грому, но он не может… он же просто друг. Впрочем, любопытство быстро пересиливает, и Дима осторожно спрашивает: — Игорь, у тебя есть девушка? Гром отвлекается от телефона, смотрит на Диму удивлённо приподняв брови и качает головой. Тот едва заметно выдыхает и задаёт другой, безумно важный для него вопрос: — А Юля тебе нравится? — Конечно, она крутая, и вообще… — а потом Игорь неожиданно начинает ржать, — Дубин, ты с дуба рухнул, что ли? Она ж мне как сестра. Дима отчаянно краснеет. Краска бросает в лицо, на шее проступает пятнами. Действительно, как он мог подумать… А впрочем, почему нет? Юля с Громом знакомы давно, много времени проводят вместе. — Что, Юлька понравилась? Да не бойся, не засмею. Она всем нравится, — доверительно сообщает Игорь, и лицо его оказывается неожиданно близко-близко к Диме. — Она мне нравится, но не… Не так, как ты подумал. Мне не очень нравятся девушки, — признаётся Дима. В нём полторы банки пива, и это достаточно, чтобы придать словам смелости. Он зажмуривается, боясь, что всё, на этом закончена их дружба, что Гром прямо сейчас его ударит и выкинет за дверь. Чего он точно не ожидает, так это тихого и спокойного: — Мне тоже. В Диме медленно зарождается надежда. *** Надежда затухает также быстро, как и появляется. Диме кажется, что Игорь в целом не особо нуждается в его компании. Ни в расследованиях, ни в жизни. Может, он ему вообще навязался? Идёт очередное задержание, и Гром предпочитает делать всё сам. Да, за три месяца не то, чтобы многое изменилось. Он всё ещё в одиночку лезет на рожон, а Дима послушным пёсиком скачет где-то в ногах. — Дубин, брысь, — рычит Гром и за воротник оттаскивает его себе за спину. Перед ними несколько бандитов, и Диме конечно страшно, но у него вообще-то табельное. — Да свали ты блять, Зайцевой звони. Грому прилетает по брови ломом, он едва успевает увернуться. Дима предпочитает не геройствовать и сваливает за угол вызывать подкрепление. Игорь, конечно, справится, но чем меньше жертв, тем лучше. Дима тоже может, но… Но Гром предпочитает работать в одиночку. И ничего с этим не поделать. Зайцева с Цветковым приезжают через час, за ними несколько оперативников. Бандюков вяжут, Гром прижимает к рассеченному лицу холодную бутылку воды. — Дим, ну куда ты лезешь. Хочешь что-то сломать себе, ты и так это устраиваешь. Под ноги нахера бросаться? — Гром злится, смотрит волком и сваливает. Ночное дежурство Дима заканчивает в одного, тихо составляя отчёт. В пять утра парень засыпает, устроив голову на папках. Рабочий день начинается с мерного гула полицейских и свежих сплетен. Зайцева с Цветковым обсуждают какую-то громовскую зазнобу, и Дима внутренне холодеет. Видимо, его довольно однозначное отношение к Игорю не осталось незамеченным. Подслушать получше у него не выходит, ребята расходятся по своим делам. Дима отходит к кофейному автомату, потому что желания идти в соседнюю кофейню нет никакого. Пока стаканчик наполняется мутноватой жижей, тяжёлая дверь отдела хлопает. Громко, раскатисто. Так обычно заходит Гром, но у него сегодня выходной, и Дима заинтересованно выглядывает в зал. В помещение влетает парень. Острые скулы, идеальная, несмотря на питерский ветер, укладка, дорогое серое пальто, чёрная водолазка, в одной руке стаканчик кофе Старбакс, в другой — айфон последней модели. Идёт, как к себе домой, всех таким взглядом окидывает, что прибить его хочется. Дима вспоминает Стрелкова и ёжится. Смотрит на то, как мгновенно по струнке встал весь отдел и искренне не понимает, что происходит. — А кто это? — Дима по стеночке пробирается к Косте, — Проверка что ли какая? — Если бы. Майор Хазин, — Цветков кривится и тут же отдаёт честь, потому что Хазин подходит практически вплотную. Оглядывается, хмурится. — Гром где? — громко и недовольно. Полицейские опускают взгляды и только что носком пол не ковыряют. Дима осторожно делает шаг вперёд: — У Игоря выходной сегодня, его не будет и… — Дима затыкается, Хазин смотрит на него с брезгливым презрением. Одними губами повторяет «Игорь» и хмурится. Ещё раз окидывает Диму взглядом и усмехается. — Новенький? С-стажёр. Будет твой Игорь, прибежит как миленький. Хазин противно сёрпает, отпивая свой кофе, небрежно сбрасывает своё пальто на громовский стол и поднимается к Прокопенко. Кажется, хлопать дверями что-то вроде его фишки. Цветков тут же несётся со ставками, у его стола быстро образуется галдящая толпа. Главное развлечение участка снова в деле. — На что ставим? — Дима поправляет очки, смотря на быстро растущую гору бумажек. — На то, через сколько Гром сюда принесётся, — смеётся Цветков. — Я ставлю на полчаса, Зайцева на час. — А почему Игорь должен прийти? — Дима правда не понимает, почему все решили, что Гром тут же принесётся. Если он даже Стрелкова посылал, не может же быть этот майор страшнее? Или может? Костя на вопрос лишь сочувственно качает головой и углубляется в ставки. Гром действительно появляется через полчаса. Запыхавшийся, взволнованный. Первое, что бросается в глаза — чистая белая футболка, совершенно не мятая и явно дороже всего того, в чём майор ходит обычно. И — с кофе из Старбакса. С тем же, будь проклята димина внимательность, с которым пришёл Хазин. На пальто на своём столе Игорь не возмущается, лишь морщится и вешает его на вешалку в углу. Дима на это смотрит, широко разинув рот. Игорь к ним подходит, щёлкает его по подбородку и спрашивает: — Где? - У Прокопеныча, — Цветков кивает и быстро набивает купюры в карманы. Выиграл, зараза. Игорь задумчиво жуёт губу и идёт с кофе куда-то наверх, за кабинет Фёдора Ивановича. Хазин вылетает из его кабинета спустя несколько минут. Красный, с безумным взглядом. Вздыхает, приглаживает волосы и уходит туда, куда предположительно ушёл Игорь. — Всё, готовьте аптечку, они убьют друг друга, — ржёт Цветков. Дима начинает волноваться. Потому что да, Гром может подраться с кем угодно, а судя по самодовольной роже Хазина и его на Грома реакции, они друг друга ненавидят. Игоря срочно нужно спасать! Ещё только драк в участке им не хватало, и всё, Прокопенко их всех дружно похоронит. Дубин идёт к кабинету, за которым скрылись майоры, останавливается в нерешительности, слыша приглушённый дверью диалог. — Ты вообще можешь хоть что-то сделать нормально, дядь? Я тебя, блять, единственный раз попросил, и? И нихуя, нихуя ты не сделал! — это Хазин. Голос громкий, уже почти сорванный и очень злой. — Так вышло, — а это Гром. Спокойный, хоть и уставший. — У тебя всегда так блять. Ничего не меняется, Гром, ничего. Вначале думай, потом делай, не наоборот! — Как же ты меня заебал. Только приехал и уже мозг вытрахал, — звучит какая-то возня, и Дима думает, что самое время вмешаться, пока они не подрались. Он стучит в дверь, потом толкает её и застаёт раскрасневшихся, запыхавшихся мужчин. «Не успел, » — мелькает в голове. — Игорь, там убийство, и… — начинает Дима, припоминая детали дела, пришедшего им только вчера и торжественно переданного их паре. — Дело давай и вали, — отвечает ему Хазин, расправляющий воротник своей водолазки. — Извините, но это оно поручено нам с Игорем и… — Не понял, малой? Ты с, — майор оглядывается на Грома и противно тянет, — Игорееем не работаешь. Всё, закрыта лавочка, вещички оставляем и выметаемся. Оп оп, двигаем булками! — Петь… Кхм, — Гром кладёт ладонь Хазину на плечо и смотрит выразительно, но для Димы совершенно не понятно. Петя дёргается, но вроде бы успокаивается и отворачивается. — Дим, ты эт… правда, оставь. Потом разберёмся. Диме кажется, что его отпинали. Выкинули за ненадобностью. Дима чувствует себя использованным. Потому что каким бы милым и добрым он не был, Игорь считает его слабым, Игорь предпочитает вести дело в одиночку либо наоборот всё скидывать на напарника. Игорь воспринимает димин кофе как должное, может нарычать как угодно и уж точно не станет прибирать его вещи. Игорь принёсся в участок в свой выходной с дорогущим кофе в руках, вытерпел откровенное говно в свой адрес и абсолютно безразлично отнёсся к тому, как Хазин с Димой говорил. Дима уходит к Прокопенко, и выясняет, что с Громом он больше не работает. Фёдор Иванович разводит руками, говорит, мол всё, ты уже не стажёр, можешь сам, пристроим к кому-нибудь и дела поспокойнее будут. Ты не переживай, Дим, хорошо всё будет. И Петю игнорируй, он после Москвы всегда нервный. (Дима не хочет спокойные и безопасные дела, Дима хочет работать как раньше, хоть и за чужой спиной) Уже поздно вечером с номера Грома ему приходит: «Прости, я всё улажу». Дима не знает, плакать ему или смеяться. *** Петя не хочет, чтобы Игорь что-то там улаживал. Равно как и носился со стажёрами, с таким трепетом и гордостью произносящими его имя. Петя зол, раздосадован и очень-очень возбуждён. Он уехал в Москву четыре месяца назад, отчитываться за весь питерский отдел, показывать успехи раскрываемости и доказывать отцу, что он может работать в другом городе без его надзора. Застрял на месяц со всеми бумагами, а когда собрался обратно, объявился Чумной Доктор. Москва запаниковала, устроила проверки, потому что последователей хватало по всем городам. Они разгребали последствия вакханалии, устроенной Разумовским, несколько месяцев, в которые он физически не мог приехать обратно. И всё это время Гром, сука такой, почти не писал. Ограничевался редкими «живой» и «скучаю», явно игнорируя подаренный Петей смартфон. Впрочем, Юля предупреждала, что так будет. Возвращаясь наконец в Питер, Хазин ждёт, что Игорь встретит его в аэропорту, потому что он, блять, об этом и просил. Игоря там не оказывается, равно как и дома. Зато обнаруживаются пустые бутылки из-под пива и пустой холодильник. Гром потерялся, на звонки не отвечал и очень раздосадованный Хазин поехал в участок, надеясь встретить его хотя бы там. Встретил в итоге очкастого щенка, смотревшего со страхом, но готового покусать. (Школа Игоря узнавалась легко). Когда Прокопенко заявил, что у Игоря новый напарник, а его вообще не ждали, Петя был готов спалить весь отдел вместо Разумовского. Другой у него напарник, надо же. Два года Петя был, а тут стоило уехать, и вот пожалуйста. Кофе от Игоря он принимает, но злиться не перестаёт. Вырываются обиды и на то, что почти не писал, а ведь его просили, Гром знает прекрасно, Петя без него дольше суток едва держится, и на то, что не встретил, и что один к Чумному Доктору полез. Игорь весь его поток ругательств выдерживает стойко, а потом хватает за запястья, жмёт их к столешнице за петиной спиной и целует-целует-целует. Кажется, они сбивают карандашницу и пресс-папье. Плевать. Петя кусается больно, до крови, тихо стонет в поцелуй, потому что дорвался, потому что его и рядом. Игорь опускается поцелуями по подбородку, зубами стягивает ворот бадлона и оставляет засос. А потом какая-то сука долбит в дверь. Они едва успевают отшатнуться друг от друга, когда заглядывает Дубин, и Петю снова прорывает. Хотя он честно старается держаться. — Диму не трогай, а, — тихо говорит Игорь, когда они вновь остаются одни. У Пети немного трясутся руки. — А что, нашёл кого ещё трахать? Не вовремя я приехал, да? Мог вообще не приезжать, зачем, тебе и так тут хорошо, — шипит, как змея, только что ядом не плюётся. — Да ты чо такое несёшь то… Петь. Ну Петь, посмотри на меня, — Игорь обнимает его лицо руками, прижимается лбом ко лбу и смотрит-смотрит-смотрит. Злиться на него такого невозможно совершенно. Хазин тянется вперёд, прижимается губами к щетине и вдыхает любимый запах. К чёрту всё. К чёрту всех. — Домой поехали. — А расследование? — Подождут твои жмурики один день, не оживут, — Петя устал, он хочет капризничать, домой и в постель. Тянет руку к игореву паху и несильно сжимает, улыбаясь в чужие губы. — Понял, едем домой, — То-то же. Они уходят в спешке под свист Зайцевой и выразительную ухмылку Цветкова, который рядом с ней подозрительно смелеет. Петя делает себе пометку устроить им какую-нибудь пакость. Уж в чём он точно спец, так это в подставах. Игорь в этот раз не против ехать на чёрной ламбе, потому что он вообще-то тоже — скучал. Петя ёжится без оставленного в отделе пальто, Игорь молча садится за руль, потому что возбуждённый Хазин довезёт их скорее до морга, чем до дома. Возбуждённый Хазин почти ничего вокруг не замечает, лезет Игорю под футболку, стоит мотору завестись, оглаживает твёрдую грудь, дышит Грому куда-то в районе ключиц и тихо-тихо шепчет «люблю». У Игоря заполошно заходится сердце, в груди стягивает. Он поворачивается, чтобы оставить осторожный поцелуй на чужой светлой макушке. В квартиру они скорее вваливаются, Петя на ходу стягивает одежду, позволяя Грому ласкать взглядом худой торс, светлые-светлые веснушки на спине и плечах. Такие же, какие видно на петином лице в солнечные дни. У Пети рёбра натягивают кожу, и Игорь с болью вспоминает их знакомство, когда Хазин был таким же худым, заспанным, только ещё с синяками под глазами и бороздками порошка. Петю, выкинутого семьёй в Санкт-Петербург, чтобы глаза не мозолил, а сторчится, так чёрт с ним. Того Петю, что вывел его из себя в первые часы работы, так, что они дрались до крови, до бессилия. Петя сломал Грому нос, Игорь ему — два ребра и костяшки на правой руке. (После травмпункта Игорь вёл Петю пробовать шаву и целоваться на крыше) — Ты вообще не жрал в своей Москве? — Игорь рёбра эти лапает беззастенчиво, кусает в плечо, пока Хазин пытается стянуть с него джинсы. — И я не жрал, и Москва не моя. Зашивался как не знаю кто… — Петя зарывается пальцами в чужие волосы, притягивает к себе и снова целует. Ему так плохо было без, что по-другому и не выразить. Жмётся в поисках тепла, которого так долго был лишён, всего себя в эти поцелуи и объятия. Как бы он ни ненавидел весь мир, Игорь для него то единственное, что он будет защищать подобно цепному псу, ради кого каждый день будет бороться с ломками и отголосками страшного прошлого. (Потому что Игорь не бросил его, грязного, употребляющего и пытающегося покончить с собой. Игорь был с ним тогда, и сейчас без него всё просто не имеет смысла) Игорь застывает, вздыхает задушенно и крепко его к себе прижимает. Родного, холодного, как чудище болотное, но такого, которого лишь ему видеть дозволено. Хрупкого, слабого. Их объятия становятся почти целомудренными. Такими, через которые отпускается всё волнение (хоть бы писал, хуйло, а вдруг убили???), все обиды (ну подзабыл малёк, чего кричать-то, вон, прибежал по первому зову). Такими, какими они должны были быть утром в аэропорту, если бы всё пошло как нужно. Игорь встретил бы его с самолёта, обнял, незаметно целуя в висок, вручил излюбленный кофе и повёз домой. И не было бы никаких сцен в участке, Дубина, будь он неладен, отвратительного разговора с Прокопенко. — А они меня ненавидят, знаешь, — неожиданно шепчет Петя. — И там, и тут… Не любят, когда в правду макают? А кто любит, что меня, прибить что ли. Фёдор Иванович твой тоже. Знаешь чё сказал? Что меня тут не ждали, а у тебя напарник новый. Прикинь, дядь… — Ты как в говно макаешь, вот и не нравится, — смеётся Гром, пока тянет Петю на разобранный с прошлой ночи диван. Щекоткой проходится по жёстким бокам, вызывая слабую улыбку. Про Прокопенко он не говорит, как и про то, что тот его с Дубиным чуть ли не сватает. Не стоит это Пете знать, ох не стоит. — Вот посажу их всех, будут знать… — продолжает ворчать Хазин, удобнее устраиваясь на холодных простынях. Ёжится, цепляется за игоревы плечи, чтобы скорее к нему, чтобы согреться. Игорь Гром — большая печка. — Не посадишь. Не посадит. Всё, что Игорю дорого — неприкосновенно. У Пети хороший намордник, каким бы бешеным он не был. Игорь меж тем наконец-то расстаётся с остатками одежды, притирается кожей к коже, гладит петины бледные бёдра, вжимая в диван сильнее. Нормального поцелуя не получается, дышат друг другу в рот, пока медленно трутся друг об друга. У них после разлуки всегда — неспешно, нежно, наслаждаясь, узнавая по новой. На чётко очерченных губах Хазина — хитрая, ребяческая улыбка. Игривая, завлекающая. Так он не выглядит на свои двадцать семь, на двадцать — максимум. У Игоря сводит всё внутри. Он ползёт вниз, покрывая светлую кожу колючими поцелуями, руками растирает податливо раздвигающиеся бёдра. Языком проходится по лобку, посмеиваясь в густые светлые волоски, прихватывает губами у самой мошонки. Петя обхватывает ладонью свой член, движет неспешно, он за это время отвык от всего, ему так много, что он может кончить от одного присутствия Грома. — Нетерпеливый, — смеётся, большими ладонями обнимая острые коленки. Дует в сгиб бедра, покусывает кожу до красных пятен. Гром почти зависим от того, как судорожно дёргается чужой живот. От того, как требовательно его тянут за волосы и хрипло окликают по имени. Петя пяткой давит Игорю на лопатки, скользит ягодицами по постели, раздвигает ноги шире и прикусывает запястье, чувствуя влажный горячий язык у самого входа. Игорь лижет, быстро, мокро, чуть толкается внутрь, расслабляя напряжённые мышцы. Петя в такие моменты становится безвольным и податливым. А ещё — невероятно тихим. Обычно громкий, агрессивный и несдержанный, в постели он затихает, теряется. Игорь эту его черту просто обожает. Гром отрывается, чтобы взять смазку и презервативы, и Петя без него зарывается в одеяло, замерзает почти сразу. Игорь, вернувшись, тихонько посмеивается, забирается туда же, целует в холодный нос и опускает тюбик ко входу, давит, выжимая смазку внутрь. Хазин недовольно шипит и едва слышно матерится. Его тут же успокаивающе гладят по голове, первый палец толкается внутрь, растирая по стенкам холодное и склизкое. Игорь растягивает его медленно, осторожно, разогревая и подготавливая под себя, пока Петя надрачивает ему, снимая напряжение. Одеяло мешается, Игорю под ним жарко и душно, но то, как краснеет чужая кожа, как загнанно дышит его любимый человек, заставляет терпеть любые неудобства. — Да давай уже, — Хазин шипит, вскидывает руки на громовы плечи и толкает, переворачивая их обоих. Он всё ещё в одеяле, как в мантии, седлает чужие бёдра, потирается и медленно насаживается на член. Игорь поощряюще гладит его по коленкам, толкается вверх, задаёт ритм. — Сука, — на выдохе, слабым голосом. У Пёти трясутся ноги, он комкает одеяло, едва удерживается, двигаясь практически без опоры. Поднимается и опускается, сжимается, чувствуя большое и горячее внутри. В паху тянет и сводит, Игорь подтягивается на руках и садится, обнимает вместе с одеялом, позволяя Пете растечься по нему, полностью отдавшись толчкам. Гром помогает ему двигаться, кусает за щёку, их обоих слегка потряхивает перед разрядкой. Долго он не выдерживает, ему узко, жарко, тяжело, Петя сжимается, потерянный, ласковый. Гром одну руку перемещает на петин член, сжимает, надрачивает в темп своим толчкам. Хазин утыкается лбом ему в плечо, отворачивает голову. Игорь прихватывает зубами кожу на загривке, сжимает, и Пете этого достаточно. Он шипит что-то сдавленно, стонет наконец-то, и от этого у Игоря мурашки по коже. Петя кончает, забрызгивает их животы, почти плачет. — Тише, мой хороший, тише, — шепчет Гром, выходит с причмокивающим каким-то звуком и валит парня на подушки, трётся о его промежность, задевая головкой раскрасневшийся вход, пока не кончает с глухим рыком. Наваливается на Петю, облапывает всего, трётся довольным псом. — Отъебись, дядь, ты липкий, — Петя, хоть и расслабленный, возвращается в своё ворчащее и вечно недовольное состояние, от мужчины отбрыкивается и топает на кухню набирать ванну. Матерится под нос от холода, потирает загривок, на котором расцветает синяк от игоревых зубов. В кухонное окно пробивается сквозь старые занавески дневной свет. Пока вода набирается, Петя успевает поставить чайник и достать полотенца. Игорь пытается намекнуть на совместные водные процедуры, но его выгоняют за продуктами. Пока его нет, Хазин заползает в горячую воду с ароматной солью, откидывается на ржавый бортик и чувствует себя, чёрт возьми, дома. В старой, давно требующей ремонта квартире, без привычного ему удобства и размаха, но с особым запахом, с вещами любимого мужчины. *** Гром действительно каким-то образом разруливает, потому что к делу Диму всё-таки допускают. Вот только вместе с ними его ведёт Хазин. Когда Дубин приходит в отдел, Пётр сидит на стуле Грома, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку. Тычется в свой модный телефон, весь лучится превосходством и уверенностью в себе. Волосы в художественном беспорядке, коричневый пиджак поверх светлой водолазки, какие-то понтовые кроссовки. Ему бы на подиум, а не в полицейском участке штаны протирать. Игорь опирается ладонями на стол, стоит рядом, судя по напряжённому взгляду, читает оставленное Димой дело. Жмурики, конечно, не ожили и не разбежались, но задачку им подкинули нехилую. Гром почему-то выглядит донельзя довольным, а ещё бритым и выглаженным. Диме он такой чертовски нравится. Видимо, думает он, пытается не проигрывать этому пижону. Дима подходит и ставит перед Игорем стаканчик с кофе. Тот кивает, не глядя. От злого взгляда Хазина спина Димы покрывается мурашками. На него впервые смотрят с такой откровенной ненавистью. — Ну что, Дим, готов к труду и обороне? — Гром наконец-то поворачивается в его сторону, смеётся и пытается вытряхнуть Хазина со своего места. — Нах пошёл, дядь, жопу поднял — место потерял, понял? — Петя со стула не слетает, зато задевает кофе, который мгновенно заливает и бумаги на столе, и хазиновы брюки. На громкий мат и ор в сторону Димы выглядывает даже Прокопенко. Петя вскакивает, едва не ударив Грома затылком в челюсть, пытается оттереть пятно на штанине, но лишь размазывает его сильнее. Шипит разъярённой кошкой и сваливает в сторону туалетов. Игорь на всё это выдыхает тихое «блять, опять» и бессильно смотрит на испорченное дело. Дима подрывается всё вытирать и собирать. Как его друг выдерживает подобное, он не понимает. Равно как и почему так легко согласился с Хазиным работать. Сам же орал несколько месяцев назад, что работает один и напарник ему не нужен. А тут надо же, и рядом сидит, и выебоны терпит. В итоге Диму оставляют восстанавливать бумаги, пока Игорь с Петром уезжают разговаривать с матерью убитой. И Дубин начинает своё собственное расследование. Хазин оказывается сыном московского генерала и бывшим служащим ГУНКа. Так, довольно скоро Дима узнаёт и про скандал с наркотиками, и про перевод в Петербург. Находит и старый юлин ролик про избалованного генеральского сынка, после чего начинает жалеть, что Чумной доктор начал с Гречкина. Тут же такой кадр пропадал! Ну как пропадал, вовремя в Москву уехал. (Дима не знает, как рад этому был Игорь, когда всё только начиналось) Так, Дима довольно быстро делает вывод, что Игорь для Хазина кто-то вроде няньки, приставленный Прокопенко для наблюдения и сохранение имиджа их отдела. А то мало ли, что случится, а им отвечать. (Итог, конечно, верный, но устаревший уже на пару лет) Ближе к вечеру ему на почту приходит записанный Игорем разговор с семьёй жертвы. Дима подбивает его в папку с материалами, добавляет мед экспертизу и испытывает невыносимое желание напиться. Алкоголь он, вообще-то, переносит плохо, но огромная усталость, сочувственные взгляды коллег и досада от того, что он не смог поехать с Игорем, побеждают. Компания для грустного вечера тоже находится быстро — у Юли Пчёлкиной совершенно не ладится расследование, и она с удовольствием принимает предложение. К середине бутылки вина Дима как-то неожиданно для самого себя рассказывает и про влюблённость в Грома, и про его холодность, и про неприятного Хазина, за два дня заставившего весь отдел ходить по струнке. Юля сочувственно кивает и говорит, что Петя всегда такой нервный, особенно если уезжает надолго. У Пчёлкиной в голосе непонятная Диме нежность, но он так расстроен и разбит в своих чувствах, что попросту не обращает на это внимания. На второй бутылке появляется потрясающе глупая идея, и вот её игнорировать Дима уже не в силах. Молчать о своих чувствах ему становится практически невыносимо, он спешно собирается, отговариваясь делами. Изрядно захмелевшая Юля только машет головой и бредёт закрывать за ним дверь. Он помнит прекрасно, Игорю нравятся парни, он сам это сказал, и пьяный мозг вопрошает, почему Дима с того разговора вообще ждал и молчал, может, они бы уже были вместе, и вообще… На площадке перед громовской квартирой мерзко мигает лампочка, Дима несколько раз промахивается мимо звонка, а когда дверь открывается, начинает тараторить, не поднимая глаз от порога: — Игорь, я знаю, что не вовремя, и, наверное, зря вообще всё это говорю… Ты потрясающий, знаешь? Шутки твои эти дурацкие, геройство ненужное. Я такой дурак, Игорёш, влюбился в тебя, и ничего с этим поделать не могу… — Дима вздыхает, поднимает глаза в запотевших очках и холодеет. На пороге стоит сам Пётр-мать-его-Хазин собственной персоной, босой, в одном полотенце на бёдрах и несколькими яркими засосами на груди. Хазин, раскрасневшийся, злой. Дима вздрагивает, хрипит, когда невысокий, худой и слабый на фоне Грома Петя неожиданно сильно хватает его за грудки и впечатывает в стену. Шипит в лицо, брызжа слюной: — Че, совсем охренел, стажёр ебаный? Мамка не учила чужое не брать? Вылез блять. Кофе таскает, хвостиком ходит. Ты думаешь, я не понял ничего? Припёрся, мразь. Я ж тебя закопаю. Убью и закопаю, мне ничего не будет, а от тебя не останется ничего. — Хазин, кажется, собирается его ударить, но в глубине квартиры слышится «Ну кто там, Петь?», и он Диму отпускает, отходит на шаг, переводя дыхание. Дубин сползает по стене, смотрит затравленно. — О, Дим, а ты чего тут, поздно же уже? — Гром появляется из-за плеча Петра как раз в тот момент, когда Дима начинает нормально дышать. Петя к нему тут же льнёт, подставляется под ложащуюся на поясницу ладонь и смотрит с превосходством. — Д-да я… Я это, насчёт того парня, которого в парке уб-били… Там экспертизу прислали, ну я и… Да я пойду, вы извините, — Дима краснеет, бледнеет, и у Хазина откровенно дёргается глаз. Дубин сбегает с нелепой отговоркой и слезами на глазах. Не понимает, почему был настолько слепым, раз не понял очевидного. Когда за Димой закрывается дверь, Петя закатывает грандиозный скандал.