Ассоциации

      Если бы кого-нибудь, кто был знаком с майором Игорем Громом, попросили бы описать его в трех словах, то этот гипотетический кто-то обязательно сказал бы: «Сила, грубость, резкость».       И был бы прав. Совершенно.       Спорить с тем, что Игорь Гром был ходячей горой мышц, носителем генов Аполлона и доказательством, что раньше все действительно было огромным, не мог никто, а если кто-то и пытался, то, стоило Грому метнуть взгляд — извините за каламбур, — сравнимый с ударом молнии, то спорить уже не хотелось. Игорь Гром проблемы всегда решал грубой силой — нет, он не был глупым человеком. Игорь Гром не тот, про кого можно было сказать «сила есть, ума не надо». Игорь был начитанным, законы знал хорошо и устав пресловутый, который нарушал с завидной регулярностью, тоже.       Игорь в свое время и в шахматы играть любил, и читал много, особенно классики русской, просто из-за работы, которая большую часть его жизни забирала, забросил. Но все же это не умаляло того факта, что он был мужчиной умным. Но тем не менее зачастую в работе это было не нужно. Ни пресловутое красноречие, из-за которого еще в студенческие годы у него глаз дергался, ни умение располагать к себе, которого у Игоря отродясь не было. У Игоря были кулаки — так люди всегда разговаривались быстро. Особенно те, которые лицо берегли. Один удар по носу, и человек выкладывает все, даже больше.       За эти методы его, конечно, не хвалил никто, но преступления раскрывались, так что немое разрешение у Игоря было (хотя того факта, что после каждого такого «раскрытия» Федор Иванович вызывал его на ковер, чтобы отчитать, не отменить).       По поводу грубости тоже сомнений не было. Она вытекала из силы. Конечно, он мог бы просто демонстрировать ее, показывать, что если что, то Игорь и кулаками не прочь помахать, чтобы запугать, не больше. Терапевтический эффект, вот как.       Однако Игорь Гром, стоило ему, подобно собаке, напасть на след, делал все, чтобы этот след не потерять. И головой в таких случаях он думал редко. Есть человек, который что-то знает? Бей его, быстро и без сожалений, чтобы не думать, как допросить. Допрос для Игоря бесполезен. Нет, серьезно, когда зацепка стопроцентная, действовать нужно быстро: вдруг что произойдет иначе? Человек подготовиться может, сбежать, информация может устареть. Игорю такого не надо. Игорю нужно помогать людям, раскрывать дела. Да и просто плевать он хотел на чувства других. Ну изобьет он одного-другого плохого парня, что с того? Все равно они вреда больше причинят, а так хотя бы пользу обществу принесут. Уже что-то.       Резкость. Ну конечно, Игорь Гром был резким. Он не мялся, не жевал сопли, он говорил всегда четко по делу, без прикрас, не старался людям угодить. Он, наоборот, предпочитал всех отталкивать. Не потому, что считал, что он выше других, а потому, что так проще было. Проще собой рисковать, когда знаешь, что не ждет никто дома, что не нужен ты никому, что горевать будут не о человеке, а о машине по поимке преступников. Когда не надо считаться с чувствами других, им время уделять. Потому что иначе страдает работа. В полиции только так. Либо ты выбираешь жизнь и становишься отвратительным полицейским, либо ты выбираешь работу и становишься одиночкой.       И за эти качества Игоря ненавидели все. Кроме разве что Димы.       Дима Дубин для коллег — это мягкость, доброжелательность, радушие.       И с этим тоже все очевидно. Дима был мягким. Он сочувствовал всем преступникам, считал, что не от хорошей жизни они преступают закон, что не от хорошей жизни люди идут на убийства. Особенно на них. Дима в человечество верил, в людей, он со всеми договориться всегда пытался, до грубой силы не доходил почти никогда. Просто потому что Дима был мягким, он к себе на раз-два располагал. Незачем было.       С доброжелательностью тоже все очевидно. Дима Дубин светился всегда, он улыбался так ярко, что невольно все в радиусе нескольких метров тоже начинали улыбаться, а если Дима смеялся, то смеялись все. Настолько заразительными были его положительные эмоции. Настолько заразительным был сам Дима Дубин. Его любили преступники, потому что он смягчал допросы, успокаивал нрав Грома — иногда даже нарушителям удавалось уйти без сломанных носов. Его любили в коллективе. Он общался со всеми, как с давними друзьями, вроде бы и о себе ничего не рассказывал, но знал о других так много и мог говорить обо всем и ни о чем часами.       И точно так же с радушием все очевидно было. Дима всегда готов был на помощь прийти. Не важно, звонит ему Игорь в час ночи или в девять утра. Дима прикрывал, Дима приносил кофе, Дима мог отчет написать, когда видел, что Игорь устал. Он любил рисунками коллег радовать, мог помощь предложить, когда видел, что совсем все туго идет с делом, хотя и своей работы невпроворот.       А еще Дима отказывать не любил.       И за это Диму Дубина любили все, в том числе и Игорь.       С Игорем вообще история странная была. Он вроде как и закрытый был, Диму за напарника не считал, всерьез его не воспринимал да даже фамилию, чертовы пять букв, учил по меньшей мере месяц. То ли специально, то ли действительно не нарочно коверкая его «Дубининым» или «Дубовым». Что было немного обидно. Благо, хотя бы имя помнил. Или нет… Просто не звал по нему никогда. Либо стажер, либо исковерканная фамилия.       Дима на самом деле считал, что Игорь его ненавидит. И хотя Дубин котят не душил — учитывая любовь Грома к шаверме и шуткам про мяукающих утром кошек, Дима не был уверен, что Игорь бы против такого занятия возражал; наверное, еще бы поинтересовался, в какой ларек мясо завез, — и на рожон не лез, Игорь его все равно не воспринимал. А потом, когда дело с Чумным Доктором решилось, когда Дима холодильники нашел и просто когда Игорь заметил, какой же Дубин все-таки замечательный, все как-то завертелось.       Сперва они были приятелями, потом стали друзьями. Хорошими такими — Дима о себе Игорю впервые что-то серьезное поведал. Гром тем же не ответил тогда, но Дима и не обижался. Игорю сложно было доверять, Игорю сложно было чувства выражать.       За это, негласным решением, отвечал Дима.       И все так завертелось, закрутилось. Дима и Игорь даже не заметили, когда первый переехал ко второму, когда перестали звучать настойчивые просьбы купить дверь, когда Игорь немного спокойнее стал, а Дима напористее.       Да и вообще все для Димы как-то странно было. Они вроде бы с Игорем встречались, если этим термином, конечно, можно охарактеризовать отношения, когда двое мужчин вроде как живут вместе, но при этом физический контакт минимизируют. Потому что боятся оба, потому что не уверены.       — Игорь. — Стоит им из участка выйти. — Я сегодня домой иду. — И на Грома не смотрит даже.       Дима на самом деле не сразу это заметил. Понадобилось около месяца, может даже полутора, чтобы увидеть, понять и принять. В моменты, когда Дима злился, обижался или, как сейчас, оставался в своей квартире ночевать, взгляд Игоря менялся. Он становился каким-то печальным, в нем плескался океан тоски. И потом Игорь мог еще неделю ходить извиняться, спрашивать, все ли хорошо, точно ли он не обидел Диму и точно ли тот его простил.       И Дима этих взглядов как огня боялся. Потому что такой Игорь был… Непривычным, мягко говоря.       — Да… — И интонация эта…       Дима вообще не сразу понял, что Игорь похож на побитую собаку. Вроде как и хозяин это сделал, вроде и бежать надо, а ты не можешь: любишь ведь до безумия. Вдруг сейчас убежишь, а за тобой не придут, тебя бросят. Вот он и тянется, вот и ластится к руке, что только что ударила.       — Эй, все хорошо. — Дима к Игорю ластится, пока не видит никто. — Верно? — Игорь только кивает.       — Конечно, Дим… Все хорошо. — И улыбается уголками губ едва заметно, больше на усмешку похоже.        — Вот и отлично… Ладно, куда нам там дальше? Я уже и адрес забыл…       — Чайковского 22. — Игорь, когда о работе говорить начинает, неожиданно вновь становится тем самым «майором Громом», о котором ужасные слухи ходят. — Почти на другой конец города, но информатор проверенный, если он не знает, не знает никто. У нас с ним не самые лучшие отношения, если так сказать можно… Я его в свое время подставил…       — Неужели это… — У Димы аж рот от удивления открывается.       — Ага, — мрачно кивает Игорь, — он самый… Так что, сам понимаешь, дело дрянь.       — Но выбора у нас нет, верно? — И Дима на Игоря взгляд бросает, замечая, как тот вновь начинает невидимым хвостом вилять.       Диме такой Игорь нравится.

***

      — Ты знаешь! — Игорь по столу стучит со всей силы. Бумаги на пол летят, а на лице информатора презрение отчетливое виднеется.       — Да. — И не скрывает даже. Ухмыляется, бровью ведет. — И что?       — Скажи. — Игорь, немного себя в руки взяв, вновь на стул садится, ногу на ногу закидывая. — Даже не так. Ты скажешь. Просто все от тебя зависит — сделаешь ты это добровольно или тебе понадобится помощь. — И руки разминать демонстративно начинает.       — Господи, Гром, я знаю тебя пять лет… Если бы ты действительно мог… — Игорь не выдерживает. Он подскакивает с места и довольно тяжелым ударом по лицу информатора бьет. — Блять! — кричит мужчина, за губу хватаясь. — Какого ты творишь?! — Кровь стекает по губам, он ее языком слизывает. — Я ничего тебе не скажу, Гром.       — Уверен? — Игорь его хватает, прижимает к себе и смеяться начинает хрипло. — Мы уже это проходили, Коленька. Выкладывай, пока я не приложил тебя сильнее. — У мужчины на лице страх, потому что в глазах Грома он огонь видит. Сейчас он на все готов, чтобы информацию узнать.       — Ты…       — Игорь! — Дима, расспросив других подчиненных, как обычно заходит не вовремя. Гром Николая, у которого кровь по подбородку бежит, прижимает к себе и смотрит со злостью и ненавистью. — Майор Гром!       Игорь поворачивает голову и смотрит на Диму, который поджимает губу и настолько осуждающе на самого Игоря смотрит, что у Грома коленки подгибаются. Он, словно провинившийся щенок, отпускает Николая и, потупив взгляд, садится на кресло.       Николай на эту картину заинтересованно смотрит и, поняв, в чем дело, смеяться начинает. Такого Грома за все пять лет «сотрудничества» он еще не видел.       Интересно…       — Простите его, Николай Александрович, он иногда бывает… Эм… — Дима опять на Игоря смотрит, вздыхает тяжело. — Импульсивным.       — Господи, как Вас зовут, молодой человек? — И опять смотрит на Грома, который голову опустив сидит.       — Я Дмитрий Дубин, сержант полиции и напарник Игоря. — Дима тем временем на диван, стоящий поодаль от стола, садится.       — Напарник… Что же, слово подходящее. Никогда не видел Игоря таким… Послушным. — И смеется мерзко. Гром подскакивает, однако, когда в сторону Димы поворачивается и видит этот осуждающий взгляд, садится и бурчать начинает. Николай смеется. — Господи, никогда бы не подумал… Ладно, черт с тобой, Гром. Шевелев — тот кто тебе нужен. Где искать не знаю, работал с ним последний раз три месяца назад — крупная поставка была. На ваш случай похоже.       Игорь брови вскидывает. Все слишком просто. Темнит Николай чего-то, ой, темнит.       — Спасибо, — все же бросает Игорь. Дима тем временем кабинет беглым взглядом окидывает. Валяющиеся бумаги, перевернутый стул, разбитая губа Николая. — Идем, Дим.       — В следующий раз без него приходите, Дмитрий, если вам информация понадобится, — вдогонку кричит Николай, — или же на коротком поводке. Такую собаку только так. — И вновь мерзко смеется.       У Игоря кулаки сжимаются, он скалится и уже собирается развернуться, чтобы напомнить, кто есть кто, однако Дима, его руку сжимающий мягко, головой качает.       — Чертов Авдеев, — тихо скрипит Игорь, — хер с ним. Пойдем поедим, добирались к черту на куличи, чтобы понять, что нам опять…       — Не бурчи как дед, Игорь, тебе тридцать три всего.       Дима только плечами пожимает. Игорь опять трактует все неправильно.       — Эй, то есть я, нет, просто… Ладно, прости, Дим, ты ж знаешь, сдерживаться трудно бывает…       — Он мог не сказать, — качает головой Дима, — нам повезло просто, что Авдеев что-то веселое нашел в… А в чем, собственно? — И улыбается хитро. Игорь знает, что Дима просто хочет, чтобы Гром в очередной раз признался во всех смертных грехах, по его скромному мнению, конечно.       — Я просто… Ты ведь не любишь, когда я грубую силу применяю. Ты всегда на меня смотришь в такие моменты, словно, когда мы домой придем, ты меня к батарее привяжешь и будешь медленно читать лекцию на тему гуманизма и добра… Это, возможно, не самая худшая пытка, но…       — Привязать к батарее — это интересно, — вслух рассуждает Дима, — а если тебя еще и заставить устав читать… Красота же, не думаешь?       Игорь смеется тихо и Димку за руку берет, пока не видит никто, всего на секунду.       — Я постараюсь сдерживаться, — обещает Игорь, — хорошо?       — Спасибо. — Дима, оглядевшись по сторонам, понимает, что свидетелей слишком много. Он Игоря за руку хватает и к ближайшей арке тянет. Поцеловать хочется до ужаса. — Но знаешь… Меня слегка заводит, что ты бываешь таким… Властным при других, но стоит мне тебя пальцем поманить или взглядом осуждение показать, сразу такой покорный становишься…       — В участке как-то сказали, — Игорь ухмыляется, позволяя Диме себя целовать, как тому хочется, — что ты у всех ассоциируешься с тремя словами: мягкость, доброжелательность, радушие… Но, знаешь, мне иногда кажется, что ты «хитрость, гордость и притяжение».       — А ты у нас «сила, грубость, резкость», но мало кто знает, что майор Гром — «ласка, тепло и доверчивость», верно? — И наконец остраняется.       — Нет, Дим, майор Гром как раз «сила, грубость, резкость»… Эт для тебя я другое… Ты ж вроде как мне, ну, дорог… Так что…       — Ассоциации другие, — понимает Дима, — ладно уж. Время позднее… Домой пойдем? — И в сторону остановки, на которую уже автобус подъехал, кивает.       — Ты ж у себя остаться хотел…       — Потом эти трубы сделают, — отмахивается Дима, — да и вообще… Ты ведь сам сказал, что я «хитрость и притяжение». Вот, оправдываю. Притягиваю тебя, обманываю сантехника, который третью неделю прийти не может. Все честно, считаю. Идем?       — Пойдем уж. — И улыбается вновь, уже ярко, открыто.       Пусть для всех Игорь Гром действительно ассоциируется с силой, грубостью, резкостью, Дима Дубин знает, что на самом деле он другой.       Куда ранимее и нежнее, чем казаться хочет.       И Дима это любит больше всего.       Дима вообще Игоря любит всего. Но не скажет ему об этом, конечно, а то он решит еще, что людей направо и налево можно бить. Дубин этого не переживет. Ему ж потом все оформлять так, чтобы все законно было.       Да и просто осознавать, какую силу ты над таким человеком имеешь, приятно.       Все же Игорь прав — в чем-то Дима невероятный хитрец.       Но его.       И Дима этому факту невероятно рад.