августовский

      Чимин сидит рядом с ним, на самом краю подоконника, свесив босые ноги вниз. Он улыбается, немного устало, но по-прежнему бесконечно счастливо и тепло, как улыбался все эти дни, которые провел здесь — в этом году удалось вырваться на целых две недели. На две августовские недели, бесконечно жаркие, пыльные, душные; спонтанные и нестерпимо желанные. К сожалению — и бесконечно быстрые.       Юнги рядом с ним, кажется, уже совершенно не по-летнему, с сыростью на душе, грустит, комкая в ладонях широкий подол футболки. Грустит, старательно скрывая, но с тем самым легким флером осенней меланхолии и серым дождем в темных глазах, которые он не рискует поднимать на расслабленного Чимина, все так же сидящего напротив и никуда (еще) не девшегося.       Юнги не смотрит на Чимина, но смотрит на его расплывчатое отражение в мутном окне: у него щеки загорели, и от ласкового солнца проступили редкие веснушки, Юнги каждый год им умиляется, на самом деле. Он все-таки исподлобья смотрит на него, смущенно опустив глаза, робко отчего-то до безумия, хотя с их кредитом доверия и бесконечной любовью, разделяемой на двоих и под мраком густой ночи, и при ослепительном жарком дне, не должно остаться эмоции, которая не была бы просчитана ими друг в друге. Но Юнги робеет все так же наивно, как когда-то давно, за рубежом множества их годовщин, о которых всегда вспоминает Чимин и не обижается ни капли, видя округлившиеся в осознании глаза Юнги по ту сторону экрана. Юнги смотрит, да: в растрепанные светлые волосы медью и расплавленным золотом вплетаются лучи заходящего солнца; глаза за чертовски длинными ресницами блестят и сияют, наконец отдохнувшие и выспавшиеся, Юнги лично контролировал; пунцовые губы влажные, покусанные, это Юнги, кажется, тоже контролировал сам.       Юнги снова возвращается к глазам: знает, что блестят они не только тем теплым сиянием и, может быть, любовью к кое-кому напротив, а еще немного, но тоской заледенелой, не оттаявшей, не выгнанной. Чимин на него всегда так смотрит, на самом деле, а Юнги иногда хочет взять его лицо в свои ладони и прошептать отчаянно, просяще, чтоб не смотрел на него больше так. Или так, или вообще никак: Юнги тяжело, потому что тоска эта ненавистная — неподъемная сволочь. А вкупе со своей, которая уже ярмом на шее, — так вообще хоть стой, хоть падай.       Юнги обычно выбирает второе и падает рядом с Чимином — он, по правде говоря, старается все рядом с ним делать, потому что их отмеренное время убегает сквозь пальцы стремительной струйкой: нельзя и секунды лишней позволить, — и валяются они — тоскующие, любящие, предвкушающие (разлуку неминуемую, к сожалению, а не тягучий жар по всему телу). Все друг о друге.       Пальцы трепетно переплетают, не говорят — уже, потому что наговорились всласть обо всем и ни о чем в первые три-четыре дня и ночи, а потом Юнги начал режим Чимина восстанавливать. Смотрят, изучая, запоминая — вживую все иначе, чем в пикселях голубого экрана в ночи. Молчат, слушая теперь более ценные звуки, чем голоса — умиротворенное ровное дыхание, кажется, замирающее на мгновение, стоит кому сжать чужую руку на долю крепче или огладить костяшки мазком шершавого большого пальца — нежнее, чем можно представить. Слушают мерное сердцебиение где-то в глубине, поочередно лежа на вздымающихся грудях друг друга и обвивая руками за талию, чтобы не оторвали, не отсоединили раньше положенного срока.       Юнги не позволит, а Чимин и не планировал: не здесь, не сейчас, никогда, пока в пяти сантиметрах между — глаза в глаза, рука в руке, сердце к сердцу. И любовь, одна их большая августовская любовь — Чимин честно не понимает, как так получается, что из года в год он роняет свою сумку на пороге породнившейся маленькой квартирки где-то на окраине города и себя — в другого человека без надежды на спасение, — именно на закате последнего летнего месяца, когда еще жарко, пыльно и горячо (горячее только чужим дыханием в макушку и в чужих руках, которые не отпускают от себя, с трепетом держа у сердца).       В августе, когда еще испепеляющее солнце в разгаре буднего дня, но ночи — прохладные, как и ветер из распахнутого окна, лижущий разгоряченную кожу под тонкими простынями и заставляющий теснее прижаться друг к другу. На улице — как патокой разливается томный день, утягивающий в свои объятия, ночь же запутает ветер в твоих волосах, изучит твою кожу мазками прикосновений, но так и не позволит коснуться себя в ответ.       Они всегда видятся в августе, из года в год, считая сначала дни «до», а потом — мучительные «после» — и не одно ли это и то же, потому что те две недели, — или неделя и пять, неделя и три с половиной — у Чимина самолет был в час дня тогда, или жалкие и абсолютно горькие три дня, которые Чимину выкроили и понадеялись, что того хватит, — летят, чертовки, как вне времени, а в руки так и не даются, оставаясь только квадратами прошедшего на листе отрывного календаря. А потом как по заученному — красная отметка движется, крестики рисуются, листы в конце месяца летят в мусорное ведро, а на стене — вновь тридцать (или тридцать один) день ожидания.       Они видятся в августе, да, когда расставаться потом горше в разы, на пороге дождливых одиноких осенних дней, где минуты звонков опять тянутся неразрывными нитями сквозь километры между ними. Где осточертевшая мелодия вызова и шорох помех микрофона. Где нестабильный интернет, корежащий изображение, и мерный стук клавиш после, потому что по видео из-за этого поговорить получается не всегда.       Где холодная половина постели и мятые простыни, а подушка вторая не убирается потом еще несколько месяцев, где подоконник все тот же из такого же холодного бетона, и краска облупленная затерта уже — Чимин любит, да и Юнги тоже не прочь, сидеть на нем часами — сначала в одной футболке, потом — замотавшись в плед, потому что из щелей к вечеру начинает дуть.       Плед, переехавший с кровати на окно, тоже селится там на последующие несколько месяцев.       — Во сколько у тебя самолет? — Юнги искренне ненавидит этот вопрос, всей душой хочет заставить себя разучиться его задавать, но с языка слетает одно и то же уже который год, вонзаясь иголкой предстоящей тоски в самое сердце. И если две недели назад он спрашивал это, томясь от сладкого предвкушения и улыбаясь тепло-тепло такому же улыбающемуся Чимину в Риме, то сейчас, Чимину в его Сеуле, говорит шепотом, немного хрипло и много — тоскливо. Не улыбается, как и не улыбается ему перспектива жить существовать в своих сеульских квадратных метрах.       С чужих губ сходит улыбка, Чимин жмурится, шумно вздыхая, и потягивается, разминая затекшую спину и шею. Потом ластится ближе, протягивая руки, а Юнги не может никак противостоять — только и делает, что переплетает их пальцы, как он любит, как они любят, считает переливы на дне карих радужек напротив — такие близкие, родные, любимые и любящие.       — Семь с половиной часов еще, — бормочет негромко в самые губы, чтобы потом поцеловать нечаянно и влажно, скользнув языком меж чужих сухих губ. Юнги его рук не отпускает, цепляется, как будто не часы, а секунды считанные остались, готовые упорхнуть в любой момент. Целует без напора, позволяя вести, и просто концентрируется на неразбавленных эмоциях, на прикосновениях разгоряченных губ, на ощущении чужих теплых рук в своих. На любви, которая их за собой тянет в самую пучину, не иначе. А то почему им настолько необходимо чувствовать друг друга, без возможности пресытиться? Звучит как проклятье. Ощущается — тоже, как тягучее, обволакивающее, топящее.       И, черт, как оно прекрасно.       …Юнги ненавидит прощаться. Ненавидит эти «аэропортные» объятия, спешные, будто краденые, поцелуи, взгляды эти, брошенные из-за плеча, когда ты сам — уже не рядом, уже без возможности обнять за плечи и ухватить поцелуй себе на губы. Когда в небе брезжит длинный путь домой — а домой ли? потому что Чимин сейчас, еще лежа на его плече в зале ожидания, не говорит решительно ничего, крепко держась за руку Юнги, только зябко жмется ближе, уткнув нос в рукав его широкой худи. Дом его тут, в вечернем Сеуле, под боком одного Мин Юнги, который его мысли разделяет.       К ночи обещают настоящий ливень, и Юнги, с одной стороны, переживает, что из-за этого могут произойти накладки, которые вымотают их обоих еще больше, чем это чертово «аэропортное» прощание. Но с другой — иррационально радуется, пропуская мысль и об отложенном рейсе, да пусть его хоть отменят, пусть хоть вообще этих аэропортов по свету вмиг не стало, и были бы они тут вдвоем, отрезанные ото всех в своем маленьком мирке. Пока в пяти сантиметрах между — глаза в глаза, рука в руке, сердце к сердцу. А в сердцах их глупых — одна большая августовская любовь на двоих. Греющая, искренняя, единственная.       Говорят, что это хорошая примета — уезжать с дождем. Чимин же считает плохими все приметы, где ему надо уезжать куда-то без Юнги.       Громкий голос сверху оповещает их о начале регистрации на рейс Чимина — сначала он летит до Парижа, чтобы там сделать пересадку до конечного пункта назначения — Рима, который, Чимин уверен, без него не скучал ни капли. Ожидающие вокруг зашевелились, покидая свои места, они же вдвоем не торопятся ни на мгновение. Успеется еще.       — Напиши, когда прилетишь, — тихо бормочет Юнги в светлую макушку на своем плече и невесомо целует, не удержавшись.       — Юнги… — начинает Чимин хрипло, лениво подняв голову.       — Мне плевать, во сколько, — строго прерывает он. — Мне только на тебя не плевать, ты же в курсе? Напиши, позвони, отправь фото. Как будет удобнее.       Чимин только выдыхает прерывисто, пронзительно глядя прямо в глаза напротив, и снова укладывается на чужое плечо, сжимая в объятии поперек ребер чуть крепче.       И для Юнги это — самое правильное и искреннее заверение. Самое правильное «хорошо», которое Чимин все же проговорил ему куда-то в шею, еле шевеля губами.       …Чимин ненавидит прощаться. Ненавидит это неизменное ощущение, сжимающее сердце в тисках тоски. А оно, сердце — глупое, влюбленное, еще не готово отпустить это чувство умиротворения, только-только несмело давшее первые нежные лепестки. И каждый раз одно и то же, сколько бы времени не проходило, сколько бы минут не набегало в разговорах по сети, сколько бы сообщений не было отправлено — все это затмевается прикосновениями, тягучими часами, проведенными под одним одеялом, голосами друг друга, трепетными ласками по изнывающим телам. Никакое «люблю тебя» в наушнике, сказанное перед тем, как собственные глаза слипаются, не сравнится с «люблю тебя» — шепотом между поцелуями, в ключицы или шею, в макушку перед тем, как у Чимина тоже закрываются глаза, но засыпает он, слушая мерно бьющееся сердце Юнги, а не тишину законченного вызова.       Чимин разворачивается, сжимая в одной руке паспорт с вложенным мятым билетом, а в другой теребя лямку сумки на плече. Он знает, что Юнги не смотрит ему вслед, знает, что не оглянется сам, и потому, наверное, сердце бьется где-то у горла, а в самом горле — ком невысказанного, давящий, угнетающий.       Юнги всегда смотрит. Чимин же всегда оборачивается, когда тот уже успевает затеряться в толпе.       В выси, в беспроглядной темноте опустившейся августовской ночи, брезжит еще не начатый путь домой, а Чимин смотрит на свой билет в раскрытом паспорте, и ступать бы он на этот треклятый путь никогда не хотел. Не там его дом, не в Риме, который он так и не понял, с которым так и не сроднился за долгие четыре года, где только вылазки в Корею, к Мин Юнги, позволяли почувствовать себя человеком — живым, любимым, счастливым.       До самолета в Париж — два часа, а потом — двенадцать часов долгой дороги, мыслей наедине и чувства оторванности. До Рима потом — еще два часа в небе, а после… Чимин не хочет считать, не хочет смотреть на одиноко висящий календарь на серой стене в съемной комнате. Не хочет больше жить существовать в одиночестве нелюбимого места, зная, что пристанище — там, на другой стороне материка, ждет его, запутавшегося, отчаянно ждет. И любит до безумия.       Потому Чимин смотрит в экран телефона, где три часа дня по местному времени, и пишет в открытый диалог Юнги, у которого сейчас ночь на пороге топчется, пишет, как он и просил.       «я люблю тебя. надеюсь, ты увидишь это утром, а не проснешься сейчас».       Он не видит, что сообщение было прочитано буквально в следующую секунду.       Не видит, потому что в другой вкладке на последние деньги с отпуска заказывает себе билет до Сеула. Опять через Париж, но теперь — точно домой. В один конец.       Чимин никогда и подумать не мог, что первого сентября сможет вернуться в беззаботный жаркий август. И остаться в нем навсегда — с Мин Юнги, конечно же.