ОТЕЛЛО НАИЗНАНКУ

Небольшой городок N, затерянный в бескрайних просторах средней полосы России. Сегодня в местном театре премьера — спектакль «Отелло» в постановке режиссера Вито Люсиани (в миру Вити Люськина, или просто В.), известного своими авангардными решениями и нетрадиционным прочтением классики. На афишах, расклеенных по всему городу, «Отелло» анонсировался, как спектакль по мотивам одноименной трагедии Шекспира. Зал был полон. В этот вечер здесь собрался весь местный бомонд. Режиссер В. сидел в первом ряду вместе со своей супругой Людмилой, дамой скульптурных форм, крутого нрава и непоколебимых принципов. Заканчивался последний акт. На сцене богатый венецианский дом в декорациях, созданных по эскизам великих мастеров 16 века. В центре стоит огромная резная кровать под шелковым балдахином. Напротив нее — деревянный столик, инкрустированный золотом (которое успешно заменяла желтая краска с блестящими вкраплениями). По периметру грозно ощерились два венецианских льва — символы роскоши и успеха. На кровати возлежала Дездемона. Ее голову украшала венецианская тиара. Одежда — голубое, прозрачное платье, скорее открывало, чем скрывало все ее прелести. А посмотреть там было на что. По счастливому стечению обстоятельств актрису звали Дездемона, но домашние называли ее ласково — Дездочка. Период персиковых щечек в ее жизни прошел, но осень еще не наступила. Роль Отелло исполнял местный мачо — парень неопределенного возраста, щедро окрашенный гримерами в черный цвет. На нем красовались черные лосины и белая манишка. Мужественный рельеф его тела заставлял учащенно биться сердца женской половины зрительного зала. Отелло слегка штормило…то ли от премьерного волнения, то ли от выпитой накануне настойки повышенной крепости «Хреновуха энская». Дездемона, облокотившись на правую руку и, откинув голову назад, обратилась к Отелло с томными нотками в голосе: «Сегодня по реке плыла! А там стояли три коня: Один — в пальто, Другой был в шляпе, А третий просто косолапый. В одном из них тебя узнала. А я в гондоле проплывала. И гондольер меня щипал, На дно гондолы завлекал. Но я тебе верна, мой друг, А гондольер? Так он уж труп!» Отелло, сурово сдвинул брови к переносице, и, пытаясь удержать равновесие, схватился рукой за край стола. Глядя прямо в глаза Дездемоне, он произнес с нервными интонациями в голосе: «А ты молилась ли сегодня? Так знай, твой час уж наступил! Мне это слушать нет уж сил! Твое вранье — удар поддых! Твой труп живее всех живых!» Но Дездемона была не из тех, кто падает ниц при первых раскатах грома. Она порывисто вскочила и перешла в наступление: «Так ты молись-то, а не я! Меня расстраивать нельзя! Когда я мимо проплывала, Двух куртизанок увидала! Они к коню (тебе!) ну словно львицы, И в том бооольшие мастерицы! А ты развратниц ублажал, И их шампанским поливал! Они устроили тааакоее, Что ни движенье, то дурное! Ты б постеснялся, уж весь сед! Ох! Сколько ты наделал бед!» Отелло не ожидал такого отпора. Грозно вращая глазами он навесил на лицо маску сурового гнева. Однако в ту же секунду штормовая волна переместилась в его голову и Дездочка понеслась вокруг него с пугающей скоростью. Режиссер В., наблюдая за круговыми движеньями Отелло, досадливо морщился: «Зачем дураку хреновуху наливал! Сейчас весь спектакль испоганит, морда чумазая!» Тем временем, Отелло, пытаясь удержаться на собственной орбите, сорвался на крик: «Я тот Юпитер! Мне все можно! Тебя убить вообще не сложно! А ты презренная молчи! Нормы терпимости учи! Да не учи, тебе уж поздно! Молись, Коли сейчас возможно!» И, прошипев:"Душить иду! Умри презренная!», бросился к Дездемоне, но не смог удержать равновесие и рухнул на кровать, прямо на Дездочку. Она попыталась выползти из-под Отелло, но он навалился еще сильнее и сцепил пальцы на ее шее. Заснувшие было зрители оживились, а кое-кто даже начал аплодировать. Им виделась иная картина: будто бы между Дездемоной и Отелло происходит акт великой любви, сопровождающийся плотскими наслаждениями. Люсиани едва сдерживал рвущуюся наружу бурю эмоций. Ревность гремучей змеей душила его. «А вчера-то, вчера говорила, принципы, мол, у меня. Вот они — ее принципы…размером с 2 бицепса этого алкоголика!», — шипел про себя режиссер. В какой-то момент он не выдержал и ринулся на сцену прямиком к кровати, на которой барахтались Дездемона и Отелло. «Вы бы хоть людей постеснялись, эммануэли недоделанные», — едва сдерживая гнев, сквозь зубы процедил режиссер. Смущенный Отелло подскочил и выбежал за сцену. Режиссер эмоционально обратился к Дездочке:"А ты, «прости господи», устроила здесь публичный бордель! А вчера-то…вчера все о принципах твердила!». Дездочка не сдержалась:"Ах ты развратник авангардный! Вчера был такой ласковый, целый воз обещаний надарил! Так вот знай! Тебе я не дамся, не сдамся и не продамся! Никогда!» Режиссер побагровел: «С завтрашнего дня наш театр в твоих, Дездемона, услугах не нуждается! Ты уволена!» Дездочка вспыхнула, влепила режиссеру пощечину, да такой силы, что он отлетел к стене, и в слезах выбежала в гримерку. Там слезы из глаз полились с удвоенной силой. Вдруг за ее спиной раздался бархатистый мужской баритон: «Вам не к лицу слезы! Успокойтесь! Я решу все Ваши проблемы! Давно слежу за Вашим творчеством! И покорен талантом!» Она обернулась. Перед ней стоял он, герой ее сновидений. Она не понимала, красивый он или нет, умный или глупый, талантливый или бездарный, но он был так магнетически притягателен, что Дездочка в одно мгновение утонула в омуте его маслянистых глаз. «Разрешите представится, КоЗАЕЦнова», — продолжил он. Она подумала, какое странное имя, а вслух произнесла: «Очень приятно! Дездочка!» На следующий день она вновь репетировала в театре.