Гамбит

      — Вы меня боитесь, капитан?       Чашка с горячим чаем останавливается у рта. Ривай поворачивает голову и смотрит в распахнутые бирюзовые глаза.       Этот вопрос кажется очевидным с самого начала. Разве может он, сильнейший боец человечества, боятся какого-то пацана, которому едва стукнуло шестнадцать лет. Абсурд.       Но Аккерман не торопится с ответом. Годы жизни вымуштровали — никаких лишних слов и действий. Всё может иметь последствия, о которых он затем пожалеет. А жалеть ему и так хватало о чём.       «Боитесь…»       Это чувство питает людей. Оно — древнейший защитный механизм, который оберегает всех живых существ от смерти. Боязнь высоты, огня, взбесившейся коровы, несущейся навстречу телеги, соседа в переполненном голодных ртов городе — всё так или иначе может привести к гибели. А то что неизвестно, вызывает страх.       Сейчас его главный источник расхаживает за пределами стен, но иногда прорывается внутрь. И даже если голова несчастного не будет раздавлена как спелый помидор между крепких исполинских зубов, переломивший позвоночник кирпичная стена разрушенного города тоже приведёт к неминуемой смерти.       Титанов боятся все без исключения. Правда, люди считают, что военные боятся их чуточку меньше, раз те посвятили свою жизнь защите мирного населения от чудовищ. А члены легиона разведки так наверняка относятся к ним не с большей опаской, чем к лающей собаке.       Но это неправда. И разведчики боятся титанов даже сильней, чем простое население, большая часть которого видела одного титана раз в жизни издалека либо не видела вообще.       Боится их и Ривай. Только его страх связан с другим. Он знает, есть участь хуже смерти.       Например, жить в одной комнате с трупом или найти на месте друзей кроваво-красное месиво. Смотреть в пустые глаза на оторванных головах, вытекшие мозги и торчащие как зубочистки в мясе кости.       Видеть это каждый раз.       Каждый раз.       Поэтому да, он боится Эрена Йегера. Но не потому что он титан. А потому что Ривай не хочет снова остаться один.       Он отпивает чай. Между вопросом Эрена и его ответом проходит меньше минуты. Аккерман просто задумывается, а перед глазами уже слишком много событий, которые он хотел бы забыть.       — Нет.       Он видит на лице Эрена облегчение.       Был ли это знак? Предвестник неминуемого конца, который был в силах остановить капитан?       Ложь стоит того. Ривай точно не хочет становиться тем, кто погасит огонь внутри Йегера. Может именно поэтому его тянуло так к парню. Точно так же как к Эрвину. Они были похожи. Обладали тем, что так не хватало самому Риваю, то что он давно не просто похоронил под маской безразличия и холода, а вытравил из себя. А может, этого никогда и не было в нём вовсе.       Он думал, что им хуже. Ривай порой испытывал к обоим что-то отдалённо напоминающее восхищение с толикой зависти. Познав боль утраты, свет ни Эрвина, ни Эрена не угас. Наоборот, распалился с большей яростью. Их вели разные силы: одного любопытство и эгоизм, другого — слепая ярость и ненависть, месть и жажда убийства. Но своей страстью они были способны заряжать, вести за собой, направлять и давать надежду.       Спасители человечества.       В других обстоятельствах их назвали бы сумасшедшими. Таким как Эрвин Смит и Эрен Йегер не место среди мирных жителей, потому что в своём фанатичном желании они готовы пойти на всё, пожертвовать всеми и всем ради достижения эгоистичной цели. Но разве не такие люди нужны в этом безумном и жестоком мире?       Им было с чем сравнить. Они знали тепло материнских прикосновений, любящий взгляд отца, тёплый и уютный дом, где пахло свежей едой. Их лишили всего, и оттого они сражались. У Ривая же вся жизнь — это череда болезненных воспоминаний и хаотичного поиска…       Того, за чем он может следовать.       Он завидовал Эрену и Эрвину за то, чего сам был лишён. Завидовал тому, с какой страстью они жили, как ставили перед собой цель и с каким упорством шли к ней. Под их ногами крошились черепа, их ступни кровоточили, но они двигались вперёд несмотря ни на что. А Ривай… он мог лишь смотреть в их спины.       И однажды Аккерман просто думает: что, если энергия передаётся через физический контакт. Точно так же, как благодаря тому титану, Эрен пробудил свою силу. Вдруг таким образом он сумеет приобщиться и понять, каково быть живым.       Почему-то такого желания у него не возникало, когда он оставался наедине со Смитом. Может потому, что тот его раздражал своим налётом загадочности и надменности. Эрвин вёл себя так, словно всегда знал что-то наперёд, будто ему было доступно то, что неведомо остальным. В какой-то мере главнокомандующий считал себя лучше других, и что ему даровано право распоряжаться всеми доступными ресурсами без спроса. Ривай тоже был его расходным материалом для достижения цели.       А вот Эрен был другим. Он с обожанием и благоговение смотрел на Аккермана, ловил каждое слово. Не просил ничего взамен и был готов при необходимости без вопросов умереть от рук капитана. Поначалу это раздражало Ривая. Он не жаловал бесхребетных людей и блюдолизов. Но спустя время, когда он присмотрелся к Эрену, в нём начало появляться уважение к юному титану. Громкие речи и бахвальство Йегера были не пустым звуком, пусть и отчасти стали результатом юношеского максимализма.       Главное, что Эрен верил. Верил в непогрешимость своих действий и убеждений. Ривай стал для него предметом обожания и преклонения, идолом к которому он стремился, чтобы спасти запертых за стенами людей.       Но спасение нужно было самому Аккерману. Ему не было дела до человечества, но было до мира, в котором жили такие как Эрен.       Поэтому он коснулся губ Йегера. Безо всякого умысла. Ему в голову не могло прийти, что Эрен интерпретирует это по-другому. Ведь очевидно, что Ривай не испытывал к нему сексуального желания (он вообще давно забыл, что это такое), а Эрен не проявлял никаких признаков заинтересованности хоть в ком-то кроме титанов. Поэтому, когда язык Йегера уверено провёл по его сомкнутым губам, Ривай опешил и растерянно приоткрыл рот, куда мгновенно проник парень. Выйдя из ступора, Аккерман оттолкнул Йегера. Тот в ответ непонимающе уставился на капитана, дескать, ты же сам полез первый. А Ривай так и остался стоять с вытянутой рукой, держа Эрена на расстоянии, не понимая, что он сейчас наделал. Он рассеянно приложил ладонь к губам, которые ещё хранили остаток чужого тепла.       Он пробормотал что-то невнятное. Развернулся, чтобы уйти куда угодно, желательно за стены, подальше от Эрена, только бы не чувствовать его непонимающего взгляда и своих горящих щёк.       Ривай быстрый, но Йегер выше, и он успел положить руку у головы Аккермана, закрывая спасительную дверь. Ривай уставился в деревянную поверхность, будто хотел испепелить её. Вдоль позвоночника пробежала дрожь, когда он затылком почувствовал дыхание Эрена прямо на коже.       То, что он сделал — неправильно. Так нельзя. Он хотел (пусть это было не в его природе) извиниться перед Эреном, за своё поведение. Ривай запоздало осознал, что он только что совершил. Это можно расценивать как домогательство мало того, что своего подчинённого, так ещё и который мог годиться ему в сыновья, будь в юности Ривая меньше крови и больше женских тел.       Он всегда чётко отдавал себе отчёт о своих словах и действиях, ибо одна ошибка в этом мире может стоить жизни. Это правило Аккерман усвоил, будучи ребёнком.       Но сейчас он совершил просчёт, который мог стоить ему даже больше, ведь за свою жизнь он не сильно цеплялся.       — Прости, — тихий голос Эрена раздался прямо позади. Аккерман буквально чувствовал его. Йегер стоял так близко что жар его тела передавался и Риваю.       — Прости.       Эрен извинялся, но ему не было жаль. И в тот момент Ривай понял, насколько облажался. На что он рассчитывал, целуя парня? Думал, сделает вид, что ничего не было, а наивный Эрен не придаст этому значения?       Только вот, тот самый Эрен оказался не так прост, как до этого думал Аккерман.       «Только раз, капитан. Прошу. Всего один раз».       А затем был и второй, и третий и двадцать третий.       Они нашли в сексе то, чего обоим не хватало. Это была странная, но по-своему правильная связь. Просто Риваю нужен был маяк, а Эрену — якорь. Уверенность в будущем дне и в том, что бремя ответственности лежит не только на нем. Аккерман это хорошо чувствовал. О, это бремя весило немало, когда прижимало его к твёрдой кровати или каменной стене. Он видел отчаянье в бирюзовых глазах Эрена, даже когда тот кончал. Ответственность, что на него повесили, о которой талдычили снова и снова, надевая на шею цепи с мёртвыми разведчиками и убитыми мирными жителями, утягивающие всё ниже и ниже.       Пока однажды его огонь не начал гаснуть.       С того момента как Эрен узнал правду о своём происхождении, его поведение резко поменялось. Нет. Он изменился сам. На Йегера навалилась апатия, он начал часто задумываться. Отключаться. Бушующая ярость в его глазах, что поразила Ривая в их встрече в тюрьме поутихла, проявляясь только в критических ситуациях, и это беспокоило Аккермана.       Он похоронил свою семью, друзей, отряд. Остался капитаном крохотной группы разведчиков, которые могли при случае справиться без него, особенно когда со всеми вылазками за стены покончено надолго.       Бережно собираемый из осколков мир Ривая снова рушился от предстоящей неизвестности.       «Снова», думает он, глядя на отстранённого Эрена краем глаза, натягивая сапоги. Он хочет залезть ему в голову, и одновременно не желает ничего знать. У них есть насущные проблемы. Шатающаяся основа легиона разведки — Ханджи и Ривай — сомнительный дуэт, который, словно слепых котят, оставили посреди леса.       И Ривая бесит, что даже в такой ситуации, ему есть дело до того, что в башке у этого недотитана.       — Ты в последнее время задумчивый, — как бы между прочим произносит он.       Аккерман неторопливо застёгивает рубашку.       Йегер отвечает не сразу. Ривай даже думает, что тот вообще ничего не скажет.       — Ты будешь меня ненавидеть?       Пальцы Аккермана замирают на последней пуговице. Он поворачивается к Эрену, который не сдвинулся с места. Так и лежит на мятой постели, даже не потрудившись прикрыться.       Ривай бы обязательно едко высказался по этому поводу. В другой раз. Другому Эрену.       — За что?       Йегер опять молчит, видя в потолке, судя по всему, нечто такое, что недоступно другим. Он чуть хмурит лоб, больше чем в последнее время. Желваки ходят под кожей скул.       Эрен обращает глаза, которые однажды выбили воздух из Ривая, на капитана.       Теперь там обитает то, что встречается у ветеранов разведкропуса или тех, кто оказывается при смерти. Вековая мудрость, отчаянье, смирение. Вот что Ривай видит в бирюзовых глазах.       — За то, что оставил тебя.       — Не говори глупостей. Ты здесь, — отзывается Аккерман раздражённо.       Тот не отвечает. Снова устремляет свой взгляд на потолок.       Ривай ещё вспомнит эту фразу. Когда Йегер сбежит из тюрьмы. Когда будет читать тайное послание о нападении на Марлию. Когда они нанесут последний удар по первородному.       Но пока они здесь, в штаб-квартире легиона на острове Парадиз, Ривай думает, что у Эрена «тот самый период», о котором говорила Ханджи. Хочет, чтобы был он. Пускай гормоны и что-нибудь ещё. Побочный эффект титана. Всё что угодно.       Он не знает, почему они до сих пор встречаются. Секс теперь напоминает процедуру, которую советуют выполнять два-три раза в неделю. Эрен постоянно будто где-то в другом месте. Он теряет интерес практически ко всему. Даже к капитану, хотя ещё совсем недавно смотрел на него как преданный щенок.       Пока он нависает над Риваем и механически исполняет предписанную рекомендацию по недельной норме избавления от спермы, Аккерман прикрывает сгибом локтя глаза, чтобы не видеть отрешённого взгляда Эрена. Почему-то сейчас у него появляется острое желание прижаться к упрямо сжатым тонким губам Йегера, и он понимает, что они не целовались. С того первого раза больше никогда. Сначала Аккерман сам не давал — смущался, пряча это за раздражением. А потом и напор Йегера где-то дал сбой, и он сдался.       Но даже так Эрен ему важен. Он — сосредоточие оставшихся воздушных замков Аккермана. Последняя надежда не человечества, а его собственная, личная. И он знает, что намеренно эгоистично, как и остальные, возлагает на плечи Эрена слишком много, но ничего не может с этим поделать — в его жизни больше не осталось никого, кто придавал бы ему смысл идти дальше.       Как Аккерман хотел бы проницательность Эрвина. И его плечи. Да, чтобы Эрен мог разделить ответственность и ношу с кем-нибудь. Но не с ним. Ривай знает, как грамотно завалить пару титанов, эффектно резать глотки, выбивать из должников деньги, оттирать кровь с кожи, полировать дерево и терять дорогих людей. Но он совершенно беспомощен, когда дело касается командной работы, стратегии, там, где нужно принимать решения за сотню людей, координировать их и воодушевлять.       Особенно последнее.       Интуитивно он понимает, что должен что-то сделать. Поддерживать или утешить Эрена. Поговорить с ним, вселить уверенность или что там ещё делают близкие люди. Но они не близкие. А Ривай не умеет проявлять эмоции.       Но он честно старается. Садиться на край кровати и неуклюже кладёт руку на голову Эрена. Тот вздрагивает от неожиданности. Удивлённо смотрит на капитана. Аккерман чувствует, как краска заливает его лицо будто где-то рядом колоссальный выпускает пар.        Ривай гладит, чересчур, на его взгляд, длинные пряди Йегера. Неуверенно, медленно. Даже боязливо.       На мгновение ему кажется, он видит прежнего Эрена. Его огромные глаза и бурлящую в них энергию. Будто на секунду в Йегере что-то сдвинулось. Он удивлённо приоткрывает рот. Аккерман замирает, с ужасом смотрит на губы Эрена, и мысленно молит, чтобы тот молчал.       Потому что боится.       Потому что не хочет привязываться, чтобы его снова вывернули наизнанку и Ривай точно знает, опять этого он не переживёт уже. Больше не выдержит.       Лучше бы он никогда не встречал Изабель. Не покидал подземный город и уже давно превратился бы в прах где-нибудь под упавшим сталактитом. Тогда его не заражали бы чужие мечты, которые словно болезнь расползаются по всему телу и заполняют мозг, придавая жизни смысл. Чтобы затем, словно в насмешку, отобрать всё и оставить от него пустую, выпотрошенную оболочку.       И Эрен чувствует это и ничего не говорит. Вместо этого он покусывает нижнюю губу и на его лице снова обычно бесстрастное выражение.       Ривай даже не замечает, как перестал дышать в то мгновение.       Пока Аккерман следит за бородатым ублюдком, он думает, изменилось бы что-то, не сдай он тогда назад. За проведённый в лесу месяц у него было предостаточно времени проиграть в голове сотню вариантов развития событий.       Ривай говорил, что никогда не знаешь, к чему приводит тот или иной выбор. Только это убеждение удерживало его от того, чтобы бессонными ночами не сойти с ума. И сейчас как никогда на него наваливается осознание последствий собственных решений: нужно было позволить атаковать женскую особь, скормить титана Хистории, спасти Эрвина вместо Арлерта.       Не привязываться к Эрену.       Может тогда они не барахтались бы сейчас в этом дерьме.       Никто не узнает, как бы сложилась история, поступи он иначе хотя бы в одном из случаев. Но Ривай знает — любой другой исход был бы лучше того, что у них есть сейчас.       Последний раз он видит Эрена, когда пути обратно уже нет. Ему и оставшимся членам когда-то величественного разведотряда вместе с бывшими врагами не остаётся ничего иного как уничтожить того, кто много лет являл собой олицетворение свободы всего народа Парадиза.       Как иронично.       Они так не поговорили, Да и о чём. Ривай просто осознал, что совсем не знает Эрена. Видел его изменения, но сделал вид, будто ничего нет. Решил, тот справится сам.       Эрен справился. По-своему.       Фарлан и Изабель подарили ему мечту. Эрвин дал крылья. Эрен — надежду. Ради этого он убивал товарищей своими руками и отправлял остальных на смерть.       Вся их борьба оказалась фарсом. Жертвы — бессмысленными, клятвы — пустыми словами.       Ривай не уверен, что у него остались силы — желание — продолжать жить дальше.       Он не хочет отпускать Эрена. Ему нужно так много ему сказать. Выбить зубы, за то что тот самовольно устроил. Отругать, обложить всеми словами, которые он выучил за свою жизнь в трущобах среди сброда, избить до кровавых пузырей. А затем обнять. Крепко. И не отпускать. Сказать, что всё будет хорошо, как бы банально это не звучало. Пусть ему не понять всей ноши Эрена, Аккерман сейчас бы поступил по-другому. Не шёл бы следом, но встал рядом.       Они оба не годятся на роль спасителя, но вдвоём, кто знает, может быть у человечества был бы шанс, придумай они что-нибудь вместе.       Пройдут столетия и Эрен Йегер так и останется в памяти людей чудовищем, что едва не уничтожил весь мир. К этому времени не будет никого, кто бы знал уставшего мальчишку, обременённого мечтами и надеждами тысячи мёртвых.       Его жертва станет напрасной. Природу человека не изменить и страх всегда будет господствовать в сердцах людей до скончания времён. И когда через сотни лет они забудут о клятвах, что давали перед лицом смерти и встанут друг против друга, в мире снова появится спаситель. Который затем взойдёт на костёр.