Вальс

В болтовне фрейлины Б. была какая-то изюминка. Не умея рассказать ничего интересного, она, тем не менее, мнила свои истории чрезвычайно пикантными и то загадочно понижала, то возбуждённо повышала голос. Покачиваясь на мерных волнах её щебета, Пётр ощущал умиротворение, сходное с прогулкой на лодке в погожий день. Он не разбирал ни слова и даже не пытался вслушиваться. Отточенный двором и салонами светский навык заставлял его изобразить участие на первых нотах сменившегося тона. Разум же его был далеко. На другом конце стола. Князь Москворецкий имел совершенно преступную привычку выслушивать собеседников, по-птичьи склонив голову набок, растянув губы в благодушной улыбке и устремив невидящий взгляд из-под ресниц на какую-нибудь безделицу вроде сахарницы. Его шея, обычно скрытая строгим накрахмаленным воротничком, при этом слегка обнажалась. Кожа там была нежная и до того тонкая, что при малейшем защипе под нею расцветала красная отметина. Через несколько часов она наливалась синевой и долго не хотела сходить. Пётр знал это наверняка — он не раз самозабвенно покрывал её крепкими поцелуями. Стоило переусердствовать, Москворецкий шипел и почти до боли стискивал в пальцах его волосы на затылке. «Что творишь?» — спрашивал он. «Што твариш-ш?!» — слышал Пётр возле самого уха. Наутро Москворецкий долго сидел перед трюмо в приспущенном до плеч шёлковом халате, который Пётр привёз ему из Японии, и колдовал над пудрой, маслом и тальком, стремясь вернуть коже светлый оттенок. Хоть он был повёрнут к кровати спиной, через зеркало было видно его лицо — сосредоточенное, в моменты отвлечённого спокойствия чуть печальное. Оно замирало в выражении некоторой опаски, когда он поднимал руку и на пробу касался темнеющей отметины кистью. Оно застывало холодной маской, когда он перехватывал в отражении взгляд Петра. Лишь глаза — невероятные, цвета французского абсента глаза — вспыхивали, будто подожжённые. В особенно дурном настроении он принципиально не смотрел на Петра и запрещал называть себя Мишей. Пётр думал, что он крайне непоследователен в гневе. Чтобы его наука возымела успех, Михаилу стоило бы уехать на свою петербургскую квартиру и лишить его удовольствия видеть себя таким — полуобнажённым, зацелованным, босоногим. Прелести его облика не портило даже раздражение. Его, клокочущее и бурлящее, Пётр принимал как свою победу: никому другому не удавалось заставить обычно невозмутимого, тонко-ироничного князя Москворецкого, не находя от возмущения слов, приводить себя в порядок с той же молчаливой остервенелой тщательностью, с какой вылизывают шерсть сердитые коты. Пётр готов был молить хоть Бога, хоть Дьявола, чтобы идея уехать никогда не пришла Михаилу в голову. Ему невыносимо мало было этих золотых волос, куда более гладких и мягких, чем хвалёный японский шёлк, этих чарующих глаз, властнее зелёной феи захватывающих разум. Мало было тайных встреч, украдкой соединённых на вечере рук, тронутых губами кончиков пальцев. Он жалел порой, что весною, в розовеющем цветами Париже, не убедил Москворецкого остаться. Сначала — до привычного летнего путешествия на Капри, потом до конца тёплых дней, а после — ещё «чуть-чуть», которое станет «навсегда». В Париже, пожалуй, никого не удивили бы пряные нотки их дружбы. Там скандал не губил, а лишь выгодно оттенял светские фигуры. Там даже был для них специальный танец — танго. В России им оставался только незримый вальс. Шаг — Пётр скользит глазами по точёной скуле. Шаг — ресницы Михаила, дрогнув, взлетают вверх, и он поворачивает голову, почуяв чьё-то внимание. Шаг — на бесконечно долгое мгновение они тонут друг в друге, и сердце стискивает болезненная, подернутая острым ожиданием потери нежность. Шаг! Они обрывают обмен взглядами, даже не улыбнувшись друг другу. Москворецкий снова опускает ресницы. Пётр почти уверен, что его взор в этот момент гладит его по рукам. Он безо всякой надобности чуть сжимает в ладони жемчужно-белую салфетку, и губы Михаила на миг дёргаются в призрачном смешке понятого намёка.