Песни Детей Ночи. Песнь I. Миадар

      В течении года с Мэйуми пытались связаться много раз. Родители уважали чувства девушки и не приезжали лично, Элхад же каждую неделю писала в Пристанище, уверяя Вожака в добром здравии дочери, но минимум раз в месяц в Подземный город спускался вампир, что нёс на части своего тела ауру Виктора, а не Элхад, и, проследовав до замка, быстро уходил. Пару раз Мэйуми даже встречалась с посланцами взглядом, но не более этого. Ей было слишком неловко, а вампиры Гнезда Свободы слишком торопились обратно в Пристанище. После этого либо кто-то из Гнезда передавал Мэйуми, что Элхад её ищет, либо же Первородная передавала письмо девушке лично, со временем перестав спрашивать, собирается ли та отвечать.       Все письма от родителей Мэйуми хранила, однажды даже пришла весточка от Виктора, и часто прилагались торопливые записки от Яно и Ивы, написанные явно в последний момент. Но ответила впервые Мэйуми лишь спустя год после своего обращения, под угрозой Морфея, в противном случае, утащить её на родину.       Поначалу письма Мэйуми были почти сухими — девушка просто отвечала на вопросы родителей, тяжело царапая пером бумагу, и не писала что-то помимо этого, но с течением времени, примерно ещё через год, неловкость, смешанная с чувством вины, почти прошли, хотя Мэй всё равно боялась возвращаться, стараясь пропускать взглядом приглашения.       Со временем ответы Мэй становились длиннее и иногда включали в себя три письма: отдельно для отца и для матери, и одно общее. В общем, помимо всё тех же сухих ответов на вопросы, передавалось что-нибудь Яно, Иве и Виктору, а в письме матери Мэйуми восторженно писала о магии — заклинаниях и травах, с которыми успела познакомиться, о книгах. Иногда Мэйуми не могла удержаться и жаловалась на Влада, в ответ на что получала шутливые замечания. Письма отцу же были менее наполнены чувствами. В них Мэйуми пересказывала какие-нибудь интересные ему события (например, встречу с местными оборотнями), передавала что-нибудь от Элхад. Родители радовались её письмам. Это чувство исходило от бумаги, впитавшей запахи Озэму и Юко.       Но в один день пришло письмо, приглашение из которого девушка не смогла проигнорировать. Какие бы сомнения не терзали Мэйуми, она даже не предупредила Элхад — тут же помчалась домой.       Возвращение было шокирующим как для самой Мэйуми, так и для Пристанища, стражи которого даже не признали дочь Вожака, ушедшую четыре с половиной года назад. Но не успели они даже попытаться остановить девушку, как та пробежала в город, замедлившись у ворот и бросив опешившим волкам такое неловко-знакомое «Всем привет». Благо в тени городских стен стоял вампир, однажды доставлявший послание в Пристанище и знавший новый запах юной Хасимото.       Мэйуми преодолела расстояние от главных ворот Пристанища до резиденции Вожака меньше, чем за половину минуты. Дыхание девушки сбилось, сердце стучало непривычно громко, оглушая, и быстро, будто собираясь выпрыгнуть из груди. Мэй была безмерно счастлива вернуться в свой дом спустя столько лет. Но радость не отменяла того факта, что ей было стыдно возвращаться в Пристанище вампиром, а не человеком или же волком. Оборотни чтили свободу, но даже так, это был вовсе не её выбор. Мэйуми по-прежнему была дочерью Вожака, поэтому, в глубине души, она ждала осуждения и презрения от жителей Дома народов.       Но взгляды бывших сородичей и земляков мало волновали Мэйуми сейчас. Она, последовав запаху, ворвалась в покои Вожака, совершенно забыв о том, что сейчас куда сильнее и поэтому несчастные, хрупкие сёдзи разлетелись в щепки       — Отец! — запыхавшись, крикнула девушка, не заметив образовавшийся погром. — Как мама?       Озэму, что выглядел гораздо старше и куда более уставшим, чем помнила Мэй, поднял на дочь почти выцвевший от печали взгляд, и Мэйуми не могла не заметить его почти вампирскую бледность. Мужчина, что даже во время ужина в кругу семьи излучал силу и величие, был подавлен. Нет. Он был раздавлен, и даже появление дочери, которую он не видел почти пять лет, не отразилось на пустом лице никакими эмоциями.       — О-отец? — Девушка сглотнула.       На её лице сначала было волнение, а затем промелькнуло осознание, но его тут же сменило неверие. Мэйуми не могла, не хотела поверить в то, что она не успела. Она торопливо огляделась, в надежде увидеть родной силуэт или почувствовать её родной аромат, но в нос свирепо ударили лишь благовония, что заглушали запах…       — Ты… — едва выдавил из себя Озэму тихим голосом, только сейчас понимая, что не один в комнате и, что Мэйуми вернулась, — не успела.       Эта фраза стала концом. Веки Мэй задрожали от нахлынувших слёз, а в горле образовался ком, не позволяющий даже дышать. Тело стало ватным и, схватившись в отчаянии за волосы, Мэйуми рухнула на колени перед так и не поднявшимся на ноги отцом. Везде было непривычно тихо, и даже воздух, казалось бы, стал тяжелее, а ветер утих, лишь издали насвистывая печальную мелодию, едва касающуюся чуткого слуха волков и вампиров.       Детям запретили шуметь и играть, на улицах было пустынно, словно город вымер, но он был полон шёпота за прикрытыми окнами, город скорбил. Ещё на подходе Мэйуми это заметила, но слишком спешила в резиденцию и не обратила внимания. Осознание обрушилось с небес лишь сейчас.       Мэйуми не пела. Тётя её мамы, едва успевшая приехать, и Озэму тихим шёпотом, сквозь слёзы, пытались исполнить колыбельную, что была специально написана для этого дня, ведь Юко не была от рождения оборотнем, и даже Юудэй, пусть и не до конца понимая происходящее, пытался повторять слова на старом диалекте. Но Мэйуми не могла заставить себя даже просто открыть рот. Она молча сидела почти в углу покоев матери неподвижно, скрывая своё тело в тени, и мёртвым взглядом смотрела на то, как отец посыпает тело своей жены лепестками сакуры. С улицы её слуха достигало сердцебиение людей, что с рассвета начали выстраивать собой дорогу до озера, через весь город, и не смели произнести ни слова.       Юко было всего пятьдесят четыре года, что по меркам оборотня, а уж тем более мага-оборотня — молодой возраст. Она встретила Озэму, когда ей было всего пятнадцать, и оборотень лишь два года как пробудил в себе Вожака, а для Пристанища только-только нашёл подходящее место. Мэйуми родилась лишь через восемнадцать лет, ещё через шестнадцать — Юудэй и вот, два дня назад, на свет появилась Юки, сейчас мирно спящая на руках Мэй. Маленькая девочка выглядела так расслаблено, посапывая в холодных объятьях, и не знала, что никогда не сможет увидеть улыбку матери. Озэму долго не мог заставить себя посмотреть на малышку, и колыбельную девочке пришлось петь Мэйуми.       Смерть при родах была распространена у людей, но тело оборотня выдерживало эту муку, поэтому смерть Юко стала потрясением. Организм Хасимото был слишком ослаблен, ведь после обращения Мэйуми Юко стала проводить в храме магов больше времени. Она искала покинувших город мстителей, искала Дракулу, помогала всем, кто просил помощи у Пристанища и, в конце концов, истощила себя до состояния обычного человека. Даже внешне она казалась старше положенного, а раз уж усталость отразилась на её теле морщинами, то внутренних сил и подавно осталось мало.       После исполнения членами семьи тихой колыбельной тело Юко вынесли из покоев, позволяя ей в последний раз увидеть свет луны, и понесли к озеру под молчание скорбящих. Люди склоняли головы перед ней и бросали под ноги носильщиков ветви сакуры, что, под воздействием магии, расцвела в этом году ещё раз. Юко любила красоту этих деревьев, отчего Озэму распорядился посадить их у резиденции незадолго до рождения Мэйуми, сейчас же розово-белые лепестки осыпали собой город и покрывали водную гладь безымянного озера.       Тело женщины бережно уложили в длинную лодку с низкими бортами и накрыли белым покрывалом, отпуская в медленное плавание, пока маги по всему берегу шептали, стараясь не нарушать городскую тишину, заклинание. Когда лодка дошла до центра водоёма, берег запылал, и высокие языки пламени, что плясали под мелодию ветра, устремились друг к другу, желая объединиться в единый пожар, идя по воде. Все решили, что это будут достойные похороны для Юко, ведь она была не только женой Вожака, но и верховной защитницей Пристанища. Все и каждый восхищался женщиной.       При виде того, как пламя охватило погребальную лодку, расписанную символами на древнем языке оборотней, никто из присутствующих не смог сдержать слёз, только сейчас окончательно приняв эту неожиданную смерть.       В Пристанище прибыли Вожаки всех Стай Нихона, что подчинялись Озэму, Стаи с большого континента выразили ему своё сожаление. Элхад и некоторые Первородные также посетили убитого горем мужчину лично, и он смог найти в себе силы встретить их. Мэйуми же, на всё время до похорон, заперлась в давно забывших её запах покоях и присматривала за новорождённым ребёнком, не желая больше никого видеть и проигнорировав даже Элхад, что просидела у покоев вампира больше часа.       Но вот похороны Хасимото Юко завершились. На дворе была глубокая ночь и, из-за траура, она стала подобна Тихой, так что на храмовой площади никого не было, лишь один парень-маг дрожащим шёпотом изливал свои чувства дереву, что тоже скорбело, не позволяя листве сиять.       Мэйуми сбросила верхнюю часть кимоно к корням Первого дерева и с ногами на неё забралась, помня, как мама просила её не сидеть на голой земле и всегда дулась, стоило дочери ослушаться наказа. Привычку надувать губы, когда она была недовольна или слишком задумчива, Мэйуми переняла именно от Юко, из-за Озэму же порой запускала пальцы в волосы, слегка наклонив голову.       Кожа вокруг глаз девушки припухла и покраснела от слёз, выделяясь на вампирски-бледном лице, губы подрагивали, словно слёзы ещё не закончились, а пустой взгляд был обращён на левую ладонь, на тыльной стороне которой, под тонкой перчаткой, располагался её третий за короткую вампирскую жизнь шрам. Первым, как и у всех обращённых, был след от клыков, позволяющий увидеть, где именно кровь девушки была загрязнена ядом Первородного дикаря. Причиной второго шрама стал браслет, ожог от которого так и не пропал, и теперь кожа на левом плече была жёсткой и чуть красноватой, а третий шрам оставила Мэйуми Элхад, безболезненно, своей аурой выжигая на её руке знак своего Гнезда.       Деревянный браслет вновь нагрелся, но теперь он был приятно тёплым, реагируя на незаметные, даже для Мэйуми, следы Иксишы. Её присутствия также не ощущалось, оно было полностью поглощено древним древом, но Мэйуми почему-то думала, а быть может просто хотела, чтобы странная серокожая девушка её слышала. Хасимото пришла к ней впервые за почти пять лет, но так и не извинилась за это. Едва дойдя до начала толстых корней, Мэй пала ниц и впервые позволила себе зарыдать, сквозь слёзы моля пустоту о горячих, успокаивающих объятьях подруги, но… Прошло уже несколько часов, и шорох из города говорил о том, что время не остановилось, как в Тот день.       Мэйуми привыкла к тому, что даже ночью город дышит жизнью, ведь с наступлением темноты на его улицы выходили вампиры, да и волки, и люди не всегда засыпали с заходом солнца. Сегодня же тишина практически душила. Мэйуми слышала, как пляшут маленькие огоньки на забытых свечах в храмах, слышала тихое дыхание жителей, что не желали разговаривать. Она слышала многое, но это лишь нагоняло большую печаль.       — Привет, — без тени улыбки сказала Мэй, краем глаза заметив движение чуть в стороне, и решила поздороваться первой.       — П-привет, — стоило Мэйуми повернуться, мальчик оживился и тоже поздоровался, но не решился подойти ближе. Юудэй боялся помешать её уединению, ведь до этого отец почти сорвался на мальчика, когда тот пришёл в его покои. — Ты моя сестра?       Мэйуми лишь кивнула, и только после этого мальчик нерешительно подошёл к ней, внимательно рассматривая освещённое луной и звёздами печальное лицо старшей.       — Ты… её помнишь? — поинтересовался Юудэй, и этот вопрос всё же вызвал улыбку на бледных губах.       — Да, — сказала девушка, откинувшись назад и найдя опору в стволе дерева, — её невозможно забыть. Да и я не так давно ушла. Успела увидеть, как ты родился. Был таким крохотным.       Голос Мэйуми был тихим, слегка мелодичным. Сейчас он очень напоминал голос матери, и разговор заинтересовал мальчика. Мэйуми протянула руку, показывая брату, что он может сесть рядом, что мальчик и сделал, устраиваясь на свободной части кимоно.       Мэйуми помнила мать, с её глазами, что гипнотизировали, с её голосом, что был так чарующ, и с её улыбкой, что была ярче солнца, и что так сейчас была нужна. Но последнее, что помнила Мэй о матери — это счастье. То бесконечное счастье, что переполняло их семью в день рождения Юудэя. Последний раз, когда Мэйуми видела мать, она видела её улыбающейся и плачущей от радости, и это зрелище сейчас стояло перед глазами девушки, пока четырёхлетний брат прижимался к её холодному плечу, обнимая голую руку. Так прошла ночь, и двух наследников Пристанища разбудил Виктор, пришедший поклониться Создателям.

°°°°°°°°°°°°°

      Озэму был настолько подавлен смертью любимой, что Мэйуми приходилось иногда заставлять его есть и выходить на улицу. Не о каких делах Вожак не мог думать, и лишь изредка принимал у себя детей, неподвижно сидя в это время перед портретом жены, не замечая их обеспокоенных взглядов. Никто в Пристанище не был против того, чтобы Мэйуми заняла его место на время скорби, пусть она и была вампиром, но никто и представить не мог, что скорбь затянется на целый год.       Озэму пришёл в себя лишь в день, когда на Пристанище напали оборотни с юга, Стаи которые некогда присягнули Хасимото, но возомнили, что Вожака больше нет. В тот день мужчина играл с маленькой Юки. Он поправился физически и возрос душевно, но скопление большой толпы заставляло его вспоминать день похорон, и он вновь впадал в апатию. Малышка сидела на руках у Яно, которой вновь доверили ухаживать за юным наследником, и махала маленьким, вырезанным из дерева волком, над которым Мэй корпела пару ночей. Озэму, глядя на счастливое лицо дочери, улыбался уголками губ, временами поправляя отросшие волосы (после похорон жены Вожак обрился налысо). И вполглаза наблюдал, сидя чуть поодаль, в тени забора, за тренирующимся с сестрой Юудэем. Ива также не лишился места главного защитника наследника, так что, умостившись под невысоким деревцем во дворе, с закрытыми глазами прислушивался к звукам. Вампир и избранный Ночью для него человек даже не переглядывались, практически игнорируя друг друга, наверное, с момента ссоры шесть лет назад.       Город уже давно жил прежней жизнью: Мэйуми прекрасно справлялась с обязанностями главы, заручившись поддержкой заново сформированного за время её отсутствия совета и Виктора. Был избран новый верховный защитник Пристанища — Мори Шоё, один из учеников Юко, поддержкой объединившего расы города заручились несколько ковенов, пусть некоторые и ожидали встречи с женой вожака, не следя за новостями и не зная о её кончине, а также Морфей стал посредником в налаживании отношений между Пристанищем и ещё одним Гнездом вампиров — Стражи Бездны, которое основал Первородный Ли Тао. Члены этого Гнезда не могли дольше чем на сутки покидать пределы города Помпеи, погребённого под лавой вулкана, а причиной установления связей стала Стая оборотней, также располагавшихся в пределах места древней катастрофы.       Жизнь мирно протекала, так что бой колоколов на воротах, что пронёсся по округе, стал ударом по каждому жителю Пристанища.       Вожак — это не просто лидер, это душа Стаи, её сердце и разум. Нельзя просто иметь хорошие лидерские качества или сильный характер, чтобы стать Вожаком. Его пробуждают в себе подобно пробуждению Преемника воли Первородного вампира. Наступает день, когда волк вырастает, раскрывается перед Создателями, и никто не может пойти против избранного ими оборотня, подчиняясь его силе. Аура вожака более чистая, а его вой громче и быстрее достигает небес. Именно вой был тем, чего опасались волки, подобно тому, как вампиры старались не попадать под чужие потоки ауры. Аура сжигала и ломала, а вой Вожака подчинял и, услышав его, ты уже не смеешь противиться.       В тот день против Вожака восстали, и стены города задрожали от воя и рыка волков, что страстно желали проникнуть в оставшийся без лидера город. Мэйуми тут же понеслась к воротам. Она всё ещё была дочерью Вожака, и волки пошли за ней, пусть она и стала вампиром, но сражение не успело начаться. Только Мэй выпустила ауру, собираясь направить её вперёд и готовясь своим рыком поднять оборотней Пристанища в атаку, а за ними поднялись бы и вампиры, как из глубины города, из резиденции Вожака ветер принёс вой. В этот день против Вожака восстали, и это пробудило лидера вновь, заставив снова склониться каждого волка.       Совпадение это или же нет, но до годовщины похорон Юко оставалось несколько дней, и перед тем, как войти в храм оборотней, источая из себя силу и властную ауру, Озэму провёл несколько минут у озера, молчанием общаясь с ним, словно обещая Юко, что больше не оскорбит её память, опустившись так низко. Почти забыв то, ради чего он живёт и должен жить.       — Сестрёнка? — Юудэй навис над прикрывшей глаза в теньке Мэйуми и наклонил голову, смотря на сестру с любопытством. — Ты уснула?       Мэйуми неохотно приоткрыла один глаз, встречаясь с уже сонным взглядом зелёных глаз брата, и бегло осмотрелась, пусть этого и не нужно было. Старшая Хасимото прекрасно слышала окружение. Она знала, кто был на площади, и что рядом с храмом вампиров было пусто, как и внутри него, но глаза работали на рефлексах, а от них было трудно избавиться.       — Я не сплю, — вновь вернув себе темноту, ответила Мэйуми и ощутила, как брат сел ей на ноги, смотря вперёд с прищуром. — Удобно тебе?       — Очень, — засиял мальчик и притянул руки сестры так, чтобы она его обняла, старшая же вовсе не была против. — Папа скоро закончит.       — Слышу, — прошептала Мэй и улыбнулась.       На улице было ещё довольно солнечно, но храм вампиров закрывал девушку от лучей, а рядом лежала старая, широкополая ямигаса. Мэй пришла на площадь, чтобы поддержать вернувшегося к работе отца. Юудэй же закончил с тренировкой и поспешил за сестрой, что ещё вчера после ужина обещала рассказать ему старую легенду о Тринадцатом Создателе. В храме Оборотней начали затихать приглушённые стенами голоса, и немного погодя, на улицу вышел Озэму, тут же ища взглядом дочь. Юудэй же продолжал озираться по сторонам, но не мог найти ничего интересного, хоть и мог поклясться, что Мэйуми постоянно смотрит на что-то, вот так же садясь вечерами на низенькую лавочку.       — Всё ещё размышляешь? — Подойдя к детям, Озэму тоже решил присесть, но это не заставило Мэйуми отвлечься от своих мыслей.       — Нет, — покачала она головой, не глядя потрепав брата по волосам. — Мне ведь уже не восемь лет, чтобы так долго решать.       — Но ответ тот же. — Даже не задавая вопрос, Вожак сам же на него ответил, и Мэй просто кивнула.       Это четырнадцать лет назад она разрывалась между своими несформированными желаниями и мнимыми обязанностями, это пять лет назад она заточила себя под землёй, пытаясь перестать думать о том, что было бы если… Это год назад она рыдала у дерева, виня себя за сделанный выбор. Сейчас же, чувствуя уже привычное тепло от браслета, Мэйуми даже не колебалась. Стоило Озэму вернуть городу и семье былого себя — величественного, чуткого, проницательного и любящего, Мэйуми даже не стала задумываться о будущем. Всё-таки, с детства она была чем-то похожа на вампиров с их привычкой плыть по течению. Быть может, это судьба?       — Сестрёнка, — снова послышался чуть недовольный голос Юудэя, и Мэй окончательно открыла глаза, показывая, что теперь она с ним. — Понеси меня! Я хочу послушать легенды, а идти до дома далеко и долго.       — Не буду тебя с Морфеем знакомить, — усмехнулась Мэйуми, подхватив мальчика на руки, дожидаясь, когда он обхватит своими крепчающими руками её шею, и только ветер прошептал её имя вслед, шевеля колокольчики на храмах.       — Вы приходите сюда каждый вечер, госпожа.       Ива поднялся с колен, завершив моление о благополучии души Юко, и посмотрел на стоящую чуть в стороне Мэйуми.       — Прошу прощение за то, что занял место. — Вампир, с виноватым видом, низко поклонился и хотел уже уйти, на что Мэй слабо помахала ему, показывая, что всё в порядке и он вовсе не мешает.       — Сегодня день, когда её тело растворилось в пламени и отпустило душу к Создателям. — Грустная улыбка коснулась тонких губ. — Я рада, что столько людей пришло сегодня попросить их позаботиться о маме.       — Это меньшее, что мы можем сделать, чтобы почтить память и отплатить за доброту госпожи, — покачал головой Ива, наблюдая за ежедневными действиями Мэйуми.       Девушка сняла верхнюю часть кимоно, аккуратно постелила её возле самого ствола дерева и села, прижимаясь правым плечом к шершавой коре.       Поднялся лёгкий ветерок, но он лишь шевелил листву, не пропускаемый частоколом на территорию храмов. У зданий горели факелы и слабенькие магические камни, вдоволь напитавшиеся светом солнца за время дня, слабо светили вдоль вымощенных камнями дорожек. Людей вокруг было мало: служитель храма людей запер двери ещё полчаса назад. Стоило темноте начать поглощать округу, оборотни тоже разошлись, лишь пара молодых волков о чём-то оживлённо переговаривалась у входа на площадь. Маги, под руководством Мори-сама, давно завершили своё поминальное служение и вернулись к обычной работе, даже не думая расходится на ночь по домам, а Виктор задремал у входа в храм своей расы, от чего над ним посмеивались несколько вампиров на втором этаже. Мэйуми привыкла к тому, что на площади и ночью кипит жизнь. Она не мешала девушке, что приходила каждый вечер к дереву и засыпала, лишь опираясь на его необъятный ствол. Со стороны казалось, что дереву такая компания даже нравилась. Стоило Мэйуми задремать, как листва тут же тускнела, чтобы не мешать её сну, и какой бы уставшей девушка не приходила, наутро она всегда сияла бодростью, будто магия мира была совсем не против подпитать молодой бессмертный организм.       Мэйуми же было просто приятно чувствовать, как гладкое дерево аккуратно вырезанного браслета нагревается в центре площади. Так она могла представить, что это рука Иксиши лежит на её плече, а по ночам Хасимото снились светлые сны, где она была ещё ребёнком и бегала за мамой, стараясь повторять за ней какие-нибудь подсмотренные заклинания. Но на утро все сны забывались, оставляя лишь улыбку на тонких, бледных губах.       Вокруг кипела жизнь, но до девушки у дерева никому не было дела. Мэйуми сняла тонкую перчатку, оголяя символ компаса, и прикрыла глаза, положив теперь и голову на старую кору. Сколько она так просидела, было трудно сказать, да и понять, о чём девушка думала тоже не получалось. Вереница мыслей тянулась в её сознании, не давая и самой Мэй сконцентрироваться на чём-то одном, а по щеке, тем временем, скатилась слеза, неизвестно от чего зародившаяся.       Тёплое прикосновение поймало каплю вырвавшейся печали, и в ту же секунду Мэйуми вздрогнула от такого знакомого, но уже почти забытого голоса.       — Прости, — пронеслось тихим шёпотом по площади, сливаясь со смеющимся порывом тёплого ветра. — Кажется я не успела.       — Ты слишком долго, — бегая по лицу подруги глазами, полными слёз, всхлипнула Мэйуми.

      Спустя целый год отсутствия, Мэйуми вернулась в Гнездо Великого Компаса. Тех сомнений, что были прежде в её душе, уже не было, но она не могла оставаться в Пристанище, пусть вовсе и не была обязана уходить. Её отец очнулся от сна скорби, ей же помогли в него не впасть его дела. Но стены города, его дома, люди, что населяли Пристанище, пробуждали в девушке воспоминания о прошлом, когда она была человеком. Когда она отказывалась от обращения, когда мама рассказывала ей легенды, и это нагоняло на девушку тоску. Мэйуми тосковала по дому, находясь в его стенах. Всё то время она считала, что боялась вернуться, ведь могла остаться в Пристанище навсегда, но теперь понимала, что её ничто не держит в этих огромных крепостных стенах, и именно этого чувства она так сильно боялась.       Да, у неё была семья. Мэй познакомилась с растущим не по дням братом, совсем не похожим на неё в детстве. Вечерами нянчилась с маленькой сестрёнкой, поражаясь каждому новому действию совсем крохотного ребёнка, отец по-прежнему любил её до бесконечности, да и жители Пристанища уважали Мэйуми уже не просто как дочь Вожака и хранителя, а познали в юном вампире, пусть и не опытного, но лидера. Но довольно быстро Мэйуми поняла, что ей нечего делать в Доме всех народов. Мэйуми поняла, что её предназначением никогда не было становление Вожаком в Пристанище или попытка превзойти отца. Если судьба вообще существует, то такая уготована Юудэю, тем более мальчик этого желал всем своим маленьким сердцем, свою же судьбу Мэйуми ещё только предстоит найти и пора ступить на это путь.

°°°°°°°°°°°°°

      — Не хочешь съездить домой? — спросила Элхад, заставляя Мэй оторвать взгляд от книги.       — Не думаю, — на секунду задумавшись, покачала головой девушка, что совершенно не изменилась за десять лет, разве что её взгляд стал куда более глубоким, и лицо чуть более хмурым. — Ещё успею. И с чего это ты вспомнила о доме? Не меня же просто спровадить подальше хочешь?       Элхад засмеялась на такое заявление, откидывая волосы назад, но веселье быстро пропало с её лица.       — Морфей, — обречённо выдохнула Эл, протягивая имя брата, и его произношением привлекая внимание увлечённого чтением вампира, — он хочет уйти из Совета.       — Хотеть этого мало, — хмыкнула Мэйуми, даже не удивившись подобному заявлению.       — Морфей упрямый, — пожала плечами Элхад, улыбаясь своим мыслям и печально оглядывая кабинет. Её взгляд упал на пылящуюся в углу арфу. — Единственное, в чём он действительно хорош — музыка и упрямство. Если он что-то решил, то и Дракула не удержит. Такое уже было. — Последнюю фразу Элхад почти прошептала, не успев остановить свои мысли и позволив им вырваться насмешливым урчанием. — А уж если взял в руки инструмент… сама же слышала его игру.       Мэйуми с улыбкой кивнула. Из всех Первородных вампиров, с которыми Мэйуми успела познакомиться, наибольшую симпатию она питала как раз-таки к Морфею. И дело было даже не в том, что он всегда поддерживал Элхад, просто его характер, несмотря на то, как прошло их знакомство, нравился Мэйуми. Из всех Первородных он был больше всего похож на Эл, пусть это было и трудно разглядеть за его излишней ленью. И было совершенно неудивительно, что Морфей не желает оставаться в Совете Первородных, когда его сестра лично пытается остановить Дракулу.       По всему миру осталось чуть больше трёхсот Первородных, и почти каждый был для Дракулы врагом. Были смельчаки, что пытались выйти против него, но о них больше никто не слышал, и даже те, кто в далёком прошлом, разделяя его истину, присягнул Первородному отступнику, были убиты им на глазах у своих Стад.       Что двигало неряшливым вампиром — было неизвестно даже Элхад, но именно она была той единственной, кто мог его остановить. Так считали все, и всех это до невозможности бесило.       Выводило из себя это и саму Элхад, что сейчас сидела на полу своего кабинета, опираясь спиной о новый стол, и не могла скрыть свою печаль. Мэй сначала не обратила внимания на тишину и уже почти вернула своё внимание церковной рукописи, подаренной девушке каким-то бродячим монахом, спасённым на днях, но тот взгляд, которым Элхад смотрела в пустоту, заставил что-то сжаться внутри Хасимото. Что-то, что ещё помнило человеческое тепло.       — Эл? — осторожно позвала Мэйуми, и этот пустой, печальный взгляд встретился с её, встревоженным.       — Прости, — очнулась Элхад и встряхнула слегка лохматой головой, отгоняя мрачные мысли, поглощающие даже её сознание надоедливой паутиной.       Женщина уже хотела встать, но Мэйуми сама резко поднялась с места и направилась к ней, садясь рядом, зеркаля позу Элхад, и, с поддержкой во взгляде, положив свою ладонь на руку Первородной.       Хасимото почему-то понимала вампира, даже близко не зная, что у неё на душе. А узнать это было невозможно, ведь Элхад было уже пару тысяч лет. Даже от её семьи осталась лишь горстка, по сравнению с изначальной тысячей, но и тем счастливчикам женщина не могла довериться полностью, с душой. А в Гнезде все были поглощены собой и миром, даже не замечая того, что их Наставнику до смерти одиноко.       Взгляд Элхад напомнил Мэй её саму в день годовщины похорон её матери, когда на душе была печаль от утраты, а в памяти всплывали счастливые моменты, но боль от этого становилась всё сильнее, ведь они больше никогда не повторятся и не получат продолжения. Семья в такие моменты может мало чем помочь, но Мэй помогла Иксиша, и сейчас Мэйуми хотела показать Элхад, что она готова выслушать, а порой это в разы важнее помощи.       Мэйуми хотела показать, что ей можно доверять. И Элхад доверилась, опуская печальный взгляд и тяжело вздыхая.       — В этот день мы с ним познакомились, — тихо, едва слышно сказала она, и тень улыбки на мгновение поселилась на бледном лице. — С Дракулой, что уже тогда был невозможным неряхой. Ты не поверишь, каким он был в ту сотню лет. Не влюбиться в него было невозможно, а сейчас я не могу его разлюбить.       Мэйуми села ближе к женщине, так, что их колени почти соприкасались, и начала слушать, впервые видя Элхад такой открытой.

°°°°°°°°°°°°°

      — Не… успела, — сквозь ком в горле, обречённо выговорила Мэйуми, вспомнив ранее сказанные с улыбкой слова в разговоре с Элхад.       В глазах почернело.