Любовь

      Раздался стук в дверь, Северус готовящийся ко сну, но еще не снявший свою обычную черную мантию недовольно застыл на пороге кухни. Может быть, подождать и непрошенный гость осознав свою ошибку уйдет. Он не знал, кто это мог быть, деревенские обходили его дом стороной, после того как умерла матушка и отец уехал в неизвестном направлении, этот покосившийся домишко ни у кого не вызывал особого интереса. Стук повторился, испустив тяжелый вздох он все же подошел к двери и нехотя открыл её. На пороге стояла Лили, рыжие волосы собраны в конский хвост, сумасшедшие зеленные глаза смотрят насмешливо. Он не нашелся, что сказать просто посторонился давая дорогу ей и её огромному животу. Она погладила его по щеке и величаво проплыла в сумрак гостиной. Лили неодобрительно осмотрелась:       — Северус, ты все такой же неряха! — она улыбалась. — Весь в свою мать!       — Ты зачем пришла? — он держался на расстоянии, жестом показывая на диван. — Располагайся.       — О, спасибо, — она неуклюже плюхнулась на диван, отчего тот жалобно скрипнул. — Я стала немного больше.       — Я заметил, — Северус осторожно подошел к креслу и опустился в него. — Так зачем ты здесь? Вас же разыскивают пожиратели смерти.       — Ну, и что? — она подложила под поясницу подушку. — Джеймс не знает, что я здесь, хотела перед родами встретится с родными, и с тобой.       — Я тронут, — он не мог оторвать глаз от туго натянутого живота своей подруги       — Заметно, — она обвела глазами помещение, — тут ничего не изменилось. Я слышала твой отец куда-то переехал, ты с ним общаешься?       — Ты ведь знаешь, что нет, — Северус поднялся и ушел на кухню, вскоре он вернулся с графином лимонада и стаканом.       Под её насмешливым взглядом он молча наполнил стакан желтоватой жидкостью и передал его Лили, та взяла и с наслаждением выпила половину.       — Отличный вкус! Прямо как у твоей матери, я помню, что она ужасно готовила, но все что касалось напитков и зелий получалось у неё превосходно, — женщина улыбнулась протягивая ему стакан обратно.       — Да, уж, — он вновь уперся взглядом в её живот.       — Ох, — воскликнула она, — малыш толкается.       — Хм, — Северус издал неопределённый звук , поднимая глаза на её лицо.       — Да, много лет прошло с тех пор как мы детьми пили фирменный лимонад твоей мамы, — она прикрыла свои изумрудные глаза, в которых никогда не угасала золотая искорка безумия.       Он помнил, как они сидели в этой самой гостиной потягивая желтоватый лимонад, никто не умел так смеяться как Лили. Она тогда впервые ощутила привкус магии и еще не могла контролировать некоторых вещей, в один из дней когда девочка залилась звонким смехом их гостиная наполнилась морем маргариток. Мама тогда тоже смеялась, а папа ругался.Северус же смотрел на подругу со смесью восторга и обожания, он всегда так на неё смотрел, пока она не влюбилась в этого козла Джеймса.       — В деревне все сильно изменилось, появилось масса этих убогих супермаркетов, и еще какой-то новострой, — она поморщилась, — я рада, что хотя бы здесь все как прежде.       — Что ты здесь делаешь? — еще раз просил Северус пытаясь поймать её взгляд.       — Прощаюсь, — наконец ответила она, посмотрев ему прямо в глаза.       И, он вновь ощутил невероятную, рвущую душу нежность. Она была рядом, она пришла к нему через годы отчуждения. Северус подошел к ней и опустился на колени рядом с диваном, Лили с улыбкой взяла его за руку.       — Мы с Джеймсом в подполье, — она говорила очень спокойным голосом, — не сегодня-завтра нас могут найти, и я не хочу умирать зная, что мы с тобой так и не помирились.       — Лили, — его голос слегка дрожал, — я всегда тебя любил.       — Знаю, — она поцеловала его ладонь, — и я тебя любила.       — Нет! — он сердито вырвал свою руку и встал. — Нет, ты видела во мне друга, брата кого угодно, а я тебя люблю.       — Это уже ни к чему, — она устало откинулась на подушки. — Просто скажи, что ты не держишь на меня зла и все, не нужно этих запоздалых признаний.       Он ничего не ответил, просто ушел в другую комнату и вернулся с подушкой больше той, что лежала на диване. Так же молча он подложил подушку под ноги Лили, она благодарно на него посмотрела. Вот она — его вечная возлюбленная, беременная от другого мужчины, но все такая же бесконечно желанная. Она побыла еще некоторое время, а потом ушла, остаток ночи он просидел гладя на опустевшее пространство на диване.              Много лет спустя, он часто просыпался от тяжелого дурманящего сна, в котором снова и снова переживал тот вечер. Во сне он был куда смелее, он заключал её в осторожные объятия и с трепетом гладил налитой живот, чувствуя чуткими руками толчки ребенка. Она улыбалась ему как прежде, и он обливаясь слезами клялся ей, что давно все простил, что вообще никогда на неё не держал обиды. Он говорил, ей о своей любви, не плоскими неловкими фразами, но языком собственной души, изливая накопившуюся тоску и боль. А она слушала его не перебивая, только в изумрудных глазах переливалось безумное веселье. Никто не умел так смеяться как она, и никто не умел так разбивать сердца как она. Пробуждаясь от этих снов, он рассеянно нашаривал мантию, хотя сквозь сон ему казалось, что он трогает её упругий живот, представляя, что дитя которое в нем спит, их общее.