Красные ромашки

— Делай всё, что считаешь нужным, но говори. Пой, рассказывай истории, — парень зажмурился, коротко вдохнул и тихо, сквозь сжатые зубы выдавил. — Говори со мной, Призрак. Я доверяю тебе. Он доверяет ей. На секунду опешив, Инеж осторожно стянула тяжелый, напитанный кровью и от того прилипающий к спине пиджак, бывшую когда-то белоснежно-белой рубашку и бросила в угол ванной комнаты. Сдавленный стон Каза заставил её сердце сжаться до крохотных размеров. Но дело было не в боли, которую он испытывал, а в слабости, что Грязные Руки никогда не выставлял напоказ. Несмотря на это, сегодня он, раненый зверь, испещренный пулями и колотыми ранами как решето, сам признал, что доверяет ей эту часть себя. — Мама долго пыталась научить меня рисовать. Ей казалось, что это поможет мне справляться, — девушка замолчала, внезапно осознав, что никогда не рассказывала Казу об этом. — С приступами. Слишком поздно менять тему. Плечи Бреккера напряглись, кожа на них слегка натянулась и показались красиво очерченные мышцы. Скорее всего, он сжал кулак и весь обратился в слух. Неправильное направление разговора, неправильная тема, неподходящее место и время. Может, всё дело было в том, что они сами по себе были какими-то неправильными? Набрав в большую кружку воды, ополоснула покрытую мурашками спину. Каз сделал резкий вдох. Пальцами сдавила одно из мест ранений, и из отверстия показался конец пули, но дальше не пошёл. Святые. Придётся резать. Инеж глазами нашла на тумбе свой маленький нож, закусила губу и продолжила: — Ты не знаешь. Никто не знает. Мне было всего восемь. Мы постоянно переезжали, будучи группой акробатов, но в одном месте задержались на полгода. Наши соседи держали огромную белую собаку на цепи, а мы, дети, любили ходить к забору и наблюдать за ней. Разговаривали, спрашивали и получали немаленькую дозу адреналина просто смотря как она бешено вращает глазами и рвётся к нам. Каз Бреккер слабо дёрнулся, когда нож погрузился в его раненую плоть. Секунда промедления для вдоха, и, вот, тонкие пальцы обхватили склизкую от яда пулю. У Каза немного помутнело в глазах и теперь он сжал своими пальцами стенку раковины. Он не тонул, потому что в воде нет больших собак, нет детей и родного голоса, всё ещё державшего его на поверхности. — Говори, — хриплый от напряжения голос, похожий на трение камня о камень пробежал по стенкам крохотной ванной и растворился в воздухе. — Это было ожидаемо. В один день она сорвалась и понеслась за нами. Забор не спас. Тогда было страшно. Очень страшно. Не все умели быстро бегать. Инеж сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Пуля блеснула в полутьме, ударилась о дно раковины, оставив за собой кислотно-зеленые пятна на мойке. Вода из-под крана смыла кровь с ядом и охладила кожу на подрагивающих пальцах. Девушка набрала немного мази из баночки Нины. По заверению Зеник, эта штука должна вытянуть из крови всю отраву. — Когда она прыгнула на Гаэга, я была рядом. Эта собака измывалась над ребёнком, срывалась, наверное, мстила за нас всех, а он истошно вопил, — Инеж замолчала, палец повис в воздухе в паре сантиметров от раны. — Некоторое время я ничего не понимала, а потом, когда всё стихло, закричала. И тогда она подняла свою огромную голову и эти красные глаза взглянули прямо в мои. И она побежала. Не помню как оказалась на руках отца, но до сих пор слышу крик мамы, вопль отчаяния папы Гаэга и выстрел из ружья, не помню как кровь лилась на землю, не помню боль, но отчетливо вижу слёзы папы. Сулийка наклонилась, открыла кран, чтоб сполоснуть руки, тем самым заставила Каза напрячься и резко втянуть носом воздух. Он поймал в полутьме внимательный взгляд её почти чёрных глаз. Это обычная проточная вода и живая девушка. Они доверяют друг другу свои страхи. Она вытерла руки о майку и вновь потянулась за ножом. Оставалось ещё одна пуля на спине и несколько колотых ран на груди. — Гаэг был моим другом, — Инеж тепло улыбнулась, окунаясь в приятную часть воспоминаний. — Он обещал взять меня в жёны, часто дарил самые обычные ромашки, которые таскал с собственного двора. Просто потому, что однажды я случайно проболталась о цветах, которые мне нравятся больше всего. Я люблю ромашки. Это прозвучало глупо и совсем неуместно, поэтому девушка мысленно ударила себя по лбу. Бреккер сделал глубокий, но неровный вдох. Она боится собак и любит ромашки. Умелые тонкие пальцы вновь коснулись оголенной плоти и потащили очередную ядовитую железяку. Раз-два-три. Рука потянулась к раковине. Неожиданно для двоих Каз обхватил запястье Инеж своей грязной ладонью и поджал губы. Вторая пуля выскользнула, звонко ударилась о раковину и покатилась по керамической стенке. Он ощутил пульс живого тела и горячее дыхание на шее. Живая, живая, живая! Нет мягкой гниющей плоти, нет Джорди, нет воды. Только ромашки, лай собак и совсем юный смех Инеж. Её нежная улыбка какому-то деревенскому пареньку. Не ему. Ледяная вода лизнула пальцы ног, зашумела в ушах. Ромашки. Трупный запах. Летнее платье. Бешеный пёс. Грязь. Инеж. Джорди. Каз резко выдохнул, словно вынырнув на поверхность, оттолкнул её запястье, спрятал руки на животе и хрипло, почти умоляюще прошептал: — Продолжай. Прохладная мазь и голос его Призрака. Она не боится тебя, монстра, она верит тебе и в тебя. Ты не тонешь. Монстр хотел уйти, жаждал прекратить эти страдания, но девушка заговорила вновь. — Её злобное рычание иногда до сих пор преследует по ночам, особенно, когда я слышу лай каких-то местных, безобидных собак. Но мне помогают мои ножи. Холод металла успокаивает, напоминая, кем я стала теперь. Как меня твой голос. — Но в детстве, особенно в первые годы, было всё очень плохо. Я не спала от кошмаров, кричала по ночам. У меня начинались панические атаки, если я слышала лай. Поэтому мама давала мне самодельные краски из фруктов, ягод и цветов. Я рисовала, рисовала, повторяя за ней, заливая цветом всё, но моей мечтой было изобразить ту собаку с желтыми зубами, налитыми кровью, слишком осознанными для животного глазами и разорвать изображение на крохотные кусочки. Обойдя застывшую фигуру, Инеж скользнула мимолётным взглядом по оголённым плечам, шее, кадыку, немного вздрагивавшему при глотании, и груди. Даже сейчас, смотря на него без одежды, сулийка видела его панцирь. Даже такой он не выглядел беззащитным и уязвимым. Остановилась спереди и нерешительно протянула палец с мазью, но кожи не коснулась. Эти раны от ножей с ядом на лезвиях он мог обработать и сам, но… — Продолжай. Он имел ввиду всё сразу. Одним словом выбил воздух из груди. Девушка кивнула каким-то своим собственным мыслям и осторожно коснулась раны. — В моей голове много образов, но сейчас рисование кажется такой глупой затеей. Я кажусь себе слишком, — она дёрнулась вместе с Казом и слабо улыбнулась. — Слишком грязной для подобного. Мои руки по локоть в крови и это краска моей новой жизни. Мои ножи наточены, а обычные ромашки стали красными. И это не плохо, просто не так, как было давным-давно. — Ты когда-нибудь хотела изменить всё? Проследил за движением её внимательных глаз по его груди. Ему показалось, что он и так знает ответ. Наверное, каждый из них однажды задумывался о нормальной жизни, где нет этой кромешной тьмы, где тебе протягивают руки без ножей и пистолетов, направленных в твою же голову. Но все они были слишком ненормальными для такого. Кеттердам давно прекратил попытки переварить его воронов и, странно признавать подобное, но Каз даже полюбил в каком-то смысле этот небольшой адский остров. С темноглазым ангелом подле себя. Инеж закончила с ранами на груди, рука вновь потянулась к крану. Бреккер неслышно, но облегченно выдохнул. Вместо воды в легких воздух. — Не всё, но да. Я хотела бы вновь приготовить тыквенный пирог вместе с папой: испачкаться в муке и неровно нарезать кусочки тыквы. А потом, после обеда, прийти к маме под дерево, обхватить её подрагивающие от тихого смеха плечи и уткнуться в них носом, задыхаясь от счастья. Я бы хотела отправить во времена, когда Святые ещё слышали мои молитвы, а на землю спускалась весна. Он не утонул в страхе, потому что она оставалась его поплавком. Её голос не давал демонам проглотить маленького, обиженного взрослым дядей ребенка. Одиночку без семьи. Её живые руки на нём, её горячее дыхание опаляло оголенное тело, но они вышли из этой бойни победителями. Инеж закрутила крышку на баночке с мазью и повернулась к зеркалу. За последние трое суток она ни разу не заснула, поэтому выглядела измождённой. Но улыбка на живых губах всё равно не меркла. Она слишком сильная для этого поганого мира. Каз стоял позади и внимательно вглядывался в отражение девушки, рассматривая то, что было давно уже изучено. — Именно из-за той собаки у меня нет мизинца на левой ноге. Я помню, ты когда-то заметил это, но промолчал. Танте Хелен сначала надевала специальный протез на это место, но потом выяснилось, что некоторые мужчины даже любят такое, — Инеж встряхнула головой, отгоняя мерзкие воспоминания. Тёмные прядки волос, выбившиеся из длинной косы, разметались по спине и у самого лица. Призрак слишком красивая для этого уродливого мира. Каз хотел бы её обнять. Прижаться, обхватить руками, ощутить биение сердца и вдохнуть запах кожи. Он утонет. Нет. Он захлебнётся. — Спасибо за помощь, Инеж. Кивок, и гибкое тело исчезло из ванной. Сам не понимая причин, парень бросился за ней в спальню, но увидел только конец косы за окном, исчезающий во тьме Кеттердама. Вместо желанного сна Каз, стиснув от боли зубы, застегнул на себе свежую рубашку, накинул новое пальто, шляпу, достал из комода ещё одну пару перчаток, приятно согревающую голую кожу, и схватил трость. Дверь отворилась и моментально закрылась. Ночь поглотила ещё одну фигуру. И, святые его знают, куда сегодня отправился этот малолетний бандит. Инеж толком ещё не успела проснуться, как уже заплела косу, переоделась и отправилась прогуляться по городу. Тихий предрассветный Кеттердам нравился ей больше всего. В это время она позволяла себе исследовать землю вместо прогулок по изученным крышам. За углом залаяли собаки и Призрак почувствовала тошноту, подкатившую к горлу. Пальцы обхватили ножи, холод металла немного остудил страх. Глубокий вдох и выдох. Собака жалобно заскулила. Инеж медленно повернула за угол, крепче сжимая ладонями своё оружие. Мужчина, насвистывающий знакомый мотив, захлопнул дверцу клетки, наполненную собаками. Некоторые из животных скулили, другие рычали, ютясь в крохотной тюрьме. Инеж неосознанно вздрогнула. Слепой на один глаз внимательно осмотрел территорию, наконец заметил девушку, снял шляпу и кивнул в знак приветствия. Конечно, сулийка могла бы легко испариться, но любопытство всё-таки взяло верх. — Что вы делаете? — Отлов собак, милочка. К полудню улицы должны быть чисты, укуси меня канарейка. Вот, работаем. Извините, полечу, а то мне обещали ноги прострелить, ежели не управимся. В голове моментально всплыло имя единственного человека, способного на это. Желание поинтересоваться о дальнейшей судьбе животных неприятно покалывало грудную клетку, но она не решалась заставить себя спросить. Обратный путь оказался быстрее. Инеж не захотела рисковать, поэтому воспользовалась привычным способом передвижения. Всего на секунду замешкавшись, бесшумно скользнула в открытое окно комнаты Каза. Помещение, освещаемое лишь бледным лучом ещё не до конца проснувшегося солнца, оказалось пустым. Призрак потянула носом и, распознав сторону источника аромата, медленно повернулась. Восхищённый вздох нарушил мёртвую тишину. На тумбе лежал небольшой букет из красных ромашек. Это их запах перебивал все остальные. Девушка приложила руку к груди и немигающим взором всмотрелась в объект. Это её любимые цветы. Настоящие, живые. Алого цвета. Здесь, в грязном, пропитанном кровью, потом и смертью городе. Это не вонь роз и туалетной воды Танте Хелен. Это не миазмы от разлагающихся трупов у реки. Мозолистая ладонь осторожно обхватила цветы и прижала к грудной клетке. Словно пыталась вдавить их в сердце, легкие, чтобы всю оставшуюся жизнь чувствовать только этот запах свободы, настоящей жизни, которую она всё равно умудрилась полюбить. Благодаря которой стала такой. По коже помчались мурашки, горло приятно зачесалось. Белые ромашки разрушили бы её душевное спокойствие, уничтожили крохи любви к этому городу и заставили бы возненавидеть всё это. Красные цветы напомнили о покорённых вершинах, о силе, о нём. Он всегда понимал её. Сулийка тянула носом аромат, широко улыбалась и смахивала выступавшие слёзы. Рядом с тумбой стоял холст и маленький набор красок. Инеж зажмурилась. Она боится собак, любит ромашки и хочет рисовать. Значит, он уберёт одно и подарит ей остальное. Зачем? Потому, что жестокий Каз Грязные руки Бреккер желает видеть улыбку на её лице и слышать её смех. Честно, он никогда не понимал себя в такие моменты. Да и до сих пор не способен разобраться во всём, что касается его маленького Призрака. Ещё на пороге Каз ощутил её присутствие, а вместе с этим осознал и всю глупость затеи. Только сейчас взглянул на себя со стороны. Ромашки нашлись на окраине, у владельца совсем маленького магазинчика, а Уайлен без вопросов отдал холст, краски и несколько кистей. А ведь он просто хотел видеть её улыбку. Ничего больше и не надо. Сулийка не двинулась с места, не вздрогнула от глухого стука ударившейся о пол трости. Видимо, Каз засмотрелся на девушку и промахнулся: предмет полетел в дверной проём вместо остановки у стены. Бреккер сжал челюсть и бесшумно застонал. Испортить такой момент нужно уметь. Попытался поднять трость, но резкая боль в спине заставила выпрямиться и опереться о стену. — Всё ещё сильно болит? Он на секунду опешил от её вопроса. За окном уже рассвело. Смуглое лицо мягко обрамляли выбившиеся из косы тёмные пряди волос, на губах играла нежная улыбка, а встревоженный взгляд ждал ответа на вопрос. У Каза опять перехватило дыхание. В карих глазах стояли слёзы, но она не выглядела разбитой и печальной. Он видел как её тонкие, изящные пальцы прижимали букет к телу, как улыбка не покидала лицо. Инеж, не выпуская цветы, подошла, второй рукой подняла трость и поставила её на законное место у стены. Когда парень открыл рот и заговорил, хриплый голос быстро заполнил небольшую комнату: — Я чувствую как мои демоны пытаются поглотить нас, как тянут они свои когтистые пальцы, как ядовито улыбаются и жадно облизываются. Но они не достанут до нас, не сомкнётся тьма, ведь ей мешает твой голос. Я ещё не сошёл с ума только потому, что ты рядом. Он медленно поднял руку, не в силах подавить дикое желание коснуться Инеж. Нерешительно обхватил прядь волос и заправил за такое же прекрасное ушко. Рот заполнился вязкой слюной. Они оба задержали дыхание, справедливо опасаясь развеять атмосферу лишним звуком и движением. Рука переместилась с волос и пальцы осторожно легли на лицо. Бреккер зажмурился, ожидая волны ужаса, но ничего не произошло. Не было ни боли, ни страха, ни гниющей плоти Джорди. Была лишь его сулийка, его Призрак, его Инеж. Красивая и счастливая. Инеж, которая любит ромашки, крыши, ножи, своих святых и жизнь. Инеж Гафа, которая всегда остаётся с ним, подаёт руку и тащит из бездны. Инеж, ради которой он уберёт всех собак из города, лишь бы она не боялась ходить по улицам. Каз наклонился, отдавшись во власть сиюминутного порыва, и невесомо коснулся губами бархатной щеки девушки. Пальцы разомкнулись и ромашки полетели на пол. Он задержался в таком положении всего на секунду и оторвался, всё ещё чувствуя тепло её лица на губах, запах её кожи, о котором он когда-то и не подозревал. В один момент Бреккер обхватил набалдашник трости, развернулся и стремительно покинул комнату. Осталось только постукивание трости по полу в такт с горячим сердцем Инеж и хлопнувшая дверь. Девушка прижала ладонь там, где чужие губы коснулись её лица и слабо улыбнулась. — Тебя, — она оглянулась на холст позади себя и зашептала. — Первым я хочу изобразить именно тебя.