I don’t mind

Грязь неприятно хлюпала под ногами, вода затекла за шиворот и без конца текла на лицо, закрывая обзор. Тень крадучись пробирается сквозь колючие кусты, овраги, мочит ноги в глубоких лужах и вязнет в образовавшихся болотцах. Его уставшему и замерзшему телу не под силу перепрыгивать поваленные деревья, так что приходится находить пути обхода. Ноги еле плетутся, и темнота такая непроглядная, что эльф едва может разглядеть свои собственные руки. Тьма обволакивает его со всех сторон, но не баюкает, а будто запирает в себе, перекрывая кислород. Зейн никогда не боялся темноты, но это только потому, что ни разу не встречался с ней вот так. Один на один. Этот лес был совсем непохож на его дом. Его родной лес, где эльф жил столько, сколько себя помнил, походил на этот, пожалуй, лишь количеством деревьев и шорохами жучков. Его дом не пугал его, всегда был благосклонен, и каждая веточка и каждый ручей там были знакомы. Сейчас же Зейну кажется, что он насовсем потерялся меж этими зелеными устрашающими великанами, и никогда не найдет сухое тепло огня и не почувствует домашний уют родных рук. От этих мыслей на глаза наворачиваются злые слезы от собственной беспомощности и чувства несправедливости, и горло сдавливает так, что дышать становится почти невозможно. Он брел по размытым тропинкам и проматывал в голове свое любимое воспоминание, которое поддерживало в нем неистовое желание двигаться дальше. Это было первым, что всегда приходило на ум в моменты упадка — его знакомство с самым замечательным человеком на свете. — Ты такой красивый, — Восторженно произносит Зейн, осторожно касаясь пальцами чужого лица. У Зейна даже закрались подозрения, не вейла ли перед ним. Правильные черты лица, выразительные глаза и мимические морщинки, говорящие о том, что человек перед ним часто улыбается. Исходя из того, что знает Зейн — люди такими не бывают. Должно быть, его смех похож на переливы самой искусно сделанной флейты, или на звон колокольчиков. Во всяком случае, это были самые красивые звуки, которые доводилось слышать Зейну. Так это, или нет, но не было никаких сомнений, что человек перед ним — волшебное существо, даже если его предками были простые крестьяне. Зейну не было знакомо чувство влюблённости, ее трепет и боль, а любовь для него всегда была чем-то, что подразумевалось само собой. Он очень любил бабушку и маму, и они очень любили его, но теперь, когда они ушли туда, откуда не возвращаются, ему кажется, будто он больше совсем никого не любит. От этого сердце эльфа беспрестанно болезненно сжимается, у него начинает щипать глаза, покалывать кончики пальцев и першить в горле. Но сейчас, когда напротив него этот человек, Зейну совсем не хочется заплакать или спрятаться. Ему хочется рассмотреть диковинные рисунки на руках незнакомца, узнать, что он носит в своей большой сумке и еще немного потрепать его волосы. Человек уставился на него в недоумении. Кажется, его лицо даже приобрело выражение, отличное от недовольства. Эльф не был уверен, но возможно это называется удивлением. — Нет, я действительно раньше никогда не встречал таких людей, — Зейн поднимает руку выше и проводит ладонью по чужим коротким волосам, цветом напоминающие излюбленные жареные каштаны. Зейн думает еще, что никогда сами люди не смотрели на него так, как смотрит этот незнакомец. На его лице нет отвращения, в глазах — страха. Есть только неподдельный интерес и свойственное людям любопытство. Признаться честно, Зейн никогда не думал, что люди способны на такое количество эмоций. Бабушка рассказывала, на что весь человеческий род способен, какие ужасные поступки они могут совершать в своем всепоглощающем гневе и ненависти. Люди всегда были для Зейна страшной сказкой, уродливыми гримасами, нарисованными на листах бумаги чернилами. Ему никогда не рассказывали ничего хорошего, хотя это не удивительно. Люди, судя по всему, эльфов просто ненавидят. Хотя Зейну это совершенно непонятно, ведь он сам к людям никакого отвращения не испытывал. Даже наоборот: они миленькие в своей простодушной глупости и забавные в своих бессмысленных действиях. Но до этого момента юный эльф людей и не видел так близко, так что о их забавности он мог только догадываться. — Если честно, я никогда раньше не встречал никаких людей. Удивительный незнакомец стоически выдерживает бесцеремонное вторжение в свое личное пространство, о существовании которого Зейн даже не догадывался. Но вот человек берет его за запястья, отстраняя от себя, и сам делает шаг назад. Его грубые сапоги вязнут в грязи, и только теперь Зейн вспоминает, что, вообще-то, идет дождь. И что ему холодно, и хочется есть, и что его собственный тонкий холщовый плащ промок до нитки. Ноги в таких же мокрых ботинках хлюпают залившейся водой, и по телу проходит крупная дрожь. Человек смотрит на него не отрываясь, но затем отмирает. Он снова хмурит брови, как если бы Зейн его чем-то обидел, и кивает сам себе. Малик, сам не зная почему, теребил веревочки на своем плаще, и рассматривал потоптанную траву под своими ногами. Ему хотелось еще раз повторить, какой этот человек красивый, но ему почему-то казалось, что он этого не оценит. Бабушка всегда говорила, что люди ненавидят правду. — Ладно, — в шорохе дождя и листвы деревьев, его голос казался чем-то подходящим. Будто ко всей этой природной симфонии добавилось бурление вольного ручья с буйным течением, — Ты дрожишь. Зейн кивает на всякий случай, хотя не совсем уверен, было ли это вопросом. А потом перед ним все-таки открывается тяжелая, грубо и наскоро вытесанная дверь с чугунной ручкой-кольцом. Внутри дома тепло, камин трещит и хорошо пахнет уже сожженными сосновыми поленьями. Дождь усиливался с каждой минутой. Отросшие черные волосы мокрыми сосульками спадали на лицо, закрывали обзор. Мокрая одежда казалась уже слишком тяжелой, и Зейн очень хотел сбросить ее совсем, но помнил, что это чревато последствиями. К тому же, эта одежда не совсем его, и ее не хотелось просто так оставлять в неблагодарных лесных дебрях. Но вдруг, когда эльф уже отчаялся, и думал над тем, чтобы снова ночевать под какой-нибудь большой корягой, потому что этой ночью, как и десятки предыдущих, он не дошел до пункта назначения, до его чутких ушей доносится звук, очень похожий на чью-то возню. Этот кто-то с кем-то тихо разговаривает, он явно взволнован, и Зейн ускоряет шаг. Он почти бежит, забывая и про свою усталость, и про преодоленные десятки километров до этого, про свои неудачи и необъятную тоску. — Я пойду за ним, не могу его бросить. — Он наверняка напуган и промок, слишком сильный ливень. — Отдай мои ботинки, придурок, я верну его домой. Зейн чувствует себя так, будто у него выросли крылья. Он слышит родной голос, пока еще такой далекий, но абсолютно точно тот самый. Зейн понимает — он достиг цели, он дошел, вернулся домой. Место было незнакомым. Покосившаяся избушка с мутными стеклами, ее крыльцо заливало водой, и из трубы едва пробивался дым. В окнах слабо трепыхался свет от свечи и внутри суетились большие тени. Косая дверь открывается на удивление тихо, не скрипя петлями, но бьется о покрытую мхом стену, будто ее выбили ногой. Так почти и произошло, и из темноты доносились копошения, отдаленно похожие на драку. Пока Лиам с Луи возились в грязи в борьбе за ботинки, Зейн ловко перепрыгивал лужи и мелкие ручьи, уворачиваясь от веток, больно бьющих в лицо, несся к человеку, ставшему ему не врагом, а самым главным защитником, заменившему ему дом и давно покинувшую его семью. — Лиам, это я, — Вопит Зейн, преодолевая еще одно препятствие на своем пути в виде поваленного дерева, — Я нашел тебя! Возня затихает, когда Малик выбегает на опушку, где и находилось их очередное временное пристанище. На улице слишком темно, чтобы можно было как следует рассмотреть лица, но Зейну это и не нужно. На секунду поляну озаряет свет от мелькнувшей молнии, и эльф успевает заметить выражение крайней растерянности на одном, незнакомом лице, и поражённую, но нежную улыбку на втором, самом родном лице. Затем оглушительно гремит гром, и Зейн снова пускается бежать. Незнакомый человек скрывается за дверью в тот момент, когда Лиам спускается по ступенькам, широко раскидывая руки для объятий. Зейн влетает в него не сбавляя скорости, но Пейн удерживает равновесие, загребая Зейна в давно желанные объятия. Лиам сжимает мокрую одежду на спине Зейна, пряча лицо в изгибе его шеи. Вокруг пахнет дождем, мокрой землей и дымом из трубы, но Лиам чувствует только аромат кожи Малика — он пах полевыми цветами, чайными листьями и речной водой. А Зейн обхватывает шею Пейна, прижимаясь носом к его щеке. На губах эльфа впервые за долгое время расплывается счастливая, умиротворённая улыбка, и дождь немного успокаивается. Вскоре он становится похожим на обычную морось. Они оба дрожат от холода, но их греют объятия друг друга, и они могли бы простоять так хоть вечность, если бы Лиам не отстранил Зейна от себя за плечи, пытаясь рассмотреть его лицо. Но Малик пресекает его попытки, положив ладони Лиаму на щеки и прижимается своими, на удивление теплыми губами, к чужим, в невинном поцелуе. — Я же обещал вернуться домой, — Мягко улыбается Зейн, по старой привычке касаясь пальцами мягких шоколадного цвета волос, — И вот я тут. Лиам качает головой, сжимая большими ладонями талию Зейна и не переставая улыбаться. Он гладит чужое лицо кончиками пальцев, будто стараясь запомнить его черты, и не спешит сказать что-то в ответ. *** — Это еще что за черт? — Взъерошенный мужчина, разжигавший огонь в камине, не выглядел дружелюбно. Его синие глаза нехорошо горели и он тоже хмурил брови. Но только когда это делал Лиам — Зейну не было так не по себе. Он смотрел на Зейна с какой-то враждебностью, и зачем-то направлял на него кончик длинного сложенного зонта. Эльф был оскорблён до глубины души. Его щеки покраснели еще пуще, он вскинул подбородок и уже собирался возразить, но его самый красивый человек остановил Зейна, придержав за рукав плаща. Пейн тоже нахмурил брови, будто не понимая, почему человек напротив так себя ведет. Ему очень хочется защитить Зейна, но он в недоумении, почему друг настроен так враждебно. — Он не черт, — возразил Лиам, — Даже не похож. — Да-да, не черт, — важно закивал Зейн, нахмурив темные брови. То, что сказал ему незнакомец, было явно не очень дружелюбно, но бабушка всегда говорила, что спрашивать в ответ — вежливо. А эльфу показалось, что нужно быть вежливым с другом его любимого Лиама, — Но может это ты черт? Если бы Лиам не влез между ними, человек с зонтом уже давно бы проткнул бедного эльфа. Вежливый вопрос его явно разозлил, и Зейн подумал, что людям просто чужды любые манеры. Его человек закрывает Зейна широкой спиной, и Малик теперь чувствует себя в безопасности, даже несмотря на острый наконечник на зонте. Зейн кладет руки на плечо Лиама, чтобы рассмотреть незнакомца получше из своего укрытия. Это второй человек в его жизни, но он не кажется таким же, каким ему сперва показался Лиам. Чужие черты лица были острее и резче, и глаза были такими яркими, что становилось не по себе. — Опусти зонт, Луи, и, будь так добр, не обзывайся, — грозно произносит Лиам, самостоятельно отбирая у друга оружие. Теперь Зейн знает, что человека с зонтом зовут Луи. Но, честно говоря, новый знакомый мало его волнует, когда Лиам поворачивается к Малику лицом. Зейну хочется без конца смотреть на него, слушать его голос и лежать головой на его удобном плече. Однажды Пейн сказал, что это называется «влюбленность», но Зейну все чаще казалось, что «влюбленность» — слишком пренебрежительно по отношению к самому чудесному человеку в его жизни. Бабушка говорила, что любовь — единственное значимое в этом случае слово, а все остальное — придуманные людьми отговорки. Но еще она говорила, что люди слово «любовь» ненавидят, или боятся, но Зейну это было непонятно. Ведь прямо перед ним сейчас стоит его любовь, и он совсем не страшный. — Я тебя люблю, — В тишине звучит очень красиво, думает Зейн, пока Лиам застывает посреди комнаты, держа в руках стопку чистой и сухой одежды, — Ты не испугался? Лиам не испугался. Лиаму вообще кажется, что с самой первой встречи с эльфом он больше ничего не боится. Но он слышит стук своего сердца в ушах, когда Зейн произносит то, о чем он сам думал все то время, что они были порознь. — И я люблю тебя, Зейн, больше всего на свете. Дождь постепенно успокаивается, перестает колотить по крыше и стучать в окна. Небо светлеет, приближается утро и они оба уверены — с солнцем выйдет радуга. И пока они вместе — гроза не вернется, и им будут светить звезды.