На периферии

      Питер встречает их холодным воздухом прямо в лицо и слякотью под ногами, в которой отвратительно хлюпают две пары разношенных берцев, уже давно переставших натирать кожу. У Шуры почти сразу мокнут носки, от чего он поджимает пальцы, привычно морща нос, и с отвращением кривит губы. Волков на это лишь закатывает глаза, счастливо улыбаясь, и хлопая младшего по плечу. Он рад, что они вернулись, даже в такую отвратительную погоду, даже если им обоим придётся напрочь забыть о своей прошлой жизни. Лужи под ногами продолжают хлюпать, вызывая у Шурика ещё большее раздражение. Он особо никогда не рассматривал переезд в Питер как перспективу, прожив весь промежуток между поступлением и позорным побегом в армию, в Москве. Не то чтобы его пугал климат, дождь он, к слову, любил, но не когда ты уставший и злой в дырявой обуви, скорее просто не было нужды. Университет был в Москве, пожилая мать жила в области.       Когда они впервые заговорили о прекращении службы, Шура только привычно скривился, с отвращением посмотрев на Волкова. В тот момент он был готов забыть всё проведённое с Олегом время, как минимум разбив ему лицо. — Я не для того пошёл служить, Волк, чтобы потом позорно бежать, поджав хвост. ─ Шура злился, крепко сжимая кулаки. Как Олегу вообще такое могло в голову прийти.       Шура был из тех, кто работал за идею, был фанатиком своего дела. Если Олег начинал и продолжал работать по большей части из-за денег, то Шурик готов был работать за чистое слово. Собственно, так он и попал в армию. Достаточно было искажённых принципов из-за воспитания, собственного упрямства и ссоры с матерью, как катализатора. Для сослуживцев он был «тот самый конченый фанатик», его не любили, но и не трогали, знали, что он может «перегнуть палку». Только Волков знал, что «идейный мальчик», у него похоже был своеобразный кинк на «идейных», разбито ревел, подрагивая плечами, у него на груди, почти каждый вечер. В редких горячках говоря обрывками про мать, старшую сестру и что-то про свободу и крылья. Олег старался прижать его к себе как можно крепче, в «шатре» его не должны были слышать, тут нет места слабости.       Этот разговор повторился спустя пару месяцев, что странно инициатором был Шурик. Он как-то невзначай кинул Волкову: — Тут воздух херовый, от него кожа сохнет, поры забиваются и вообще волосы портятся, Волче, ─ выдержав паузу говорит он, ─ давай уедем. ─ это был тихий вечер, большинство уже порасходились, а им предстоял караул. Хворост тихо потрескивал в небольшом костре, об который грел руки Олег, удивлённо всматриваясь в лицо напарника. — Кто ты и где Шура… ─ хрипло засмеявшись спросил он. Олегу здешний климат тоже не шёл на пользу, зачастую ночью он застужал горло, напрочь отказываясь от предложенных Шурой подобий шарфов. А вот сам Шурик шарфы любил, ещё долго по привычке надевая потрёпанный треугольник ткани каждый вечер. ─ Уедем. ─ привычное движение, крепкая рука Волкова сжимает плечо Шуры, ни сильно, ни слабо, так как нужно, ни больше, ни меньше. Шурик считал они созданы друг для друга.       Сейчас, находясь в абсолютно незнакомом Питере, на который Олег смотрел преданно влюблёнными глазами, Шура был согласен остаться в нём навсегда, лишь бы эти глаза не тухли, смогли забыть то, что видели там, за гранью. Шура отдал бы всё, чтобы Олег забыл всё, что видел на службе, он был согласен помнить за двоих, ему казалось, что в тот момент Олег хотел для него того же. Это воодушевляло. Хотелось закрыть глаза и просто бежать вперёд. Тихо крича что теперь он свободен. Свобода ослепляет.       Даже перспектива жить в тесной комнате общаги, как тогда в Москве на первом курсе, не пугала если рядом был Олег. Вообще, жить в общаге было лучшим решением, особенно в их положении. Накинул 500 рублей сверху и всем плевать на то, кто ты такой, назовись хоть Алиной. Со съёмной квартирой так не получится, там нужны документы, там дороже и там вряд ли можно обойтись полтинником, чтобы о твоём имени даже не думали. А в общежитии нет ни квартплаты, ни слишком бдительных соседей. Единственное, что могли заметить студенты это пропавшая пачка пельменей, но с этим Шура мог легко договорится, в остальном, зачастую пьяным подросткам, было плевать на то, кто они, откуда и чем когда-то занимались. То, что надо для двух военных дезертиров, ещё толком не успевших обосноваться в некогда родном для Олега городе. И если его тут приняли с распростёртыми объятиями, всё же были какие-то старые сослуживцы, то Шура так и оставался для них чужим, «подозрительный парень с синим хвостиком», кажется так его называли в баре, куда они иногда наведывались в поисках работы. Но когда любишь разве это важно? Олег любил называть Шуру «синий Хвостик», из уст Олега эта фраза даже не раздражала, казалась тёплой и по домашнему уютной.       Единственный минус, что Шура нашёл в их жизни, это по большей части ночная работа. Не то чтобы он был жаворонком, просто на солнце становилось всё сложнее спать, начинали мучать кошмары, ночью тоже мучали, но ночью было тихо и так привычно прижиматься к Олегу, который только сильнее стискивал плечи и прижимал ещё ближе. Вот так просто. Без лишних вопрос и разглагольствований. Днём казалось, что вот-вот и им снова придётся бежать, сжариваясь под сирийским солнцем. Кровать у них, кстати, тоже была одна. Шуру это ну вот вообще никак не трогало, его вполне себе устраивало спать на Волкове, уложив голову тому на грудь и обвив руками торс, во сне они переплетались ещё больше, из-за чего у Олега болела спина, а у Шуры ныла шея. Но обоих это устраивало. Хоть Волков и говорил, что просыпаться в слюнях Шуры не было его мечтой.       Но даже в этих вылазках были свои плюсы. К примеру, душ они всегда принимали ночью. В полной тишине, когда по коридорам не ходят студенты, а капли воды звонким эхом разносятся по всему холлу. Напоминая звук дождя в тот день, когда они приехали домой. Ночью в душ совершенно нет очереди, да и мыться можно пока горячая вода не кончится, выслушивая с утра громкие маты соседей. Хотя с Олегом и холодная вода не замечалась, особенно когда тебя ритмично втрахивают в раздолбанную плитку, ну вот вообще не до этого. У самого же Волкова дисциплины в разы больше. Даже спустя почти полгода он жил по каким-то своим армейским правилам. Принимал душ чуть ли не за тридцать секунд, уже привычно брюзжал, когда красил Шуру, одевался почти по спичке. Шура всё ещё не знает как в список «действия первой необходимости» на равне с душем и приёмом пищи появилось: «Красить Шурика раз в месяц». У самого Шуры всё намного легче. Олег позвал и он, смотря на того преданными глазами, идёт куда попросят, в голову даже не закрадываются мысли, что такая слепая верность может плохо кончится, «Это же Олег» - думается ему. – «Олег не предаст».       У Шуры всё в этой жизни легче. Он, в отличие от Олега, до жути неуклюжий, совсем без совести и стеснения. Весь из себя довольный, замотанный в одну лишь простыню выходил курить после секса. Олег так не мог. Он уже через пару минут был одет. С прямой спиной и тяжёлым взглядом. Вот на него посмотришь и сразу скажешь «мужчина с военной выправкой». Шура был похож на студенческое недоразумение. Выходя за ним следом, Волков окончательно распугивал студентов в курилке на балконе. Хотя и курилкой это сложно называть, обычный лестничный проём.       У Шуры не было ни стыда, ни совести, а у Олега был Шурик, неловко вываливающийся из раздолбанного душа, смотрящий на него не верящими глазами. У Олегова Шурика не до конца смытый шампунь, видимо звонить в три ночи было и правда плохой идеей, но тогда об этом не думал даже Олег. У такого Шурика на локтях остатки пены от геля и красные глаза, которые он растирает от попавшего в них шампуня. Наврали, утёнок с дыней ещё как щиплет глаза.       Этот взгляд Волков запомнил навсегда. Горящие от радости глаза Шуры, который готов был уложить хоть весь мир у его ног. Они наконец-то переезжали в квартиру. Работа почти без отдыха давала свои первые плоды. Олег нашёл возможность снять крохотную однушку на окраине Питера. Совсем маленькую и тесную, но зато свою.       Но ещё больше он бы запомнил не верящие глаза, что продолжали смотреть на него с собачьей преданностью и такой же тоской. Мозолистые руки, до этого без дрожи убивавшие, теперь тряслись, не в состоянии удержать даже кружку из-под кофе. Эти глаза Волков запомнил бы ещё сильнее. Но почему-то, уходя из проплаченной ещё на полгода однушки, он только бросил: — Прости… ─ с отвратительным хриплым вздохом, снова не надел шарф. ─ Но его я не разлюблю.       Дверь почти не хлопала, мягко закрывшись и даже не щёлкнув замком, до этого, слегка тесная квартира, теперь казалась слишком огромной и пустой. Волков оставлял в ней Шуру одного.