Без названия

Туман в тот день застилал окрестности густой дымкой и сводил всю видимость практически к нулю. Отлет был назначен на полдень, в одиннадцать пятьдесят Говарду позвонили из Белого Дома — разумеется, по безотлагательному вопросу, — он извинился и проводил Марию к трапу, пообещав, что подоспеет сразу, как только все уладит. Она не задавала лишних вопросов — только сдержанно кивнула и послушно заняла свое место, а Говард наблюдал за взлетом из окна своего кабинета, держа трубку у уха. Пункта назначения самолет так и не достиг, сбитый где-то в тридцати милях от конечной точки. То, что самолет упал не сам, было кристально ясно, однако злоумышленник не знал, что в последний момент планы изменились. И в самолете оказался только один Старк. Говард свалил все обязанности на Джарвиса, закрылся в кабинете, замкнулся в себе и не нашел сил даже почтить память жены, помощницы и партнера. В день похорон прозаично шел дождь, небо было затянуто пеленой цвета созревающего гнойного нарыва, жидкая грязь оставляла некрасивые потеки на черной одежде. Массивное мраморное надгробие с золотым оттиском выглядело омерзительно весело и крайне вычурно на фоне обыкновенных серых камней, его светлая с темными прожилками жизнерадостность на фоне унылых кладбищенских пейзажей была почти кощунственной и немного удручающей. Говард просидел взаперти целую неделю и не стеснялся признаться самому себе в том, что банально боялся. Боялся даже не потому, что не стало близкого человека — боялся, потому что на ее месте мог оказаться сам. Еще через три дня пришел Стив. Он не приносил свои соболезнования, не интересовался, как дела, он не проронил ни слова — просто без эмоций смотрел на синеву под глазами, осунувшееся лицо, целый ряд пустой стеклянной тары на столе, выстроенной в приступе аутизма в определенном порядке. А потом сел напротив, отобрал почти полную бутылку и несколькими крупными глотками осушил ее до дна. — Я не позволю тебе пить в одиночку, — сказал он. — Точнее, спиваться. Так ведь только алкоголики делают. — Ты был на похоронах? — Да. Неспособность опьянеть оказалась очень кстати. Стив пил много, гораздо больше Говарда, исходя из принципа «чем больше выпью я, тем меньше выпьет он», и все никак не мог предложить ему уйти в подполье. Если заговорщик узнает, что план провалился, он не успокоится, пока не доберется до последнего представителя семейства Старков. Если заговорщик узнает, что план провалился, Стив лишится последнего близкого человека. Наверное, именно в тот момент он впервые в жизни на практике испытал, что такое эгоизм. Виски обжигал горло и неприятно согревал внутренности, которые как будто бы варились в собственном соку. Плотно занавешенные окна были непроницаемы для солнечных лучей и лунного сияния, они сидели и пили в неуютном молчании, Стив невидяще смотрел ясным взглядом в стакан и не представлял, что теперь будет. Безумно хотелось потерять на мгновение контроль и двинуть Говарда бутылкой по голове — чтобы проявил хоть какие-нибудь эмоции. А получалось только прислушиваться к собственному спокойному сердцебиению и гадать, какой на улице день. — Когда ты в последний раз спал? — устало спросил Стив. Говард даже не трепыхнулся. За время, проведенное в самовольном заключении, он исхудал, породистое лицо вытянулось, в череп ввалились пронзающие глаза. По весу он больше напоминал пушинку, нежели взрослого человека, и совсем не сопротивлялся, когда Стив перебрасывал его через плечо и тащил в спальню, словно смирился со своей участью. А наверху он вдруг пришел в себя. Цепкими пальцами он хватал Роджерса за рукав, бормотал что-то нечленораздельное, категорически отказывался ослабить хватку и успокоился только после того, как Стив пообещал остаться на ночь с ним. Он провел в глубоком забытьи чуть меньше суток, время от времени хмурясь, беспокойно ворочаясь и с ненавистью комкая простыни. Было в нем что-то хрупкое, ломкое и завораживающее, Стив лежал рядом, боялся пошевелиться и пытался в зачатке забить практически непреодолимое желание рисовать, а завидев, что Говард начинает постепенно возвращаться в сознание, неслышно выскользнул из комнаты и отправился заваривать крепкий кофе. Они вернулись к неоконченному разговору лишь однажды, через несколько дней, в течение которых Стив ни разу не появился дома. Каждое утро, что он просыпался в Старк Тауэр, было маленьким потрясением: шикарный особняк не шел ни в какое сравнение с однокомнатной квартиркой на окраине, настолько маленькой, что приходилось нагибаться и поворачиваться боком, чтобы вписываться в дверные проемы. — Ты останешься? — спросил Говард, старательно глядя в непонятный постороннему многоуровневый чертеж. — Тебе все равно, насколько мне известно, не к кому возвращаться. Стив первым делом подумал о Пегги, о прекрасной, сильной, волевой, целеустремленной Пегги, которая точно знала, чего хотела, но не понимала, что хотела слишком многого. Потом — о том вечере, в который он выпил больше алкоголя, чем видел за всю свою жизнь. А потом — о том, что ему на самом деле некуда идти. — К тому же моему сыну нужна сиделка. — Сыну?.. Тогда Стив и узнал, что на попечении скрытного технического гения остался восьмилетний ребенок, которому не нужна была сиделка — ему нужен был герой, образец для подражания и наставник. Ребенка звали Тони, ребенок был молчалив, серьезен и невероятно похож на отца, ребенок внимательно, со спокойным интересом разглядывал Стива большими темными глазами, хлопал длинными ресницами, застенчиво краснел, если тот обращался к нему, но никогда не приставал с расспросами и соблюдал почтительное расстояние. Время бежало стремительно и незаметно, «Старк Индастрис» исправно платил арендодателю Стива, который сомневался, что когда-либо вернется в свою квартиру, нанесенные Второй Мировой раны неумолимо затягивались, рубцевались, зарастали новой кожей и сглаживались, но миру по-прежнему нужен был защитник, и Стив просто не мог ему в этом отказать. Он успешно совершал вылазки в стан врага, освобождал пленных и участвовал в боях, а потом с трудом возвращался домой — удивительно, как скоро он начал считать это место домом, — иногда его и вовсе приносили, изломанного, избитого, мертвецки бледного, но воодушевленного. Он стискивал зубы и не позволял себе проронить ни звука, пока Говард аккуратно обрабатывал самые заметные косметические повреждения: разбитые губы и рассеченные брови — а потом осторожно целовал, слизывая подсыхающую кровь, медленно, невесомо и невыносимо долго, как будто вечно. После этого боль почему-то утихала, хотя перекись водорода была неспособна помочь и, видимо, использовалась не выносившим бездействия Говардом исключительно как успокоительное для самого себя. Стив же отлеживался в горячей воде, соскребал с себя пот и пыль, а потом в один момент отключался, едва добравшись до постели. Он не утруждал себя попытками понять, когда привычное течение повседневности сделало мертвую петлю и все изменило. Его все устраивало. Это радовало. К обеспеченной, комфортной жизни без лишений оказалось очень легко привыкнуть. Стив старался не злоупотреблять гостеприимством, а Говард и вовсе считал его третьей частью разобщенной, недружной, необычной семьи. Он денно и нощно пропадал в мастерской, по уши заваленный схемами и запчастями, с ног до головы перемазанный мазутом и машинным маслом, насквозь пропитавшийся запахом бензина и чуточку сумасшедший, нечасто выходил в свет и по большей части плевал на мнение большинства, которое, несмотря на все эксцентричные выходки, любило его. Он знал, как общаться с прессой, умел тактично отшивать назойливых обожателей обоих полов, двумя любезными словами ставил на место завистливых выскочек и всегда улыбался, даже если хотелось раскроить черепную коробку первому, кто попадется под руку. Именно у него социопатичный Стив научился вежливому, но жесткому «без комментариев», которое пускал в ход редко, только когда кто-нибудь отчаянно пытался выведать, есть ли у него кто-нибудь. Общественность недоумевала и не могла понять, почему герой, большую часть жизни проводивший в боевых действиях, по-прежнему свободен — изнуренное тело не может не требовать человеческих тепла и ласки, кто-то должен ждать доблестного защитника, несмотря ни на что. «Есть, но без комментариев», — говорил защитник и на все дальнейшие вопросы неловко отшучивался. Был у него только своенравный, отстраненный и холодный миллиардер, который в его руках плавился, таял и с тихими стонами удовольствия легко стекал по пальцам. Днем миллиардер вел бизнес, проводил собрания, встречался с заказчиками, по ночам раскрывался, обнажал нервные окончания, изгибался и подставлял под укусы шею, а после уютно сворачивался в клубок и мирно засыпал на его широкой груди. Миллиардер и его восьмилетний сын, смышленый и развитый не по годам. Сверстники не понимали и не принимали его, но все равно перед ним заискивали, помня, кто его отец, Тони молча терпел, не жаловался и в своей тарелке чувствовал себя только со Стивом, который любил рисовать и постоянно рассказывал истории из военного настоящего. Он не скупался на подробности, описывал военные действия без утайки и прикрас, а Тони жадно слушал, впитывал информацию, и глаза его были полны обожания. Говард исподтишка наблюдал за двумя лучшими творениями всей своей жизни, прятал улыбку и надеялся, что после его смерти сын унаследует компанию и продолжит с тем же успехом вести семейное дело. Тони к отцовской работе проявлял вежливый интерес, не более, и никогда не изъявлял желания принять в ней участие. А получив в девять лет в качестве подарка свой первый автомат, новенький и блестящий от смазки, искренне удивился. В полминуты без особого труда он разобрал смертоносную «игрушку», свалил разрозненные детали к ногам гордого отца и безапелляционно заявил: — Война — это плохо. Говард с укором посмотрел на Стива: — Ты мне сына портишь. Но тот стойко встретил тяжелый взгляд и негромко заметил: — Сын прав. Я провел там достаточно времени, чтобы это понять. И рисовал он улицы родного Бруклина, лица людей, которых когда-то знал, карикатуры и случайные пейзажи, увиденные из окна, но никогда — сцены сражений, военную технику, оружие и боль. А еще он невероятно красиво рисовал лошадей. Каждый день он просыпался рано утром, выходил на пробежку, а потом встречал заспанного гения горячим крепким кофе и широкой улыбкой. Это было так привычно и по-домашнему, уже одно присутствие Стива создавало уют и задавало ритм жизни, что в глаза бросались даже малейшие перемены. Крошечные морщинки в уголках рта и между бровей с течением времени обозначались все четче и на юном красивом лице смотрелись нелепо, почти смешно и очень не к месту. — Ты выглядишь как-то иначе, — отметил однажды Говард, подошел к Стиву поближе и оттянул большим пальцем его нижнее веко. — Что? — не понял Роджерс. — Ты выглядишь… старше. Просторная захламленная мастерская была и рабочим местом, и лабораторией, и иногда — даже спальней. Говард взял у недоумевающего Стива кровь на анализ, склонился над микроскопом и безнадежно потерялся в исследованиях. Он изредка бормотал что-то себе под нос, восторженно восклицал, хмурился и делал пометки в тетради, а Стив бродил от стены до стены, то и дело спотыкаясь о горы мелочей под ногами, разглядывал прототипы, недоработки, бесформенные куски металла, но ни к чему не прикасался. А потом Говард сказал: — Наблюдаются нарушения на генетическом уровне. Сколько, говоришь, тебе лет? Стиву было официальных двадцать шесть. А биологических — тридцать. — Ускоренный метаболизм. У тебя он почти в четыре раза быстрее, чем у обычного человека. Черт, — Говард зарылся пальцами в волосы и недоверчиво посмотрел в расчеты, — я предупреждал их, что сыворотка недоработана, но им нужен был испытуемый. Стив от науки был далек и совсем не понимал, к чему клонился разговор. Он не обратил внимания на напряженную тишину, которая неслышно потрескивала, и все равно спросил: — Что это значит? — Ты и стареешь в четыре раза быстрее, чем обычный человек. Развешанные по стенам образцы внезапно показались крайне занятным зрелищем, хотя в иное время провоцировали лишь профессиональное отвращение и жгучую ненависть. Новость не вызывала ни эмоций, ни интереса и воспринялась как-то чуждо и отстраненно, хотя обостренное шестое чувство подсказывало, что она еще сыграет свою роль. — Сколько мне осталось? — бесцветно поинтересовался Стив. — Мы можем все исправить, — зачастил Говард, избегая смотреть ему в глаза. — Я знаю одного гениального генетика, он поможет с этим разобраться… — Сколько? — Лет пятнадцать. Максимум. К этой теме они больше не обращались. Стив неделями пропадал на операциях и учениях, месяцами сидел в засадах и в самое пекло бросался сломя голову, словно обезумев. Казалось, что он в одночасье позабыл обо всех рамках, о собственной безопасности, о долге перед родиной, в конце концов. Не превратился в беспринципного мясника — но с тех пор там, где он появлялся, оставались пепелища, боевые увечья перестали сходить с его тела, рваные края ран неторопливо затягивались, после чего ряды осколочных отметин рассекали свежие рубцы — и все начиналось сначала. На коже задерживались шрамы, расцветали замысловатыми узорами, белесые следы дробными всплесками покрывали спину и чуть выглядывали на шее из-под футболок. — Ты не должен искать смерти, — сокрушенно повторял Говард, хотя понимал, что это бесполезно. — Мы найдем выход, если повезет, даже повернем процесс вспять. Только наберись терпения. — Лучше я погибну на поле боя среди верных мне людей, — сухо отвечал Стив, поджимал губы и на мгновение становился похож на собственный портрет с агитационного плаката, — чем закончу немощным слабаком на больничной койке. Ему было официальных двадцать шесть. А еще через два года — биологических сорок. Он изо всех сил старался не думать, что сын его создателя, который изначально годился ему в младшие братья, вскоре станет ему почти внуком. Тони они ничего не сказали, хотя он бы понял и, может быть, даже смирился, но он все равно что-то чувствовал, вел себя еще тише, старался попадаться в поле зрение еще реже и при разговоре часто моргал, глядя куда-то ниже лица собеседника и чуть в сторону, через плечо, как провинившийся. Воцарившаяся атмосфера окутывала призрачным туманом, притупляющим чувства, казалось, что в стенах дома кто-то умер, но был не похоронен, а оставлен в подвешенном состоянии и по-прежнему лежит в соседней комнате за прикрытой дверью: вроде бы и не услышит, не осудит, но в некотором радиусе все равно одолевает какой-то суеверный ужас. Тони взрослел, добивался завидных успехов в учебе, искал себя, но на Стива смотрел все равно с тем детским восторгом и трепетом, что и год, и два, и три назад. Во время разговора он запинался и заикался, отчаянно краснел, покашливал в кулак, хмурился, жмурился, облизывал губы и ерзал на месте, не замечая вокруг себя ничего, кроме пронзительных синих глаз, под которыми собрались глубокие морщинки. Стив всегда внимательно слушал и в эти моменты никогда не занимался посторонними вещами, он откладывал даже карандаш, если вдруг рисовал. Он был большим, сильным и бесстрашным — именно таким, каким хоть когда-нибудь хотелось бы стать Тони, справедливым и честным, а еще — абсолютно открытым, что было редкостью, говорил прямо и не отказывался от своих слов. Абсолютно потрясающий, совсем как непрекращающийся сладкий сон, только не игра воображения, а материальный и теплый наощупь. Нормальные подростки влюблялись в самых популярных девушек школы, в молодых учительниц и, в конце концов, моделей из порно-журналов, бегали на свидания и друг перед другом красовались, распускали, как павлины, шикарные хвосты. Нормальные технические вундеркинды влюблялись в науку, и от восторга у них запотевали очки с толстыми стеклами, если в диалоге вдруг затрагивалась тема изобретения вечного двигателя или машины времени. А маленький Тони Старк был безнадежно влюблен в главное достижение своего отца, который, казалось, от своего достижения и сам был немного без ума. Отчасти это было даже забавно: его отцом оказался самодостаточный миллиардер, который одним движением брови мог свернуть горы, но все внимание уделял своим ненаглядным железкам, целая сотня фальшивых друзей, поклонники, обожатели и подхалимы, а он хотел непобедимого героя, хотя даже понятия не имел, что с ним делать. Разница в возрасте стремительно увеличивалась, Стив постепенно уходил в себя, а маленький Тони взрослел и понимал, что не все так просто. Взрослые проблемы не казались ему меньше и незначительнее, но становились отчасти ближе, и он бы не был гениальным сыном гениального отца, если бы в конце концов не догадался. Хотя на самом деле он просто подслушал. И даже не потому, что проводил долгие часы, таясь под дверью, за которой раздавались голоса, возня, шумное дыхание. Просто в доме были непозволительно тонкие стены, беспрепятственно пропускающие даже ту информацию, что не предназначена для посторонних ушей. Биология тогда показалась крайне занимательной дисциплиной, как и химия, и физиология, и анатомия. В медицинском университете, в который Тони, вопреки ожиданиям, подал документы в самый последний момент, на него смотрели по-разному: некоторые — снисходительно, некоторые — с уважением, а кто-то — с нескрываемым восторгом. Полы этого учебного заведения редко топтали выдающегося ума пятнадцатилетние подростки, полагающиеся не на родительские деньги, а на свои данные и движущиеся к определенной цели, известной только им самим. Он старательно учился и оставался после занятий, проводил опыты, ставил эксперименты и, к всеобщему удивлению, не прожигал на вечеринках жизнь, совсем не чувствуя себя при этом оторванным от коллектива. У него был План. Он отчаянно желал стать выдающимся ученым, величайшим светилом науки, изобрести вакцину, которая помогла бы Стиву и еще многим поколениям после. Он бы составил формулу лекарства от рака и СПИДа, взял контроль над возрастом, указал Смерти ее место и сохранил свою семью — странную, но все-таки семью. А потом Стиву просто не удалось посадить самолет. В нем не было пассажиров, зато была бомба, запрограммированная при соприкосновении с землей разнести весь Нью-Йорк, заклинивший автопилот и неисправная навигационная система, которая посылала в эфир только помехи и белый шум. Роджерс что-то спутанно, поспешно говорил — кажется, извинялся, — добавлял, что это только его выбор, а еще — что погибнут миллионы, если ему не удастся изменить траекторию и упасть где-нибудь в безжизненном, холодном месте. Ледники приняли его с распростертыми объятиями, как старого возлюбленного, поглотили с готовностью, погребли в своих недрах, после чего вновь впали в сверкающую, звонкую меланхолию и затаили свой секрет. Никто так и не узнал, что же произошло на самом деле. А Тони и Говард без излишней шумихи похоронили пустой гроб — для отвода глаз. Могила народного героя была неброской, ничем не отличалась от других и стояла в общем ряду: Стив считал, что каждый по-своему достоин и заслуживает почестей, ему бы не хотелось, чтобы кто-то отделял его от остальных. — Когда-нибудь ты найдешь его, — негромко сказал Говард и крепко сжал плечо сына. — Может быть, я этого уже не увижу. Но я в тебя верю. Закончить университет с отличием не составило особого труда, хотя диплом был для Тони не более, чем простой игрушкой. Выпустившись, он тут же забыл все, чему его учили, наплевал на высокие цели, теперь бессмысленные, и втянулся в семейный бизнес, став незаменимым помощником в мастерской, а там — и самостоятельным творцом. Говард считал создание оружия искусством и стремился донести до наследника эту мысль, от чего наследник только отмахивался и лез на рожон. Это, наверное, было какой-то особенной отличительной чертой семейства Старков — острый язык, вызывающие манеры, некоторая беспринципность, необузданное желание покрасоваться и неумение вовремя засечь надвигающуюся опасность. Поэтому общественность даже не удивилась, когда Старк-младший оказался в плену. Террористы не связывались со средствами массовой информации, не озвучивали правительству требований, не сыпали угрозами и не выдвигали ультиматумов, а вскоре и вовсе перестали выходить на контакт. Тони исчез без вести, его след затерялся где-то в жарких афганских пустынях, полных неприятных сюрпризов, однако пещера, в которую его заключили, была холодной, сырой, промозглой, темной и по углам — поросшей плесенью, а мелкие осколки шрапнели в груди, как оказалось, кололись, причиняли беспокойство и могли прикончить его в любой момент. Тогда он на собственной шкуре испытал, каково это — быть котом Шрёдингера. Вероятность одним прекрасным утром не проснуться зашкаливала за все разумные пределы, он был и жив, и мертв одновременно, он почти чувствовал, как по венам вместе с пульсом перекатывались острые металлические обломки, одним звонком в минуту, словно таймер, отсчитывающий до конца время, которого оставалось катастрофически мало. Было бы нелепо и отчасти смехотворно погибнуть от своей же руки, а потом еще нелепее и смехотворнее было вживлять ядерный реактор в собственную грудь. Полсотни жизней, которые эта игрушка была способна обеспечить сердцу, ему были не нужны, однако возможность обстоятельно спланировать побег оказалась очень кстати. Грубая, аляповатая броня, сконструированная на скорую руку, так и осталась ржаветь в раскаленных песках, а таблоиды прозвали его супергероем, Железным Человеком, фениксом, восставшим из пепла, и новой народной надеждой. Тони снисходительно посмеивался, скалил зубы в белоснежной улыбке на миллион долларов в каждый объектив и не придавал этому значения. А потом к нему самым наглым образом заявились какие-то люди в клоунских нарядах, представились Мстителями и сообщили, что им нужна его помощь. И еще — что они знали Говарда. И Стива. Они напоминали лигу выдающихся джентельменов, только на свой, супергеройский лад. Среди них были двуличные ученые и скромные преподаватели, плетущие паутину, инопланетяне, хладнокровные киллеры, скандинавские боги и хамоватые бессмертные мутанты с металлическим скелетом. Обычно находящиеся в центре внимания — не всегда лестного — обыкновенных людей, — теперь они сами смотрели на Тони с интересом, как на диковинку, животное из зоопарка. Обыкновенный человек в рядах фриков и уродов, которые умели проходить сквозь стены и с легкостью карабкаться по любым поверхностям, читать чужие мысли и летать, они не упускали возможности оторваться за унижение, которому подвергались сами. Тогда он и понял, почему они называют себя Мстителями. Это было хуже, чем удар под дых. Казалось, они знали его лучше, чем он — сам себя, одна большая шведская семья, которая считала, что сбрасывать шкуру по выходным, плести по углам комнат гнезда, предпочитать стены стульям и спускаться к завтраку с потолка — это нормально. Большая шведская семья и Говарда знала лучше, чем он сам. И Стива. Хотя были и плюсы. Именно там он познакомился с одаренными людьми, которые понимали и могли бы стать его друзьями: Питером Паркером, Хэнком Пимом, Брюсом Беннером. А через них — и с Ридом Ричардсом. Мистер Фантастик был помешан на науке во всех ее проявлениях, обожал, боготворил, как любимую женщину, и, если бы мог, возможно, обзавелся бы общими с ней детьми. В его голосе проскакивали фанатичные нотки, глаза горели сумасшедшими огнями; при встрече он долго тряс руку Тони и что-то спутанно, восторженно бормотал себе под нос, что-то об отцах и детях, о яблоках, которые падают недалеко от яблони, и о том, как же он счастлив наконец-то познакомиться. Ричардс оказался славным малым, несмотря на то что пытался изучить все, что движется: начиная движением молекул в веществах и заканчивая собственным шурином, совсем еще ребенком, очаровательным, избалованным, неглупым и крайне взрывоопасным во всех смыслах этого слова. Они коротали долгие вечера в разговорах о физике и механике, биохимии и даже ботанике, пили виски из горла, передавая друг другу стремительно пустеющую бутылку, а Рид совсем не пьянел и пускался в пространные рассуждения о мире, бытие, высших силах и снова — о науке, которой, как он верил, подвластно было все. Если она могла давать силу бессильным, то почему не могла воскрешать? Он вдохновлял. Он пробуждал давно забытые стремления, как будто был подослан с секретной миссией — напомнить, с чего же все начиналось. Он подталкивал Тони к действиям — и они закрывались в лаборатории, безвылазно проводили там долгие сутки, не видя смены дня и ночи, воссоздавая компоненты и структуры. Потом — собирали снаряжение и транспорт, формировали поисковые группы и рассчитывали координаты. Антарктида ничуть не изменилась за долгие годы. Она осталась такой же холодной, враждебной и пустынной, какой была раньше, разве что время сгладило острые углы, замело сухой поземкой рытвины и отполировало рельеф. Безжизненный лед безразлично сверкал на солнце, глазная радужка зарастала узорами из инея, радары молчали. Корабли промерзали насквозь. Металлическая обшивка звенела на пронзительном ветру, как сосульки — весной, изо рта вырывались клубы густого пара, и совсем не верилось, что в этом холодильнике кому-то удавалось выживать. — Мы не уйдем отсюда с пустыми руками, — обледенелыми губами твердил Ричардс, зарывался носом в высокий ворот, терял способности и боялся пошевелиться, помня о хрупкости промерзшей резины. Тони верил, а реактор в груди совсем не грел. Время и пространство замерзало вместе с ними. Давала сбой техника, суровая вьюга скрывала оставленные следы, а на радаре стыла крохотная точка, намекающая на признаки жизни. Пробиться на глубину ста метров оказалось несложно — гораздо сложнее было вырезать лазером аккуратную глыбу льда высотой с человеческий рост и доставить ее на борт. Она была непрозрачной, светло-голубого цвета, почти переливающегося в стальной, и непомерно тяжелой, словно состояла из железа. Она отказывалась таять при минусовых температурах и гордо высилась среди пустых пространств, неприступная и такая уязвимая. Они думали, что ошиблись. И надеялись хотя бы со второй попытки организовать похороны с почестями, достойными героя. Без показательно пустого гроба. По прибытии в штаб-квартиру Ричардс взял командование на себя и торопливо транспортировал льдину в специально подготовленную реабилитационную капсулу. Надежды не было, но попробовать стоило, и Тони, будто бы зачарованный, проводил под дверью долгие часы ожидания. При комнатной температуре льдина послушно потекла и затопила ненароком пару нижних этажей. Рид ходил кругами, дышал на нее, бережно протирал рукавом и прищуривался, порывался позвать на помощь огненного Шторма, который полностью оправдывал свое имя, но сомневался и снова полировал поверхность, как запотевшее стекло. На третий день изнуряющего ожидания Тони сдался. Затекшие плечи молили о пощаде, надежда таяла вместе с ледником, а взволнованный Ричардс вызывал больше раздражения, чем сладостного предвкушения. Зажатая в руке ампула давно нагрелась, а тонкое стекло не треснуло лишь чудом. Тони безотчетно вертел ее в пальцах, перекладывал из кармана в карман и только не подкидывал в воздух, опасаясь разбить. Несмотря на то что формула сохранилась на бумаге, конечный вариант нейтрализующей сыворотки был в единственном — экспериментальном — варианте. Процент ее эффективности известен не был, Тони даже пессимистично сомневался, что она вообще сработает, но надежда стоила затраченных усилий. Еще через несколько часов где-то в непроглядной глубине сверкнуло красным. Стальной отлив невозможно было ни с чем спутать, алая полоса перемежалась с белой и, наконец, синей, а где-то в центре угадывался острый наконечник. Один из пяти. Рид оцепенел, некоторое время помолчал, потом все же сказал с благоговением: — Кажется, мы его нашли. Пришла пора отдохнуть? — Нет, — чуть улыбнулся Тони. — Я подожду. Ричардс похлопал его по плечу и удалился. Он крепко сжал теплую ампулу в пальцах. И приготовился ждать.