tria

— Тебя невозможно переубедить, — юный мафиози отвернулся, не вынимая рук из карманов, — но, лишенный своей способности, ты всё ещё испытываешь боль. «Действительно» — едва не срывается с уст собственная мысль, но в последний миг срывается кое-что похуже. — Мой новый подчиненный гораздо лучше тебя, знаешь, — уверенным тоном произнес детектив и тут же следом прозвучал неприятный хруст. Ощущения, откровенно говоря, тоже не особо. По шагам Акутагавы ясно, что он разозлен. Даже его дыхание вместе с биением сердца, что не слышны обычному человеческому уху с такого расстояния, слились в яростный ритм. Дазай точно знает, что едва мальчишка покинет сырой подвал, то закашляется — причин предостаточно, врачом быть не нужно, чтобы знать наверняка. Да и, впрочем, вовсе не в медицине дело… Много ли, мало ли времени прошло, а щенок всё ещё не научился держать себя толком в руках. Поддается на столь очевидные провокации и попросту вызывает желание ударить его ребром ладони по затылку. Мужчина замирает, не замечая, как вязкая кровь нитью стекает вниз, пачкая светлый плащ — неужели он снова…говорит как его…шеф? Нет, всего лишь по старой привычке, точно, по-другому быть не может. В конце концов, прошлое осталось в прошлом, ворошить нечего, даже если и очень легко потревожить. Достаточно времени прошло с тех пор. А оно ведь такая растяжимая и совершенно неточная мера, Дазай не уверен, действительно ли долго он не видел своего ученика и точно ли оборваны нити их связи. Конечно, хотелось бы позабыть обо всем былом, обратить спокойно взор на безукоризненно белое полотно своей новой репутации после выхода в свет. Только вот, как показала практика, некоторые пятна не отстирать, а въевшийся запах крови никуда не девается, как не старайся. Может и удалось стереть жизнеописание и уничтожить документы, рапорта и доносы, но можно ли утопить в омуте забвения воспоминания, воплощенные в человеке? Хилом, слабом и пышущем яростью, как дракон огнём. Акутагава, как дамоклов меч, повис в путах своего кровожадного Расёмона над головой прежнего учителя, и всё никак не может выбраться оттуда, не подозревая, что и сам его наставник закован в куда более прочные цепи, чем те, что удерживают его сейчас пленным мафии. С этими Дазай способен разобраться даже несмотря на едва гнущиеся, замерзшие длинные пальцы — куда более сложными будут те, что в самом его естестве, в хаосе его нестабильного сознания. Непроизвольно дёрнулся глаз, а стоящая здесь тишина давила с такой же силой, как и рядовой гангстер снова наступает на голову очередного должника, прежде вынудив его вцепиться зубами в бордюр. Дазаю кажется, будто мальчишка всегда у него за спиной — стоит обернуться и увидишь темные омуты глаз, в которых не отражается ничего живого кроме готовности подчиниться. Это не вызывает ничего кроме желания разворотить бледное лицо в мясо. Даже спустя минувшие сотни часов эта привязанности отталкивает, и теперь всё больше придавливает его, такого ловкого и неуловимого. Все циклично, как известно. История и сама жизнь, обе катятся по спирали. В его случае изменились декорации, изменились вокруг фигуры и куколки на ниточках, а хотелось бы знать, изменился ли он сам?.. Чего стоят эти его перемены, если даже они не изменят былого? Нет, сожалеть нельзя. Что бы он не делал сейчас, но никогда и ни за что нельзя сожалеть — пути назад в противном случае не будет. Сотворенное им преследует его и это факт, но предаваться этому сжирающему чувству, замаскированному под что-то доброе, нельзя. Все то злое, как бы окрестили его деяния люди, нашло свое воплощение в этой тощей фигуре подобранного им некогда мальчишки. Это случалось с ним дважды. В разное время двоих потерянных детей он привел туда, где уже работал. Их он взял под свою опеку. И теперь он смутно тревожился о том, что обоих должна ждать одинаковая участь. Теперь вопрос о том, изменился ли он тоже, стоял ребром — не ради него самого, вовсе нет. Способны ли вообще меняться люди? Какой хороший, в конце концов, вопрос. Дазай дернул рукой, эхом от стен тут же отразился звон цепей, возвращающий его в реальность. Заземляющий звук, дающий знать, что он полностью в сознании и здравом уме. Пока что. — Замечательный вид, — скрип отворившейся двери, мерный стук шагов и слегка хрипловатый голос уже другого человека привлек моментально. В первые секунды шатен вида не подал, так и продолжая смотреть стеклянными глазами в пустоту перед собой. Было ощущение, словно её можно ощупать — так тяжело ему было, хоть и по виду не скажешь. Одно из многих его глупых, недостойных умений — приспособиться, как хамелеон, укрываясь от опытного глаза. Зависит ли от него хотя бы что-нибудь? Всё, что он может — вовремя стягивать нужные нити путины, чтобы капли хрустальной росы потекли куда нужно именно ему. Получать желаемый исход благодаря ряду просчитанных и не очень действий он, безусловно, мастер. Это ощущается как проклятье, наложенное на него ещё до того, как он пришел в этот мир, после чего тут же шмыгнув во мрак, как сбегает уличная псина от фар машины. — Вот дерьмо, — наигранно испуганный собственный голос звучит как чужой, однако вся внутренняя тревога успокаивается, как бывает с морем после шторма — волны сходят на нет и больше даже не пенятся. Как беззаботно шумят себе безграничные ледяные воды, так и он вмиг лишился всякого беспокойства: и вновь зажегся свет софитов, направленный на него, и вновь взошел он на сцену. Совсем пока не ясно, что изменилось в конечном счете, или должно всего лишь выйти наружу, однако, как бы то ни было, он уверен, что не намерен продолжать цикл — даже если дракону и тигру по пути, они дойдут до назначенного места разными дорогами. Наставник не всесилен и это его большая тайна. Всё, что он умеет, так это дёргать нити и подталкивать фигуры, отсиживаясь в тени. Этим-то он, пожалуй, и займется сейчас, да и потом тоже — пусть каждый делает то, что лучше всего умеет. Пусть каждый совестно играет отведенную ему роль. — Какая милая реакция, — хорошо знакомый исполнитель двинулся ближе. Детектив в ответ состроил недовольную мину, слегка отворачивая голову — всё вокруг театр, он в нем размалёванный актер с кучей масок ёкаев на поясе и сейчас он с успехом обведет вокруг пальца одну из самых понимающих и одновременно глупых кукол, в которую, кажется, давно ещё вдохнули жизнь и теперь она способна сделать куда больше того, что от неё требует кукольник.