Без названия

Косой переулок как две капли воды похож на тот, каким Оливер знает его всю жизнь: такой улица была и в его одиннадцать, и в пятнадцать, и в двадцать. В последний год войны, когда страхи, казавшиеся раньше прозрачными и незыблемыми, громко прогремели на всю Англию, он заметно опустел, поблек, будто вымер. Многие магазинчики были закрыты, лавочки – заколочены, и только «Гринготтс» по-прежнему процветал, потому что даже на войне есть жизнь. Теперь, кажется, все по-старому: шум, гам, суета, яркие вывески, привлекающие внимание, полное отсутствие фотографий Пожирателей на стенах. Тот же самый магазин «Всевозможные волшебные вредилки», открытый Фредом и Джорджем несколько лет назад. Только все равно многое изменилось, все знают это, но стараются помалкивать точно так же, как когда-то боялись произносить имя Темного Лорда. Они зашли сюда почти случайно, потому что сегодняшняя цель визита – сущие пустяки: Оливеру нужны новые перчатки, чтобы заменить протершиеся старые, Маркусу – полироль для метлы. Эти мелочи могли бы подождать лучшего дня, но они слишком много времени проводят взаперти, а сегодня такая чудесная погода. Флинт похож на нахохлившегося ворона: черноволосый, черноглазый, молчаливый, недовольно зыркающий из-под бровей. Его плечи немного ссутулены, но даже так он выше друга на добрых полголовы. И не поймешь сразу – то ли поднял воротник до ушей на манер трансильванских вампиров, то ли просто втягивает голову в плечи, чтобы казаться меньше и незаметнее. Он не любит такую погоду. Как человеку, который восемь лет своей жизни провел в слизеринских подземельях, ему хочется солнца, тепла, света. Многих это удивляет: не верится, что такой мрак может любить день. Но ему все равно: рядом – его Солнечный Зайчик, большеглазый, большеротый, как птенец, вечно взъерошенный, златовласый, по-прежнему очень красивый, родной и любимый. Они уже одним целым стали – им удалось стойко пройти через то, чего не доводилось испытать еще никому, и этот ад только сплотил их. Такую погоду любит Оливер. Он – потомственный гриффиндорец, который семь лет подряд просыпался от светящего в глаза солнца или его отголосков. В их башне светло было всегда, блики выгодно вплетались в его волосы, подсвечивали кожу, заряжали энергией и делали еще более красивым. Наверное, именно поэтому Маркус привык ассоциировать его только с солнцем. Они оба любят осень – как ее не любить, когда можно пройтись по вечерним улицам, устланным разноцветными опавшими листьями, пошуршать ими, похрустеть, собрать идиотский букет, который потом все равно лень переть домой, повалять друг друга в сметенных к бордюру кучах. А затем бежать домой, смеясь, потому что дождь, как и весной, приходит неожиданно; неотвратимо намокать, шарахаться от проезжающих мимо и окатывающих брызгами машин, забывать про то, что они все-таки выпускники Хогвартса, волшебники, у них есть дар, волшебные палочки, в один миг они могут оказаться дома. Но так хочется об этом забыть. Маркус незаметно улыбается – на его лице по-прежнему остается холодное, отстраненное выражение, - легко берет Оливера за руку. Тот растягивает кончики губ в ответ и сжимает пальцы, затянутые в тонкие черные перчатки. Не шелк – Вуд мужиком был и мужиком остается, несмотря на некоторые детали, - но нечто не менее приятное. С момента Последней битвы он носит их постоянно, снимая только дома, когда больше некого пугать. Они сворачивают налево, но тут взгляд Оливера цепляется за что-то родное. Родное и рыжее. Родное и рыжее приходит в себя, стоит ему завидеть друга, радостно машет рукой, привлекая внимание. Вуд мягко касается плеча Маркуса и тихо просит сходить его одного. Флинт молча кивает, а Оливер подходит поздороваться с Джорджем, который крепко его обнимает в знак приветствия. - Сколько лет, сколько зим, - нараспев тянет Уизли и обнимает друга еще раз, немного привставая на носочки. Вуд крепко сжимает его – тренировка позволяет, поглаживает по спине, но сразу же хочется отвернуться и сбежать: пустые глаза друга, в которых нет ни намека на радость, отчетливо дают понять, что близнец этого даже не заметит. - Чуть больше года прошло, - отвечает Оливер и отстраняется, оглядывается: Марка не видно. – Но кажется, что целая жизнь. Какими судьбами? - Я здесь живу и работаю, если ты помнишь, - губ Джорджа касается безжизненная улыбка. – Скорее неожиданно увидеть здесь тебя. - Мы здесь пробегом: кое-чем закупаемся. Кому – перчатки, кому – полироль… Житейское такое, знаешь. - Флинт с тобой? Оливер кивает. - Мы неподалеку живем, на окраине Лондона. Час езды до тебя. Тихий район - кладбище напоминает. Страшновато там жить после всего того, что было, но я уже привык. Что-то Марк там долго, очередь, наверное… Как идут дела? Джордж пожимает плечами и делает неопределенный широкий жест. - Неплохо, как видишь. Конечно, раньше все шло гораздо лучше, теперь мне одному приходится со всем управляться. На безбедную жизнь хватает. Но не тот уже запал, не тот. Теперь это – только бизнес, а не очередная шалость двух пройдох. У Джорджа длинные волосы – достают почти до плеч. Такие же ярко-рыжие, как и раньше, только теперь, кажется, кончики понуро сникли, как свешиваются из вазы увядшие цветы. Оливер знает, что таким образом друг скрывает отсутствие уха, оторванного темным заклятием, только не может вспомнить наверняка, с какой именно стороны зияет чистая дырка. И очень странно видеть близнеца таким… серьезным. Не деловым – резко повзрослевшим, как ребенок, у которого отняли детство. Вуд всего на год старше, но ему кажется, что между ними – целая пропасть. И что он на сотню лет младше. Наверное, просто потому, что ему не доводилось терять настолько близких людей. - А вот и Флинт, - замечает Уизли, вытягивая шею. – Прибарахлился чем-то. Здравствуй, Маркус. - Здравствуй, Джордж, - в тон ему серьезно отвечает Марк и пожимает протянутую руку. – Я все купил, Лив. Пойдем домой? - Даже не зайдете? – огорчается рыжий. – Сегодня затишье, поэтому я свободен. Можем посидеть, вспомнить прошлое, тряхнуть стариной, чая попить. Флинт безразлично пожимает плечами: он никогда не находил общего языка с близкими Оливера. Тот соглашается, и Джордж ведет их на второй этаж, где располагается его скромное обиталище, усаживает на кухне. Палочкой он только подогревает чайник – все остальное делает руками, словно тоже почти забыл, что может безгранично использовать свои возможности и ни о чем не беспокоиться. Ол находит этому только одно разумное объяснение: в Косом переулке нет ни электричества, ни газопровода, чтобы устанавливать магловскую плиту. Маркус в основном молчит, прихлебывает из чашки, смотрит в окно, прислушиваясь к разговору краем уха и изредка вставляя замечания. На вопросы отвечает плоско, однобоко, ничего не спрашивает взамен. На обсуждениях школьной жизни то и дело подпрыгивает, особенно заслышав о влюбленности Анжелины в Оливера, которая в свое время принесла немало хлопот обоим. Вуд виновато улыбается и сворачивает разговор в другое русло – более безопасное, менее теребящее больные раны. Флинт понимает, что они просто не могут разоткровенничаться в его присутствии. Все-таки у обоих была своя жизнь до, и нечего ворошить чужое прошлое тому, кто в нем не участвовал. Он покашливает, привлекая к себе внимание, и тактично интересуется: - Джордж, позволь поинтересоваться, где у тебя здесь уборная? Рыжий делает неопределенное движение куда-то в сторону коридора и направо. Марк благодарно кивает, бесшумно встает и испаряется. - Хорошо ты его выдрессировал, - тихо замечает Джордж, наклоняясь немного ниже. – Вежливый стал, внимательный. Мне же не показалось: он правда ушел, чтобы дать нам посекретничать? Оливер незаметно кивает и одним глотком допивает чай. - Это не я его выдрессировал – все мы очень изменились. По десять жизней каждый из нас прожил. Можно еще? - Конечно. Осторожнее! – спохватывается Уизли, когда замечает, что Ол бездумно хватает накалившуюся чашку. – Горячий же! - Я ничего не чувствую, - отмахивается Вуд, но глоток делает аккуратно, ставит чашку обратно на стол, из рук не выпускает, как греется. - Всегда знал, что у тебя высокий болевой порог, но чтоб настолько, - ухмыляется Джордж, но снова – пусто. – Еще и перчатки эти странные. Аристократом заделался, под Малфоя косишь? - Нет, людей не пугаю, а пальцы все равно чувствительность потеряли. Многие почему-то шарахаются и как-то косятся, неприятно. - Что случилось? Оливер задумчиво смотрит на друга, но то ли тот правда заинтересован, то ли просто очень умело притворяется. Снимает одну перчатку, поворачивает ладонь Джорджу сначала одной стороной, затем - другой. Он охает: вся рука сплошь покрыта мелкими шрамами, как коркой, словно кожа сожжена адским пламенем. Наощупь – грубая, жесткая, шершавая; сетка поднимается выше, скрывается в рукаве. Вуд фыркает, глядя на сочувствие в глазах напротив, натягивает перчатку обратно – к себе жалости не осталось уже никакой. - Вторая такая же? Оливер кивает. - Не нужно жалеть только. Сам как-нибудь справлюсь. Джордж пожимает плечами и опускает глаза в чашку, бесцельно размешивает давно растворившийся сахар. Вуд прикусывает язык, осознав, что друг тоже не любит повышенного внимания к своему увечью, поэтому реплика пришлась не к месту. - Как так вышло? Перед глазами снова пробегает вереница четких изображений: треск ломаемых костей, громкие стоны боли, ледяной смех, темные коридоры, заполненные разноцветными вспышками заклинаний, стучащий звук откатывающейся в сторону палочки, жгучая боль, поднимающаяся от кончиков пальцев выше, и темнота. Ол мотает головой, чтобы хотя бы наяву не переживать то, что и так преследует во снах. Он ведь на похоронах даже не был, потому что лежал в беспамятстве. - Сначала к Малфоям в резиденцию в плен попал: поймали, когда в разведку ходил. Видимо, от мелкого урода узнали, что я, в общем-то, руками работаю, пальцы все переломали. Пытали всячески. В Хогвартсе на Последней битве зацепило чем-то. Я уже не думал выжить, сгорю, думал, и поминай как звали. Руки, знаешь, по локоть в огне, палочка куда-то укатилась, вокруг никому до меня дела нет, все собственные жизни спасают… Вырубился и отлеживался два месяца. Марк от меня ни на шаг не отходил, чуть ли не с ложечки кормил. Джордж слушает отстраненно, даже не пугаясь того факта, что голос Оливера какой-то чужой, безразличный, плоский, без интонаций, словно и не с ним происходило вовсе. Флинта нет до сих пор, и почему-то Вуд ему за это благодарен. - Никто не попрекает тем, что со скользкими слизнями якшаешься? – интересуется Джордж, но шутка шуткой не выходит. Слишком все серьезно. - Я об этой глупой межфакультетской вражде забыл в тот день, когда он сказал, что принял Метку, чтобы, может, однажды «спасти какого-нибудь тупого гриффиндорца». Не вспоминал о ней ни тогда, когда он вправлял мне сломанные пальцы и залечивал глубокие ссадины и порезы, - Оливер поворачивает голову в сторону и проводит пальцем по красному рубцу, спускающемуся от правого уха почти до левой ключицы. – Ни тогда, когда помогал мне бежать, принимая весь удар на себя. Его потом пытали, допрашивали, наказывали за то, что я исчез и больше не попался. Затем он долго отходил, без сознания лежал, полумертвый, думали, что все. И уж тем более не вспоминал тогда, когда он то и дело выпихивал меня из-под обстрела в Хоге, в очередной раз принимая все на себя. Так подумать – я всю жизнь за его спиной. - Это не… - Так, так. Разве что в командах мы теперь разных, иногда даже играем друг против друга. Но этого духа соперничества больше не осталось – только азарт. На поле – одно, а дома – совсем другое. На пятом курсе я даже представить себе не мог, что все будет… так. Я же теперь предатель и враг народа. Вижу иногда, как за спинами шепчутся, мол, как раз-таки якшаюсь со скользкими слизнями, что у меня в дружках Пожиратели ходят… Они даже не понимают, что он один лучше всех их вместе взятых! Кажется, что Оливера прорывает. Он и сам понимает, что нужно бы остановиться, не выплескивать все на Джорджа: тот сам еще не пришел в себя окончательно – не кричать, не злиться, не обращать ни на кого внимания. Но не может, потому что слишком долго молчал. - И не знает никто, что Марк в Ордене состоял, даже орденовцы далеко не все были в курсе. Что он, как и Снейп, передавал нам данные, даже спас Невилла от Беллатрисы, которая мечтала «заполучить всю семейку в коллекцию»! Я не знаю, где бы я был, если бы не он. - С пятого курса? – переспрашивает Джордж, словно не слышал всей этой тирады. – Что было на пятом курсе? - Я заметил, что вокруг есть не только девушки, - отхлебывая чай, просто отвечает Вуд. Он уже устал от предрассудков. - А Марк? – Уизли вдруг изображает заинтригованную мину и наклоняется еще ближе. - Что – Марк? - Он когда это понял? И вдруг до Оливера доходит, что он никогда не задумывался о том, когда между ними – какое пошлое выражение – проскочила эта самая искра. Химия была всегда – от их стычек во все стороны клочья летели, а оба потом ходили с разбитыми губами и синяками. А вот когда тот шаг, что отделяет любовь от ненависти, был пройден? - Не знаю, - честно говорит Ол. – Стыдно, но я не задумывался даже. Да и не важно это уже. У нас семь лет за спиной – кому какое дело? Спустя семь лет у многих вообще кризис наступает. Он меня из ада неоднократно вытаскивал. - Похорошел Флинтус, - вдруг серьезно замечает Джордж и наливает по третьей. – Я помню, каким он был после. Места живого не было: весь в шрамах, перебинтованный до самых ушей, только глаза дикие по-прежнему ненавистью так и пепелили. А теперь? Гладкая кожа, идеальные зубы. Я его узнал только по голосу и по тому, что с тобой. Оливер пожимает плечами, но в его голосе слышна гордость. Еще бы! Теперь-то они точно друг друга стоят. - Нам к маглам пришлось обращаться. Можешь себе представить? Флинт – и вдруг к маглам! К этим, которые людей режут, вроде наших целителей. Ни у кого не получилось, потому что заклятья сильные были, а маглы с их колюще-режущими смогли. Странно. Мне-то все равно, как он выглядит, - я не за то с ним. Пусть хоть снежный человек, хоть кентавр, хоть оборотень. Я даже на соплохвоста согласен. Только так хреново становилось, когда он рвал и метал, мол, я из жалости, из чувства вины и благодарности, да я вообще не мог с ним таким по своему желанию связаться, все такое… Зато теперь я просто волоку его к зеркалу, когда он снова забывается и звереет. - Почему бы тебе самому к ним не обратиться? – вдруг подает идею Джордж. – Если они смогли помочь Флинту, то тебе они все исправят без труда. - Боюсь я, - честно признается Оливер. – Не боли боюсь, а чего-то другого, хотя не мне сейчас бояться. Играть не мешает – наоборот, даже лучше: не больно ловить особо сложные подачи. И вообще плюсы есть. Джордж качает головой, но молчит. Снова опускает взгляд в чашку; за окном медленно темнеет и, кажется, начинается дождь. Наверное, сегодня им не придется идти домой по мокрым листьям – уже слишком холодно и сыро для этого. Вуд сжимает в ладонях чашку с едва теплым чаем. Он не ощущает его температуры - только то, что держит округлый предмет. Пальцы из-за этих шрамов совсем потеряли чувствительность; хуже всего стало даже не тогда, когда он впервые пришел в себя после длительного времени в отключке – совсем поплохело, когда накатило осознание: больше никакой шершавой ткани на тонких рецепторах. Никакого тепла кожи, холодных металлических пуговиц. Не будет гладкого древка метлы, пушистых шарфов и переплетов книг. Это оказалось принять тяжелее всего. Но, как ни странно, он справился. И нашел свои преимущества даже в этом. Все-таки истинный гриффиндорец – не каждому под силу смириться с этим. Как только Оливер перестает говорить, в комнатке воцаряется тишина. Странно, что Джордж молчит. Он всегда был душой компании, на них с Фредом держались все вечеринки, это он мог заговорить до смерти и заставить забыть о собственных проблемах. Вуду становится неловко. - Блин, Джордж, прости… Совсем меня куда-то унесло, все выдал, что уже давно при себе держу, не знаю даже, что на меня нашло… Я даже во сне теперь разговариваю. Мы оба разговариваем. Только Марк бормочет что-то о тех, кого ему пришлось убрать с дороги – я часто слышал о Нотте, о Крэббе с Гойлом, о Пьюси. А я… не знаю. На моих глазах не так много крови пролилось, но Марк говорит, что я вспоминаю ту ночь, когда на наших глазах…Ну, когда мы тащили… Уизли дергается, словно его ударили изо всех сил. Как будто понял, о ком идет речь. Оливер быстро зажимает себе рот рукой, но несказанные слова тяжелым грузом зависают в воздухе – прямо над столом, между ними. Если бы у него был Маховик времени, он бы, наверное, отмотал все на пару минут назад, вломился в кухню и треснул самого себя по голове чем-нибудь тяжелым. Но упущенного не вернешь. И что теперь делать? Не извиняться же? Однако Джордж вдруг начинает говорить. И если до этого момента на нем лица не было, то теперь он окончательно где-то потерян. Где-то, где угодно, но не здесь. - Даже мама уже свыклась с мыслью, что я теперь один остался. Что больше можно никого не путать, что не будет никаких проделок и розыгрышей. И что дома стало немного более просторно и немного менее шумно. Что нас стало немного меньше. Знаю: страшно звучит – но это так. - Джордж… Друг качает головой, не желая ничего слушать, и продолжает еще тише, так что Оливер, кажется, читает по губам. - Только я не свыкся. Это как душу потерять. Остаться с одной частью себя и лишиться другой. Говорят, что нужен год, чтобы оправиться, но прошло уже почти полтора, а никакого эффекта нет. Я в зеркало смотреть перестал, потому что оттуда на меня смотрит он. И улыбается. Это – единственное наше отличие: я уже давно разучился. А что толку? И дела я веду только потому, что мы вместе это затевали, кто-то же из нас должен расхлебывать. Мы же и школу бросили только по его желанию, правда, Дамблдор потом все равно прислал письма с хвалебными речами, мол, откровенно говоря, мы придурки, что так обошлись с такими светлыми головами, но за наши сомнительные достижения он засчитывает нам окончание школы и выпускные экзамены… Оливер чувствует, что Джорджу просто некому было выговориться все это время. И одновременно с этим испытывает вину, потому что столько обрушил на голову друга, который оказался не готов, которому в разы хуже, но который гораздо лучше держится. Они ведь не за этим сегодня собрались, совсем не за этим. - Фред… - …не хотел бы, чтобы я распускал нюни, я знаю. Ты уже четырнадцатый, кто мне это говорит. - И он бы… - …дал мне сейчас пинка, если бы это увидел. - Точно. Поэтому… - …нос по ветру, хвосты пистолетом. Да, - заканчивает Джордж, и вспоминается, как они с братом-близнецом вот так вот заканчивали свои реплики – друг за друга. - Тебе нужно отдохнуть и отвлечься, - твердо и настойчиво говорит Вуд. – Жизнь не закончена, нельзя наваливать себя работой, пытаться заездить себя до полусмерти. - Мне Рон помогает. - Он ведь тоже человек! Да, я понимаю тебя – не так хорошо, но он все же был мне другом, - однако пусть тогда вы оба воплотитесь в тебе? Прими эту мысль – и станет легче. - Шел бы ты, Вуд, со своими наставлениями, - вдруг устало отвечает Джордж и отодвигает от себя пустую чашку. – Наверное, ты прав. Да, точно знаю: прав. Надо отдохнуть. Съездить куда-нибудь, посмотреть что-нибудь. Вот только с кем? - Не знаю, Рона возьми. Девушку какую-нибудь. Помню, Анжелине ты тоже нравился. - Мы друзья, но не больше. Она всю свою сознательную жизнь в Хогвартсе с тебя глаз не спускала. Делала вид, что ничего не происходит, но я же видел. Оливер сказал то, Оливер сказал это, Оливер сделал так… Постоянно обижалась, что ты дальше метлы своей ничего не замечаешь. Вечно пыталась выпытать, почему ты на девушек вообще не смотришь. Я не стал ее огорчать. А ты слепой. - У нас бы все равно ничего не вышло, - пожимает плечами Ол. – Так что глупо было бы даже пытаться. - Знаешь, я последую твоему совету. Сгоняю куда-нибудь, - неожиданно бодро сворачивает тему Джордж. – Не все мне сопли распускать! Поехали со мной? Бери Флинтуса – и вперед! Могу даже официально заверить в Министерстве, что не буду к тебе приставать. Хотя твой не ревнивый, насколько я помню? Флинт! Маркус приходит буквально через двадцать секунд, вырастает сзади Оливера, точно из-под земли, кладет руку на его плечо. С интересом смотрит на рыжего, чья бледная кожа резко контрастирует с огненными волосами и такими же веснушками. - Простите, кажется, зачитался. Там такие интересные магловские журналы, - невозмутимо произносит Флинт, не моргнув глазом. - Нет, нет, Джордж, спасибо, - невесело смеется Вуд. – Мы – пас. У нас команды, тренировки, ремонт, который мы когда-нибудь сделаем… Да, Марк? - Нам вообще, по-моему, пора, Лив, - Маркус треплет его за плечо. – Засиделись вы, заговорились. Поздно уже. - Даже не останетесь? – огорчается Джордж. – Куда вы попрете по такой погоде? У меня места много, расположимся с комфортом, и скучно не так будет. - У нас завтра нет неотложных дел, ведь так? – Оливер запрокидывает голову и снизу вверх смотрит на Марка. – Почему бы нам действительно не остаться? Тот пожимает плечами – делайте, мол, что хотите, а я мебель. Джордж насильно запихивает их в гладко застланную кровать; простыни пахнут свежестью. Сам он обустраивается на диване через тонкую перегородку, кажется, возведенную собственными силами. За окном уже давно стемнело, после такого количества чая, выпитого в тепле и уюте, хочется свернуться клубочком и заснуть, но Оливера отчего-то волнует присутствие рядом Марка – самоуверенного, по-прежнему хладнокровного и непоколебимого, только теперь – сурово, по-мужски красивого. Все-таки маглы постарались на славу: не только скрыли увечья , которые не получилось вывести ни одним заклятьем, но и подарили ему второй облик. Как красивая обертка к вкусной конфете. Вроде семь лет прошло, а все вновь и вновь, как впервые. И внутри щемит так же, как на пятом курсе, и руки дрожат, и дыхание сбивается. - На третьем курсе, - вдруг говорит Флинт и смотрит в окно на тонкий месяц, будто надкусанный. - Что было на третьем курсе? – не понимает Ол и чувствует вдруг, как теплые пальцы касаются тыльной стороны его ладони. Кончиками они осторожно скользят по шрамам, будто бы стараясь распробовать и поглубже впечатать в память, скользят по запястьям, ничуть не менее шершавым. Так приятно снова что-то почувствовать тогда, когда уже отказался от всех таких маленьких радостей. - Я обратил на тебя внимание на третьем курсе. Сначала, правда, постоянно хотелось тебе врезать, но это как-то быстро прошло. Как вижу, ты не замечал меня дольше. - Подслушивал? - Слышал, - поправляет Флинт. – Ты знаешь, какой у меня слух. Хотя вы говорили настолько тихо, что прислушиваться пришлось даже мне. - Меня никогда не интересовали громилы-старшекурсники, - невинно парирует Оливер. – И зря, наверное. У нас было бы гораздо больше времени. - Нас никто не собирается разлучать. Выбрось все эти мысли. Лучше думай о том, что мне нравятся твои руки. Всегда нравились, но сейчас это нечто совсем иное. - Осознание, что именно ты спас меня? - Возможно. И напоминают о том, что ты тоже не отсиживался в тылу. Люблю героев. Вуд незаметно улыбается и думает, что не будет даже пытаться что-то исправить. Подумаешь, шрамы. У Гарри, вон, вообще на лбу – и ничего. Становится тепло. Мелькает молния, и оконные стекла покрываются мелкими брызгами. - Фреда жалко, - тяжело вздыхает Лив и сжимает пальцы Марка в своих. – Такой молодой. - Фреду уже все равно. Джорджу сейчас плохо – это да. Но пройдет со временем. Время… - …лучшее лекарство. Все так говорят. Наверное, и правда. Хотя ты по-прежнему говоришь во сне. - Ты тоже. От пальцев до локтя разливается что-то странное, но очень приятное, почему-то напоминающее Оливеру о теплом молоке. Он натягивает одеяло на подбородок, надеется понять его наощупь, пытается уловить хоть какую-нибудь нить, но тщетно: поврежденные кожные покровы уже никогда не смогут чувствовать то же, что и раньше. Ну и ладно. Какая теперь разница? Это не мешает ему играть. И – самое главное – не отталкивает от него Марка. Вот и все.