Найди меня на задворках своей памяти

      Утро. Будильник. На часах 5:30.       Небо серое. Всю ночь опять шел дождь.       Обычно в такие дни голова забита всякими отвратительно удручающими мыслями. Хорошо, что у меня их нет. Иногда полная потеря памяти играет на руку.       Стандартный набор действий. Душ. Яичница. Очередное пятно от апельсинового сока на спальных штанах. Ну, конечно, куда без него.       Прошло около недели с момента, когда я пришел в себя. Точнее, меня как такового не осталось. Скажем так, прошло ровно семь дней с минуты, когда врачи поняли, что мое тело будет жить. Меня тогда долго слепили какими-то лампами, брали херову тучу анализов. От докторов ужасно воняло. Наверное, лекарствами. Ненавижу лекарства. Они говорили, что я в полном порядке, что мне можно возвращаться в свое поместье, а какую-то палочку мне выдадут на выходе.       Вы бы видели лица этих гениальных медиков, когда я спросил, что вообще происходит и как меня зовут. Да, представляете, я не помнил даже своего ебаного имени. Нельзя сказать, что позже я его вспомнил.       Драко Малфой. Кажется, так они меня обозвали.       Драко… Никогда в жизни я бы не назвал ребенка этим именем. О чем думали мои родители? Кстати, о них, мне сообщили, что оба мертвы. Честно говоря, было забавно наблюдать с каким сожалением на меня смотрел персонал больницы.       Было ли грустно узнать об смертях родственников? Конечно, да. Единственные люди, которые хоть как-то могли вернуть мне себя, благополучно покинули сей свет. А вы что думали? Я буду лить слезы по матери и отцу? Серьезно? Я их, блять, даже не знаю.             Радовало лишь то, что они были чертовски богаты, поэтому все их баснословные суммы теперь принадлежат мне.       За неделю своей новой жизни я успел выяснить, что являюсь чертовым миллиардером и… волшебником. Впервые подозрения в мою голову закрались, когда в гостиную моего неприлично гигантского дома влетел голубой кот и начал материть меня такими словами, которые мне еще предстоит выучить. Я решил, что это все глюки после комы. Но это оказался Патло…ронус моего друга, вроде бы, Блейза Забини. Тогда-то я этого еще не знал и знатно перепугался.       Второй раз я пытался вымести крошки из-под кровати, как выяснилось, волшебной метлой. Слезать с люстры было сложновато, знаете ли.       В целом, моя жизнь была обычной. Ко мне приезжал Забини, он помогал вновь влиться в привычный ритм. Этот парень оказался тем еще нудилой, но друг из него прекрасный. Видимо, я умел выбирать себе компанию. Я много читал, благо, мой мозг решил не забывать древние руны и английский алфавит. Хотя, честно говоря, я предпочел бы помнить другое. Я хотел бы помнить ее…       Спустя неделю спокойных ночей без сновидений я услышал женский смех. Все было как обычно. Я лег в кровать, закрыл глаза и был готов к нескольким часам темноты. Но, представьте себе, в этой кромешной тьме со всех сторон были слышны тихие хихиканья. Они становились все громче и громче, вытесняя меня из собственного сна. Это давило на мозг и блядски пугало. Я проснулся в половине шестого утра, весь мокрый от пота, а потом меня блевало часа три. Говорить о произошедшем Забини я не стал. Он и так как наседка каждое утро топтался у входа в спальню с новым номером газеты.       Следующие дня три снова была чернота. А мне почему-то ужасно хотелось услышать эти зловещие смешки.       На четвертую ночь я уснул раньше обычного. Опять же, это вина Забини. Он весь день таскал меня по школе, в которой мы раньше учились, надеялся, что я что-то вспомню. Но никаких воспоминаний не было. Единственное, что я узнал, — меня дико раздражают очки. Глупость, конечно, но люди в очках автоматически кажутся мне последними гадами.       Я даже не понял, что нахожусь во сне. Передо мной была моя же комната. Я встал с кровати, подошел к окну, отодвинул штору и увидел поляну. Она была гигантской. Трава на ней росла отвратительного кислотно-зеленого цвета. А еще я увидел девушку. Она бежала почти по самой линии горизонта. У меня не получалось разглядеть ее лицо. Девушка запустила воздушного змея. Он был красным. Кроваво красным.       Резко действо переместилось в большую комнату. Я стоял напротив гигантского черного шкафа. Меня окружали тонны какого-то хлама. Рука сама потянулась к ручке. Дверца поддалась, и из шкафа вылетела маленькая желтая птичка. Пока она летела, вокруг раздавались тихие женские хихиканья.       Я проснулся. Меня снова вырвало. Утром не впустил в дом Забини. Не хотелось никого видеть. Наверняка, он мог бы рассказать, что за девушка может мне сниться. Но я боялся. Чего? Хер его знает. Мне просто было страшно, и я не должен ни перед кем отчитываться.       Следующая ночь перевернула все, что я строил почти две недели.       Мне приснился урок в моей старой школе. Я сидел за партой. Лица одноклассников и преподавателя были замылены. Четко я мог разглядеть только красные и зеленые галстуки. Учитель что-то объяснял, но его слова напоминали бессвязный лепет младенца, однако все вокруг старательно слушали и записывали лекцию в свитки пергаментов. А потом за спиной преподавателя мелькнула уже знакомая фигура в бирюзовом платье.       «Я опаздываю, ужасно опаздываю! Он убьет меня!» — девушка упорно подбирала полы длинного платья. Я было сорвался с места, чтобы нагнать ее, но она прошла сквозь стену класса.       И снова хихиканья. Они стали такими громкими, что я был готов рвать волосы на голове.       Тишина. Резкая и тяжелая.       Пелена перед глазами.       — Драко? Драко, это ты? Мерлин, скажи хоть слово, — вот оно, ее лицо. Я сразу подумал, что оно должно выглядеть именно так. Россыпь веснушек, вздернутый нос, черные глаза, окаймленные длинными ресницами,       — Что ты здесь забыл? У нас был целый год! Ты обещал! Голос такой визжащий. Идеально ей подходит.       — Черт возьми, Драко Люциус Малфой! Пошел вон отсюда! — ее маленькие ладошки сильно уперлись в мои плечи, будто выталкивая куда-то. Я чувствовал, как отдаляюсь от нее, погружаюсь в черноту собственного сознания.       Рвота. Уже привычно. Я не ужинал прошлым вечером, поэтому пришлось блевать желчью. Идиот. В следующий раз подумал съесть хотя бы салат. На часах половина шестого утра. Самое лучшее время для объятий с унитазом. В голове назойливо роятся ее слова.       Это не было похоже на сон. Может, воспоминания? Тогда о чем? Насколько важна для меня была эта девушка, если я могу вспомнить ее, а родную мать — нет?       Так продолжаться больше не могло. Через пару часов должен был прийти Забини. Я остался ждать его, сидя на корточках у унитаза, прижавшись к ободку лбом и вытирая рукавом ночной рубашки рот. Отвратительно.       Блейз сказал, что понятия не имеет, о ком я говорю. Наверное, я просто сошел с ума. Очевидно, так оно и есть.       Остаток дня проходил взад-вперед по комнате. Обкусал все ногти.       Вечером попросил домовика принести мне уголь и пергамент. Рисовал. Много рисовал. Оказалось, что я запомнил каждую деталь ее лица.       Псих.       Уснул. Чернота. Смех. Ее лицо. Я удивился, насколько отчетливо в этот раз мог разглядеть ее.       — Да что б тебя! Слизеринцы никогда мне не нравились этим своим идиотизмом! — она размахивала руками, кричала, ее шея покрылась красными пятнами. А она забавная, когда злится. Это выглядит даже мило.       — Вот что тебе неймется? Я же предупреждала. Малфой, ты вообще слушаешь? — этот взгляд мог бы прожечь дыру в ком угодно. Захотелось щелкнуть ее по носу. Я улыбнулся своим мыслям.       — Зачем так шуметь? — это было глупо. Я буквально разговаривал со своим сном. Сумасшедший…       — Да потому что мы договаривались! — она подлетела ко мне, больно ударив маленьким кулачком в плечо.       — Заметь, это ты мне снишься, а не наоборот, — услышав мои слова, девушка резко отшатнулась и посмотрела на меня так удивленно, будто я сказал что-то невероятное.       — Так ты…ты нашел выход…- ее глаза наполнились слезами. Мне стало неловко, — Мерлин, Драко, мы справились! — она счастливо взвизгнула и бросилась мне на шею. Интуитивно я стал поглаживать ее по спине. Маленькое тело девушки дрожало в моих руках. Она плакала? Наверное, ей подойдет какое-нибудь дурацкое имя. Как у меня, только еще глупее. Герда? Гризельда? Гваделупа? Нет, это, кажется, вообще не имя.       — Но если ты вышел, то почему возвращаешься? — девушка отпрянула. Гвенделин?       — Ты просто сон. Мне некуда возвращаться, — почему-то перебирал ее невозможно кучерявые волосы. Габриэлла?       — Нет-нет-нет. Так быть не должно, — она заходила взад-вперед, зарывшись ладонями в кудри, — Уходи.       — Что? — не хотелось. Не хотелось просыпаться. Не надо. Не гони меня.       — Уходи! — она закричала так громко, что уши заложило.       Черная пучина вновь поглощала меня.       — Не надо, Грейн…       Не успел добежать до ванной. Придется стирать ковер. И снова половина шестого утра. Я скоро возненавижу эти цифры.       Я вернулся в кровать только часа через три, потому что почти сошел с ума и решил, что лежать на холодной плитке куда приятнее. Если так продолжится дальше, то я лично упеку себя в Святого Мунго. Сил не было никаких, будто я не спал, а всю ночь играл в квиддич.       А Грейнджер все так же не выносима, как в школе. Тоже вечно ругается и не слушает никого, кроме себя. Прям как на Рождество, когда эта дурочка решила, что я обижусь из-за ее опоздания на бал. И я тоже хорош, ведь правда обиделся. Сколько мне было тогда? Лет пятнадцать?..       Как ошпаренный я вскочил с кровати. Грейнджер. Ее зовут Грейнджер. Или это фамилия?       Я не знал, просто бежал вниз по лестнице. Через считанный час должен был прийти Блейз, а меня накрыло внезапное удушье. Я как блядский шизофреник мчался по коридорам, шугался от портретов на стенах и постоянно, постоянно, ловил боковым зрением мелькающий шлейф бирюзового платья. Мир плыл. В глазах двоилось. Слышался женский смех и трели канарейки.       Забини сказал, что нашел меня в углу цокольного этажа. По его словам, я «выглядел дерьмово». Думаю, он приукрасил картину. Хотел спросить у него, кто такая Грейнджер. Потом передумал. Блейз много говорил о всякой ерунде. Все же он самый лучший друг, которого только можно найти.       Он ушел часа через два, убедившись, что я в норме. Когда Забини уже был готов перешагнуть двери моей комнаты, я не удержался и задал маячащий в голове вопрос. Блейз задумался на минуту, но потом ответил, что понятия не имеет, кто это.       Мне показалось, что он солгал. Конечно, мой друг никогда не стал бы врать мне. Но сейчас очень хотелось верить в то, что Забини лжет.       Улегся в постель. Постарался вспомнить что-то еще. Не вышло. Уснул.       Предплечье жгло так, будто к нему приложили раскаленный метал. На щеках чувствовались слезы. Я плакал? С какого хера? Обратил внимание на руки. Они были все в крови и грязи. Осмотрелся. Я сидел в какой-то яме. Она была очень глубокой, с резким спуском, испещренным следами ногтей. Наверное, это я пытался выбраться. Сверху были слышны крики и взрывы. Что-то внутри толкало меня наверх. Нутро почти кричало мне о том, что я должен быть там. Из последних сил я стал карабкаться по стенам ямы, соскальзывал, лез снова. Земля набивалась в рот, глаза, уши. Хотелось рыдать от бессилия и отчаяния.       Темнота.       Ее тело. Ужасно грязное. Нога неестественно вывернута. На кофточке следы от чьих-то сапог. Горло разорвано, рот приоткрыт, глаза не блестят своей язвительной чернотой. Они серые. Такого страшного серого цвета я еще никогда не видел.       — Не смотри! — крик откуда-то из-за спины. Я хотел его послушать, хотел отвернуться. Не мог. Дрожащие руки потянулись к ней, сделал шаг. Упал на колени. Зря. Это лицо. Оно будет сниться мне в кошмарах.       — Не смотри! Драко, пожалуйста, не смотри! Не надо! Отвернись! — чье-то теплое тело осело рядом со мной, обняло руками. Копна кудрявых волос перекрыла вид, — Драко, прости, ты не должен был это видеть, прости Драко, прости меня, — неизвестные губы целовали мое лицо. Так нежно, тепло, ласково. Она.       — Грейнджер, — я был в ужасе. Вы знаете этот животный, панический ужас, когда в вам голову почему-то лезет картина вашей смерти или ваших близких, и от нее невозможно сбежать?       — Драко, все в порядке, честно, вот она я. Все в порядке, — она продолжала покрывать мое лицо поцелуями. Но я перестал чувствовать их.       — Где ты? — глупый вопрос. Она же здесь, в моих руках. Но, кажется, она понимает.       — Далеко, очень далеко. Но все хорошо, — глаза в глаза.       — Где ты? — повторяю я, как последний болван. Мне необходимо понять, найти, спасти. Нужно сделать хоть что-то, чтобы в голове перестал всплывать тот образ другой ее.       — Я, — она замирает. Руки Грейнджер соскальзывают с моего лица, — я по ту сторону.       Она жмурится. Пытается не заплакать.       — Как ты туда попала? — не хочу, чтобы мой голос звучал так бесцветно, не хочу видеть ее слезы.       — Я боялась умирать.       Страшно.       — Это моя вина? — так важно знать ответ. Сердце замерло.       — Нет-нет, конечно, нет. Идиот ты, Малфой. — Грейнджер улыбнулась, не открывая глаз.       — И на долго ты там?       Пауза. Тягучая, хоть режь ножом.       — Навсегда, — она шепчет, сжимая ладошки в кулаки.       — Навсегда, — повторяю я.       Сегодня меня не тошнило. Однако на часах все та же половина шестого утра. До прихода Забини я прорыдал в подушку. Она есть, она где-то там, совсем одна. Стук в дверь. Друг мнется в проходе все с той же паршивой газетой.       — Кто, блять, такая Грейнджер? — хватаю его за грудки. Да, сорвался. Но он лгал. Он лгал все это чертово время!       -Я не знаю, — мямлит.       Выставляю чертового придурка из своего дома. Наглатываюсь снотворного зелья. Последняя моя мысль о том, что я снова забыл поесть, значит, тошнить меня будет опять желчью.       — Грейнджер! — я на поляне. Той самой, где видел ее силуэт впервые. Трава уже не такого отвратительного цвета, — Грейнджер! — раздираю горло.       — Драко? — ее голос такой удивленный. Она в милом платье и с этим кровавым летучем змеем. Прижимает его к груди, нервничает. Глупая.       — Как тебя вытащить? — все еще кричу, потому что девчонка стоит слишком далеко. Она молчит, — Хватит упираться! Не будь занозой в заднице! Я сделаю все, что потребуется!       — Вспомни!       Ну что это за ответ? Пытался крикнуть еще что-то, но не успел. Темнота развеялась.       В этот раз до ванной я добежал.       Вспомнить… О чем, Грейнджер? Помоги мне, пожалуйста, Грейнджер. Видимо, блевать и плакать по утрам — моя новая традиция.       Сегодня Забини не пришел. Весь день я просидел перед окном и пытался найти в своей памяти хоть что-то.       Вечером залез в холодильник за алкоголем. Обещал же ей не пить. Когда? Мерлин, Грейнджер, я вспомню, честно, а когда вспомню, тогда и брошу. После второй бутылки вина подумал, что дразнить ее «грязнокровкой» было мерзко. И не важно, что я был ребенком, она не заслуживала этого дерьма. Да и какое чертово право я имел говорить такое? Верно, никакого. Удивительно, что Грейнджер ни разу не сказала ничего о моей зализанной прическе. Отец-идиот считал ее верхом парикмахерской мысли.       Отца я, кстати, не вспомнил. Но куча портретов, развешанных по поместью, дала мне возможность понять, как он выглядел. Выходит, он был таким же скользким типом, как я и предполагал.       Кажется, мой отец умер, когда я был маленьким. В тринадцать или четырнадцать моих лет? Ну и Салазар с ним.       Алкоголь отлично восстанавливает память.       Захотелось вспомнить, как я полюбил ее. Конечно, я люблю Грейнджер, было бы глупо отрицать это.       И снова мозг подкидывает странное воспоминание.       Поле для квиддича. Небо серое, слышны раскаты грома. Девушка рядом пахнет персиками. Кто она? Это совсем не Грейнджер. Спутница лезет целоваться. Да я в стельку пьян! Чертов алкоголь. Отталкиваю девочку. Ей лет пятнадцать. У нее черные короткие волосы и забавное лицо. Милая. Но это не Грейнджер.       — Ты не Гермиона! — еле шевелю языком. Какой позор.       — Да, но… — бедная, совсем растерялась.       — Я думал ты Гермиона! — да хватит горлопанить, дурак малолетний. Неужели я настолько напился, что перепутал двух совершенно разных девочек? Она глупо пялится на меня, наверняка напуганная моими криками.       Картинка резко меняется.       — Грейнджер, я просто был очень пьян. Я перепутал, — девушка с красно-золотым галстуком на шее, подбоченясь, зло разглядывает меня, — но ничего не было, честно.       — Драко Люциус Малфой, это недопустимо! — понятное дело, недопустимо, — С этого дня ты не возьмешь в рот ни капли, иначе мы расстаемся! Мне надоело вытаскивать тебя из-под трибун.       А, так вот когда я пообещал. Теперь все становится ясно.       — Клянусь своей ячейкой в Гринготсе, — сколько же во мне было пафоса. Я подхожу к маленькой Гермионе и щелкаю ее по носу. Девушка смешно морщится и смотрит на меня притворно недовольно. Я счастлив.       В тот вечер я много о чем вспомнил. О матери, о школе, почему дружил с Забини и почему не выносил людей в очках.       Голова гудела и хотелось спать.       Та ночь была черной.       Я проспал до восьми. Наверное, мне должно было быть радостно, но не увидеть привычное «5:30» оказалось тревожным.       Встал, умылся, сделал яичницу, после написал Блейзу письмо с извинениями. Этот засранец слишком долго возился с полоумным мной, чтобы так с ним поступать.       Поговорил с портретом матери, спросил у нее про Грейнджер. Нарцисса Малфой замялась, а потом стала долго втолковывать мне, что я все должен вспомнить самостоятельно. Ее взгляд мельком скользнул по кольцу на моей руке, потом вернулся к моему лицу. Улыбнулась. Мама была красивой. Ее я тоже любил.       Пришел в комнату. Снял кольцо с пальца. Оно было большим, серебряным и очень красивым. На перстне были вылиты две переплетенные змеи, а на внутренней его стороне отпечатана фраза «Amor vincit mortem» (Любовь побеждает смерть).       Вдруг ряд дичайший картин промелькнул перед моими глазами.       Наш первый поцелуй.       Она злая и разгоряченная стоит посреди Большого зала, кричит мне обзывательства. Я, как дурак, пялюсь на ее губы. Красивая. Подлетаю к Гермионе, врезаюсь в ее рот поцелуем. Стучимся зубами. Мерлин, как нелепо.       — Будь моей, Грейнджер, — какая пафосная фраза. Ах да, мне же четырнадцать. Каким же напыщенным индюком я был.       — Пошел к черту, Малфой, — получаю пощечину. Умница, Гермиона. Я бы на твоем месте тоже дал себе по лицу.       Спустя месяц снова подхожу к ней с извинениями, она долго слушает, а потом столько же смеется. Вот и кинули в лицо аристократа кусок грязи. Нечего было строить из себя непонятно кого. Кретин. Собираюсь уходить, Грейнджер останавливает, тепло улыбается, зовет на прогулку в Хогсмид. Я счастлив.       Наш первый раз.       Она заливается краской, я целую ее тело. Прекрасное тело. Сколько нам? По шестнадцать? Она не смотрит на меня, только неловко гладит мои плечи. Я расстегиваю пуговички на ее школьной рубашке. Гермиона пытается прикрыть грудь руками. Какая же Грейнджер удивительная. Невыносимо просто. Отвожу ее руки, прижимаюсь губами к ключицам, а она шумно вздыхает. Восхитительно. Заглядываю в ее лицо. Глаза Гермионы закрыты. Целую ее в уголок губ, спускаю с нее юбку к щиколоткам. Она сводит ноги и распахивает глаза. Неужели струсила? Глаза большие, как у олененка. Глажу ее ладонью по бедру. Расслабляется. Как же я тогда старался. Хоть где-то ты не закосячил, парень, поздравляю. Нависаю над ней, опираюсь на предплечья. Хочу снова поцеловать. Что это у меня? Татуировка? Сейчас такой нет.       Метка.       Волдеморт.       Пожиратели.       Война.       Новый круговорот старых событий.       Вот она деловито рассматривает мою метку. Мне семнадцать, мир на пороге войны, Темный Лорд живет в моем доме. Эта змеюка выбрала Малфой-мэнор в качестве своего пристанища, потому что так завещал отец. Видите ли, магические заветы невозможно нарушить. Я стал против своей воли добровольно клейменным. На кону стояла жизнь матери. Благо, мой крестный был прекрасным оклюментом, чему обучил и меня, поэтому о наших отношениях с Грейнджер Редлу никак не узнать. У всей школы, кроме пары ее друзей, Поттера и Уизли, пришлось стереть все воспоминания о Гермионе, чтобы никто ненароком не проболтался. Это было крайне сложно, пришлось просить о помощи учителей, но мы справились. В стенах Хогвартса куда больше предателей, чем хотелось бы.       — Мы справимся, Драко. Это всего лишь татуировка, которая тебе, кстати, безумно идет, — улыбается через силу. Зачем такие вымученные улыбки, Грейнджер? Для кого они? Для меня? Конечно, не хочешь меня расстраивать. Оставляет легкий поцелуй на ладошке. Я жмурюсь, пытаясь как можно красочнее запомнить этот момент.       Потом разлука почти на год. Она путешествовала по миру, пытаясь найти с двумя своими лоботрясами крестражи. Я держал оборону дома, защищая свои с мамой жизни.       Все рухнуло в момент, когда Грейнджер оказалась в гостиной моего поместья. Безумная тетка выплясывала вокруг нее, кровожадно хохоча. Мама вцепилась в рукав моего пиджака. Ей нравилась Гермиона. Она даже как-то раз оставалась у нас на Рождество. Меня тошнило. Я не мог позволить себя выдать нашу с Грейнджер связь. Тогда ее точно убьют.       Пытки.       Подвалы.       Попытка побега.       Волдеморт решил казнить ее публично, как трофей, как символ его безграничной власти. Уничтожить на глазах у сотен людей девушку, ведущую за собой воинов сопротивления. Отличный ход.       Тогда я, кажется, и обезумел. Почему этому психу можно, а нам с ней нельзя? По какой причине ему можно жить благодаря его «злу», а мы должны погибать за «добро»? Что за ебанутые, совершенно эфемерные понятия? Сколько у него крестражей? Семь? Пусть ими подавится! У нее тоже будет! Она заслужила «вечную жизнь» куда больше всех остальных на этой планете.       Провернуть мое безумство было сложно.       Вот я перечитываю четвертый талмуд о черной магии, а вот ворую семейные обручальные кольца. Те самые змейки, только по-отдельности. До казни Грейнджер тринадцать часов. Я блядский псих, раз решился на такое.       Нельзя было делать Гермиону убийцей, никакая темная магия не должна коснуться ее души, чтобы та не раскололась. Тогда нужно расколоть чужую. Свою собственную. Позже наши души смогут взаимовосстановиться. Необычный принцип работы парных крестражей. Но чтобы это сработало, она и я должны стать единым целым. Что сковывает две души воедино? Только брак.       Ночью я тайно пробрался к ее темнице. Гермиона была очень худой и бледной. Она улыбалась. Дурочка была счастлива видеть своего слизеринского принца. Я обручил нас. Вот так просто.       Силой нацепил на ее палец кольцо, связал нас узами, бегло поцеловал ее в щеку и ушел.       Нельзя было смотреть в ее глаза долго, ведь завтра мне предстояло убить Гермиону Грейнджер. Я забирал душу, я же ее и возвращал. Круг нельзя было прервать.       Утро. Толпа обезумевших шавок Лорда ликует. На возвышающейся площадке стоит она. Ее сильно шатает, глаза полуприкрыты. Устала. Устала бороться и жить. Волдеморт подзывает меня из толпы. Я знал, что он выберет меня. Еще накануне я долго напрашивался стать убийцей «поганой грязнокровки».       Встаю напротив, поднимаю палочку, закрываю глаза, выдыхаю. Я вынужден убить ее, чтобы она продолжила жить. Какого черта вообще заклинание парного крестража работает так?       Грейнджер улыбается. Из последних сил. Я не выдерживаю, слеза скользит по щеке, одними губами шепчу извинения и… «АвадаКедавра».       Мне пришлось смотреть, как ее бездыханное тело топчут и терзают, как какой-то оборотень надругался над ним. Чувствую, что вот-вот потеряю сознание. Нельзя, терпи ради нее. Ты же Малфой. Она уже не там, она по ту сторону, все в порядке.       Беснующиеся разошлись, никто так и не убрал ее изуродованное тело. Глаза серые, рот приоткрыт, горло разодрано…       Вот почему она просила не смотреть. Выстроить защитные барьеры оклюменцией не выходит. Рыдая, стягиваю с ее руки вторую часть кольца, запечатываю с первой, надеваю себе на палец. Я буду носить за нас двоих, Грейнджер.       Потом была битва в Хогвартсе. Пришлось водить Поттера туда-сюда через исчезательный шкаф, чтобы уничтожить крестраж Лорда вдали от школы и не разнести к херам Выручай-комнату. Водил я его, кстати, под «Империо», так как наш Избранный видел во мне предателя и убийцу своей лучшей подруги. Ничего, после скажет спасибо.       Я не помню, как очутился в яме. Возможно, меня ранили во время сражения. Но очнувшись там, я почувствовал дикое жжение на предплечье. Метка исчезала. Крики и звуки заклятий еще были слышны, но пропажа этой грязи с моей руки говорила о том, что Волдеморта не стало.       Я пытался порадоваться и, возможно, смог бы, если бы не чертова яма. Откуда она вообще, блять, здесь взялась? Ловушки для троллей? Скорее всего. Я долго пытался вылезти, стер ногти в кровь, колени были разодраны, земля была просто повсюду. А потом над головой послышались голоса.       Кажется, меня убил один из Уизли. И я мог его понять, кем бы он ни был.       Жить в кольце было неплохо. Та сторона удивительно спокойна, особенно когда вас двое и вы существуете в общем сознании. Правда, Грейнджер очень и очень долго ругалась, в меня летело все, что попадало под руку. А потом наш новый дом начал рушиться. Теперь я понимаю, что это из-за постепенного разрушения моего тела, находящегося в «коме».       Грейнджер стала пропадать. Физически. Иногда ее тело было прозрачным, порой она не слышала или не могла сказать и слова.       Предстоящий разговор был ожидаем и ненавистен мне.       — Драко, тебе нужно вернуться, — мурашки пошли по телу. Страшно и жутко прозвучала эта фраза.       — Нужно вместе, — я пытался держать оборону.       — Ты видел то, что от меня осталось, Малфой, мне некуда, если ты не попадешь обратно, то мы оба погибнем.       — Я не хочу без тебя, Грейнджер, — я вел себя как ребенок. Плаксивый и эгоистичный.       — Малфой, не будь дураком, если ты не вернешься, то и меня не сможешь вернуть. Мы можем жить оба, а так оба исчезнем, — она подошла и отвесила мне затрещину. Самая действенная тактика ведения диалога, браво.       — Но что же мне делать после? — голос дрожал, — я не справлюсь один, ты нужна мне, Гермиона Джин Грейнджер.       — Я Малфой, Драко, как можно такое забыть? — в ее голосе тоже появилась слезная хрипотца. Мы смотрели друг на друга и понимали, что прощаемся. Я знал, что меня ждет дальше. Еще перед созданием крестража я читал о путешествиях во сне, провалах в памяти, воссоздании тел и прочем. Наше будущее было неизведанно. Правильнее сказать, его скорее вовсе не существовало. Каждый из нас полностью осознавал это.       Парень и девушка. Их двое и одновременно они нечто единое. Стоят друг против друга.       — Найди меня на задворках своей памяти, — она улыбается, глупая, видно же, как чертовы слезы вот-вот польются из глаз. Тянет к моему лицу руку, а я уже не чувствую ее прикосновений. У нас с ней оставалась только эта сторона, а теперь не будет и ее. Теперь Гермионы нет. Совсем нет. Она исчезала на глазах.       Блядская память.       Блядское время.       Блядски прекрасная Грейнджер.       Я очнулся на полу, обблеванный и мокрый от холодного пота. За окном была глубокая ночь. В голове шумело. Память не восстановилась полностью, но я знал главное — Гермиона жива, и она рядом. Грейнджер, существует ли кто-либо живучее тебя?       Сел на корточки, обнял себя руками. Холодно. Заметил блеск перстня, лежащего на столе. Сразу же подскочил, схватил кольцо. Все еще две змейки. В одной из них бьется ее сердце.       Что же, видимо, меня ждет долгий путь. Нужно до конца вернуть воспоминания, потом тащиться к Поттеру, обсуждать с этим очкастым придурком дальнейший план действий. У него наверняка есть связи в Министерстве. Если для Грейнджер придется растить новое тело, то, чисто теоретически, это не сложно. Я бы не пошел на такой шаг, не изучив все детали. Пусть только бессмертный Потти прикроет всей Англии глаза на мои не очень «светлые» дела. Обязательно наведаюсь к Уизли. Все же интересно, из-за кого я год провалялся в «коме», заодно скажу спасибо. О, еще помирюсь с Забини, а то он точно уже весь извелся. Мерлин, сколько же всего необходимо успеть! Пожалуй, утреннюю яичницу я буду вынужден отложить.       — Я нашел тебя, Грейнджер.