Запачканный разум

      Воняет.       Бакуго тянет носом по воздуху, глубоко вздыхая и недоумевая — неужели пора менять собственную пижаму. Но через пару секунд до него доходит, что нет, этот очень знакомый запах грязи, пота и немного железа — крови — в воздухе просто не может быть от него. Так что он буквально держит нос по ветру и идёт, больше заинтригованный, чем раздражённый.       Честно говоря, он знал, куда приведёт его этот запах — он вдыхал его полными лёгкими во время битвы, забивая лёгкие асфальтной пылью, дымом и виной от привкуса яда манипуляций в глотке.       Запах доносится из-за приоткрытой двери в комнату Де-Изуку. Бакуго открывает, не стуча и не стесняясь, потому что есть причины, по которым у ботаника теперь нет замка на собственной двери. И когда одна нога Изуку уже за окном, на одну миллисекунду Бакуго смеётся про себя и чувствует вспышку злорадного удовлетворения (он был прав). Но Бакуго — взрослый мальчик, поэтому тут же успокаивается и хлопает дверью, давая о себе знать.       Изуку поворачивает голову и выглядит очень виноватым и стеснённым, будто его застали за дрочкой.       — Это не то, что ты подумал. — Его голос немного дрожит, и Бакуго приподнимает бровь. — Честно, я, эм, не пытаюсь сбежать.       Это не то, что подумал Бакуго.       (это и неважно)       Но, если всё же немного включить мозг и подумать здраво, это логично. Человек хочет сбежать, если после долгого бродяжничества запереть его в четырёх стенах, не давая личного пространства или свободы.       Кацуки залезает в чужой шкаф, как будто это его собственный, и — боги, какой беспорядок, вещи сложены абсолютно бессистемно, как в одной стопке оказались шорты и тёплые свитера? — достаёт полотенце. Копается, находит чистые трусы, носки и, судя по изношенности и надписи «пижама» на белой футболке, пижаму.       — Пойдём. — Бакуго кивает на дверь и выходит первым. Изуку следует за ним с крошечной улыбкой, довольный, что его не сдали учителям.       Они доходят до ванной.       — Эм? — Изуку спрашивает, смущённо улыбаясь, будто не зная, что они здесь делают. На всякий случай (вдруг вся эта история и отсутствие реальной ванны отбили нюх у придурка) Бакуго поясняет:       — Ты воняешь.       Тогда Изуку смеётся. Почти заливается смехом — на первый взгляд даже искренним, но Бакуго видит, что это от нервов.       — Каччан, ты хорошо дружишь с Каминари-куном, да?       Бакуго фыркает, открывает дверь, запускает Де- … чёрт, Изуку вперёд и закрывает всю общую ванную на замок. Ботаник даже не дёрнулся из-за звука, что можно считать маленькой победой.       Они раздеваются молча. Но когда Изуку поворачивается, в воздухе повисает противный звук: нечто среднее между всхлипом и невозможностью дышать. Кацуки поворачивается и вызывающе смотрит в ответ.       Он не может поймать взгляд. Но он видит, куда пялятся чужие глаза — с болью, жалостью и виной.       Бакуго никогда не тешил себя мыслью, что придурок не заметит шрамов. Что уже не заметил. Однако было бы хорошо притвориться, что ничего из этого не заденет самого Кацуки настолько лично, что что-то меж рёбер заколет от обиды.       — Каччан, — Изуку выдыхает, прикрывая рот рукой, и Бакуго тоже мог бы пялиться на его руки, но он же этого не делает, что сложного. — Мне очень жа…       — Заткнись, — Кацуки прерывает почти таким же противным (задушенным) голосом. Потому что если Изуку скажет вслух, что ему жаль, ему будто жаль, что именно Бакуго спас его. Что его тело двигалось само, что именно Изуку пробудил в нём инстинкт настоящего героя — защищать; что впервые Кацуки ощутил себя кем-то правильным, полноценным; что он дошёл до того, что желание спасти укоренилось в его костях, вросло в него, впиталось со словами и слезами Деку (Изуку изменил его, довёл его до этой точки). Эти шрамы — следы, доказательства его правильности, что он на своём месте.       Если Изуку скажет то, что хочет сказать, это будто всё перечеркнёт в голове, перевернёт вверх дном и сделает бесполезным то, что доказывало обратное.       (Но это ведь так? Когда ему проткнули лёгкие, он сказал, чтобы Изуку не пытался делать всё в одиночку, чтобы рядом с ним был кто-то, кто мог бы оттолкнуть его в сторону от смерти. Это мог быть его последний вздох — это не так, но что, если, — и он потратил его на эти слова, которые оказались в итоге пустыми колебаниями воздуха).       Бакуго обещал себе стать лучше. Хотя бы для Изуку. Поэтому делает вдох и объясняет всё фразой:       — Они мне нравятся.       Изуку не улыбается в ответ. Судя по сморщенной мине, он думает, что это что-то неправильное и отвратительное, что-то сломанное в самом Каччане по его вине, но не говорит фразу вслух. Это самое важное.       Они набирают полную ванну горячей воды. Бакуго шарится на полочках, чтобы откопать какую-то морскую соль, масла (даже прилично пахнут, что-то вроде мяты, корицы и апельсина; самое время сварить из придурка глинтвейн) и пену для ванны.       — Это слишком горячо! — Изуку ноет, опуская лишь один палец в воду. Бакуго толкает его в спину, и тот приземляется с криком и брызгами прямо в воду. — Придурок, — еле слышно огрызается Изуку, настолько, что Кацуки остаётся только гадать, галлюцинация это или нет.       — Только если ты нормально отмокнешь, тебя можно будет нормально отмыть, — поясняет он ради приличия и тоже плюхается в воду. Не так уж горячо.       — От меня действительно пахнет? — Изуку почти обиженно спрашивает, краснея то ли от пара, то ли от смущения.       — Я учуял на другом этаже, — без пощады отвечает Бакуго, полностью безразличный к звукам унижения, которые издаёт Изуку. Уже как-то поздно смущаться. Они видели хуже.       Их накрывает приятная тишина. Через несколько минут Бакуго почти забывает, что он с кем-то ещё в ванной: закрывает глаза, откидывается на бортик и просто лежит, вдыхая запах глинтвейна. Его суставы в запястьях немного ноют после последнего боя, и, хотя горячая вода делает будто хуже и лучше одновременно, он всё ещё наслаждается этим.       Пока Изуку не открывает рот.       — Я на самом деле не пытался сбежать.       Бакуго закатывает глаза, даже не удосуживаясь открыть их, хрустит шеей и полностью садится, чтобы твёрдо посмотреть на Изуку.       — Я знаю.       Тем не менее Изуку не верит.       — Это просто… одна из причуд, понимаешь? Даже если гражданских здесь нет, я всё ещё просто знаю, что они предпочли бы перерезать мне горло, пока я сплю.       Это слишком красочно из этих уст для мозга Кацуки.       — Люди бывают тупыми животными. — Бакуго пожимает плечами, не предлагая ничего лучше.       Но за этот небольшой год он узнал Изуку лучше, чем когда-либо прежде. Он узнал его мозг изнутри, узнал, насколько эта причуда не подходит для Изуку, потому что она похоронит его: под ответственностью, под кровной местью, под перегрузом мозга из-за мутаций, просто под собой. И это разрывает Бакуго. Эта попытка сохранить в здравом уме и хоть каком-то подобии здоровья Деку, при этом пытаясь соревноваться в звании лучшего героя с ним, — это полярные противоположности.       — Ты не веришь мне, — Изуку обиженно вздыхает и хмурит брови, обнимая колени. Шрамы в приглушённом свете на руках будто сияют. — Я никогда не врал Каччану.       — Повернись, — Кацуки приказывает с толикой злобы и берёт в руки мочалку. Гель тоже пахнет апельсинами.       — Ты же знаешь, что ты мой лучший друг? — Вопрос застаёт врасплох, и Кацуки замирает в сантиметре от чужой спины. Там тоже есть шрамы (ещё месяцы назад их там не было).       — Поэтому я заслужил гадать, сдох ты в какой-то канаве или нет?       Это манипулятивный вопрос. Вопрос с подвохом, и Бакуго сам прекрасно об этом знает. Но это также идёт от сердца, из того тёмного угла, где затаились все обида и боль, надуманные и оправданные, в сторону Изуку.       Кацуки предпочитает сосредоточиться на тех небольших видимых кусочках грязи, которые были пропущены в первую Большую Помывку Мидории.       — Я бы не умер в канаве, — Изуку шепчет, но не вздрагивает, когда Бакуго особенно сильно проводит мочалкой по позвоночнику.       — Да, ты помер бы от голода.       — Нет.       — Да. — Небольшая пауза. — Ты вообще видел свои медицинские отчёты?       Судя по молчанию, это нет. Бакуго фыркает, абсолютно не удивляясь. Поразительно, насколько ботаник не подходит для этой причуды.       Изуку резко разворачивается с напряжёнными плечами и гневно выплёвывает:       — Не говори этого. Это моя причуда.       — Ты собирался завтра-послезавтра свалить отсюда, толком не восстановившись и опять оставив нас, посчитав, что должен нас защитить, хотя это наша работа. И сдох бы от какого-то второсортного злодея где-то в канаве.       — Что не так с тобой и канавами? — Изуку вздыхает. — В любом случае, мне нельзя здесь оставаться, иначе на вас и всех гражданских нападут…       — Тебе не надо оставаться на всё время. Просто восстановись и не пытайся сделать всё в одиночку!       — Это моя ответственность!       — Нет, — Бакуго рычит, кидает мочалку куда подальше и опускает руки в воду, чтобы не допустить взрывов. — Нет, это Всемогущий! — Он соображает ровно через секунду, что именно сорвалось с его языка, но уже не может остановить себя. — Это Всемогущий возложил это на тебя, и у него ничего не получилось, но ты продолжаешь следовать его протоптанной дороге, забыв о друзьях, о матери, лишь бы оправдать его ожидания и эту причуду…       — Я не забыл о вас! Но это, это могу сделать только я. Неважно, что случится, если я смогу остановить…       Бакуго нервно смеётся.       — А что насчёт нас? Твоей матери?       — Вы будете живы! И счастливы! — Изуку выглядит так, будто это самая очевидная вещь в мире, легче не бывает.       — Ну и зачем нам это, если ты умрёшь за нас?       — Я не собираюсь умирать. В любом случае я должен сделать это, потому что один за всех и все за одного будут…       — Ты — это не только причуда! — Бакуго хочется плакать от какого-то невыносимого отчаяния, и на секунду он задыхается, вдыхая слишком много воздуха и давясь абсурдом. Изуку совершенно не понимает того, что заставил выучить Кацуки.       Он подбирает мочалку назад и снова намыливает, понимая, что еле-еле поднимает руки на уровень локтя от истощения.       — Ты любишь анализировать героев. Причуды. Составлять невероятные комбинации с максимальным эффектом. Ты коллекционируешь фигурки и комиксы. Смотришь тупые шоу. Когда что-то из этого ты в последний раз делал?       Изуку фыркает так, будто это лепет обиженного ребёнка. Наклоняет голову набок, и Бакуго моет за ушами, чтоб задроту неповадно было.       — Мы посмотрим тупое шоу сегодня. И завтра я никуда не уйду. — Изуку сдаётся, но это игра в поддавки; это для счастья Каччана, а не самого Изуку, и именно это расстраивает больше всего. — Но я узнал Всемогущего благодаря этой причуде. Я узнал тебя лучше благодаря этой причуде. Я поступил в UA благодаря причуде.       Разве, объективно, это не худшее? Именно это привело к этому разговору; к надписи «недоедание» в медицинском отчёте, к возможной полной потере рук при следующей травме, к нервному срыву Инко и невероятно ошибочному суждению, что смысл жизни может заключаться только в этом сражении.       Люди, которые не могут позаботиться о себе и не дают позаботиться другим, не должны быть героями.       — Мне жаль, что тебе пришлось извиняться, чтобы вернуть меня.       Он не говорит «сюда», «в школу», «к друзьям», оттого фраза становится настолько двусмысленной, что Кацуки не по себе. Изуку не совершает таких оговорок. Он знает, как взбесить парой фраз.       — Глупость, — фыркает Бакуго, огибая еле заметные округлые шрамы на руках, оставленные новой экипировкой.       Кацуки просто хочет, чтобы эта потребность угодить, утешить и осчастливить уже ушла. Он и сам прекрасно знает, что его чувства слишком деформированы и извращены. Что, когда тебе физически надо прикоснуться, лишь бы убедиться, что человек перед тобой не пострадал, — это ненормально. Что, когда ты постоянно ловишь взгляд, чтобы прочитать настроение, понять, что не так (что ты знаешь, что всегда что-то не так) и попытаться исправить это в любое время суток, — это перебор. Что, когда ты сделаешь что угодно, лишь бы попытаться обезопасить и осчастливить человека (особенно когда две эти цели противоречат друг другу), — это комплекс вины глубже, чем Марианская впадина.       С другой стороны, факт того, что он хреново справляется с этим, только глубже толкает его. Ниже дна.       Он не знает, как долго может так продолжать.       — Я никогда тебя ни в чём не винил, Каччан.       Часть мозга Кацуки задаётся вопросом, заслужит ли он когда-нибудь называться не по детскому прозвищу (противные ухмылки, неконтролируемые взрывы, плачущие дети на детской площадке), а по собственному имени. Другая часть мозга смеётся от того, насколько Изуку привык быть в роли жертвы и принимать всё самое плохое в других. Третья часть мозга занята тем, чтобы аккуратно тереть чужие плечи до красноты.       — Тебе не за что себя винить.       Кацуки ему не верит. Он никогда не поверит, потому что это неправда.       Но Изуку не верит в ответ.       Он пахнет глинтвейном и нитроглицерином. Они берут еду, ноутбук, пробираются на крышу, вдыхают полной грудью и смотрят крайне дерьмовое шоу, заедая его карри. По-прежнему не веря друг другу.       Хотя…       это же начало       да?