* * *
22 августа 2021 г., 23:23
«…ибо если нет у тебя Бога, то какое же тогда преступление?» Ф. Достоевский «Братья Карамазовы»
Льюис всегда знал, что был рождён в дополнение к брату. Это знание не отдавало горечью, не причиняло боль. Оно просто было, и он просто знал, что живет для брата. Льюис всегда был рядом с ним, всегда старался помочь ему. Брат был хорошим человеком, очень добрым и терпеливым. Он прощал Льюису его слабости, его многочисленные болезни, потому что, к несчастью, Льюис не был так же силён и вынослив, как старший. Он всю жизнь был рядом с младшим братом, защищал его от всего мира. А для Льюиса брат и был всем миром. Окружение вращалось вокруг него. Младший всегда смотрел на людей только с одной точки зрения: как они могут помочь его брату в реализации его идей? Льюис твердо был уверен: все на этом свете создано, чтобы его брат мог воплотить свои мечты в реальность. И Льюис был ему дан для того, чтобы всегда помогать ему. Как-то они прочитали в У. Шекспире: «Весь мир — театр». Брат тогда пояснил, что тут говорится о том, что у каждого человека есть несколько типов поведения. Вот, например, у него было поведение брата, и поведение консультанта, и еще много всяких. Льюис понял его позицию, но сам для себя решил, что У. Шекспир говорил совсем о другом. «Весь мир — театр». А его брат непременно поставит свою пьесу в нем. И все люди на земле будут смотреть игру и восхищаться. Задача Льюиса — подготовить сцену, сделать декорации, создать нужную атмосферу. Он не будет играть спектакль, но будет тем, кто поможет ему существовать. Кто будет самым верным помощником брата в постановке этой мировой пьесы. Брат был рождён для того, чтобы сыграть главную роль в этом спектакле. Вся жизнь была на сцене этого театра, вся жизнь сосредоточена была в этой пьесе. Люди смотрели игру, потому что без них игра бы не существовала. А Льюис стоял за кулисами и готовил все к представлению. Ему большего и не требовалось. Он не хотел сидеть в зале вместе с другими, он хотел помочь брату сыграть роль его жизни. Брат для Льюиса был самой жизнью. Однажды они попали в другой приют, где Льюису должны были помочь с его болезнью. Там была странная традиция — ходить в небольшую часовенку и молиться Богу. Воспитательницы говорили, что Бог помогает нуждающимся и наказывает грешников, поэтому они должны всегда молиться и вести праведный образ жизни. Льюис не знал, кто такие грешники. Он спросил об этом у брата, и брат сказал, что грешники — это люди, которые преступили религиозные законы. По словам настоятельницы приюта, все люди были грешны и должны были молиться и верить в Бога, чтобы искупить свои грехи. Льюис спросил у брата, почему они сразу грешны, и брат не нашёлся, что ему ответить. Быть может, он и сам не знал, а может, не хотел загружать Льюиса. Ещё некоторое время Льюис ходил и молился вместе со всеми. Воспитательницы говорили, что Бог должен услышать их молитвы и излечить всех их от болезней. Только болезнь Льюиса почему-то не проходила, сколько бы он ни молился. Старшие ребята сказали ему, что это потому, что он грешник. А Бог забирает грешников в ад, и там они будут мучиться вечно. Льюису это не понравилось. Он должен был жить, чтобы помогать брату. Как же брат без него останется? Как он может бросить сцену театра и не подготовить её к представлению? Он не мог этого допустить, поэтому Льюис как-то подошёл к воспитательнице и спросил у неё, что такое грех. Оказалось, что грех — это почти все. Грех не молиться, грех жаждать удовольствий. Грех жить в роскоши, есть и пить не в меру. Грех — это ложь, какой бы она ни была. Грех — это высокомерие и гордость. Грех — это желать человеку зла. Грехом было вообще все на свете. Тогда Льюис сделал вполне логичный вывод. «Если все на свете — это грех, тогда и сама жизнь — это тоже грех» Воспитательница почему-то страшно рассердилась. Она сказала, что жизнь — это великий дар, данный Богом, и что они должны любить жизнь. А потом заставила Льюиса пойти молиться. Когда другие люди молились, их лица были спокойными, а на губах иногда начинали играть улыбки. Пару раз Льюис видел, что и его брат улыбается, когда стоит, сложив руки, и произносит слова молитвы. Тогда родное лицо становилось таким светлым-светлым, и казалось, будто брат счастлив. Его веки трепетали, словно он хотел заплакать и улыбнуться одновременно и никак не мог решить, что же ему сделать. Его голос всегда прорывался сквозь другие — и был таким мягким, нежным и добрым, что у младшего захватывало дух. Сам Льюис ничего не испытывал, когда молился. Никакого счастья и никакой радости. Абсолютно ничего. Молитва для него была не слишком скучной обязанностью. Не скучной, потому что он мог смотреть на брата и иногда улыбаться ему, когда удавалось перехватить его взгляд. Однако сама молитва не приносила ему тех чувств, которые ощущали воспитатели и другие дети. Которые ощущал его брат. Льюис не слишком задумывался об этом. Он полагал, что со временем понимание придет. Просто брат старше, он больше знает и осознаёт. Придёт время, и Льюис тоже все осознает. Однако дни проходили, а никаких эмоций не появлялось. Он продолжал молиться и действительно верил, что Бог есть, он наблюдает за ними и иногда помогает. Но это было простое знание. Оно не приносило Льюису ни счастья, ни печали. Вообще никаких эмоций. Никаких эмоций он не испытал и тогда, когда впервые убил человека. Это произошло почти случайно: когда поздно вечером они возвращались в приют, на них наткнулся один из похитителей детей. Такие люди забирали мальчиков и девочек и привозили их к богачам. Последние развлекались с детьми как хотели, а похитители получали деньги. Человек попытался сманить брата и Льюиса конфетами и всякими вкусностями. Дети проигнорировали его и поспешили дальше. Похититель кинулся за ними в погоню. Он был взрослым и, конечно, быстро нагнал их. Брат толкнул Льюиса вперёд и оказался позади. Человек смог схватить его за руку. Младший обернулся и увидел плотоядную улыбку на лице похитителя. Он и сейчас как наяву слышал отчаянный крик брата: «Льюис, беги!» А сам тогда думал, что все, это конец. Его тело рассудило совсем иначе: рука достала из кармана небольшой ножик, который он взял из столовой, когда они уходили гулять. Он крепко сжал оружие, кинулся вперёд, оттолкнув брата, и воткнул нож человеку в живот. Сталь вошла в живое тело совсем неслышно и очень мягко, затем легко вышла. Похититель удивленно отступил, выпустил брата. Старший испуганно замер, глядя, как расплывается кровавое пятно на рубашке. А Льюис совершенно спокойно дождался, пока человек упадёт на землю, сел ему на грудь и занёс нож над головой. Он услышал тихий шёпот брата: «Льюис, не надо…» Но он не остановился. Просто тогда его мысли были заняты тем, что этот человек посмел попытаться причинить брату боль. И Льюис воткнул нож в грудь. Сил не хватило вогнать оружие до самого сердца. Он просто пустил побольше крови, однако человек не умер, продолжал мучиться. Тогда Льюис вынул окровавленный нож и резко провёл лезвием по горлу. Тёмная кровь хлынула из раны, как-то нереально быстро потекла по тротуару, затапливая улицу, омывая весь мир. Человек широко раскрыл глаза, будто тянулся ими к жизни, и умер. Ничего не было — ни страха, ни раскаяния, ни пустоты. Льюис точно сделал самое обычное дело — как будто шагнул дальше, вот и все. Он просто встал и обернулся к брату. Тот смотрел на него с ужасом и восхищением. Впервые брат восхищался им. Льюис не смог сдержать улыбки. В тот момент он даже не замечал, что по его лицу текли капли крови убитого. Человек умер мгновенно. А Льюис даже ничего не ощутил. План Уильяма обещал Англии новую эру, где не будет четкого разделения на сословия, где все будут равны, а значит, счастливы. Многие присоединялись к Преступному Лорду, многие хотели увидеть новый мир. Льюис гордился тем, что изначально был вместе с братом и никогда его не оставлял. Кто бы ни присоединялся к Уильяму, все равно его самым верным помощником оставался Льюис. Хотя брат и пытался оградить его от миссий, младший все же старался помогать ему. С каждым днём, с каждым выполненным заданием количество убитых им росло. Льюис был безжалостен к своим жертвам. Он перерезал сонные артерии, втыкал ножи в сердца, протыкал животы — уничтожал всех аристократов, которые мешали этой стране дышать. Вырезал опухоль этого мира почти в прямом смысле этой фразы. Этими деяниями Льюис готовил сцену для пьесы брата. Уильям должен был появиться в финальном акте, должен был открыть своё лицо и сыграть свою роль. Его младший брат терпеливо вычищал эту сцену, создавал красивые декорации из страха и ужаса, подготавливал чересчур впечатлительных зрителей к заключению. Он просто старался помочь Уильяму в реализации его идеи. Это было все, чего он хотел. После того, как они занялись планом, Уильям стал часто повторять, что они грешники. Убирая аристократов, они пытались сделать мир лучше, но сами при этом пачкали руки и лица в крови. По завершении плана они станут изгоями в обществе, убийцами, которым не будет места в этом мире. Уильям иногда с усмешкой говорил, что для них уже есть котлы в аду, где они будут вечно мучиться. Остальные горько соглашались с ним. Тогда Льюис видел, что их лица становились мрачными-мрачными, будто кто-то уже одел их в траурные одеяния. Он сам никогда не осознавал своих грехов. Люди умирали по взмаху его ножа, но их смерть проходила мимо Льюиса. Он не мог понять, почему должен быть грешником. То есть, он знал, что он убийца и что быть убийцей — это плохо. Однако никогда не понимал, почему это неправильно. Льюис делал свою работу, только и всего. Просто готовил сцену для пьесы брата. Просто выполнял свою миссию, которая была возложена на него с рождения. Разве не хорошо, что он делает то, для чего появился на этом свете? Люди почему-то решили, что могут определять деяния как «хорошие» и «плохие». Так они определили поступки Льюиса как плохие и назвали его самого грешником, потому что он якобы преступил религиозные законы. С этой точки зрения он понимал, что он грешен. Но совершенно не понимал, почему должен таким быть. Все стараются помогать людям, которых любят, — так почему его поступки вдруг стали плохими? Он лишь пытается сделать так, чтобы мечта его дорогого брата смогла воплотиться в реальность. Почему же он должен стать плохим? Однажды он решил спросить у брата, почему они грешники. Тогда они были в кабинете, и Уильям сидел и корпел над математическим докладом. Льюис зашёл к нему и сразу же задал свой вопрос. Удивлённый взгляд красных глаз подсказал ему, что такое лучше было не спрашивать. «Мы убиваем людей, Льюис. Это грех» Он отошёл к окну, чтобы брат не видел его лица. Льюис давно понял, что его карие глаза не показывают, сколько крови пролил их обладатель. Как не показывают и то, что он понимает это. «Почему это грех?» Он почти физически ощутил раздражение брата. Уильям впервые рассердился на него так сильно, и только стекла очков смогли скрыть страх Льюиса. «Не задавай глупых вопросов, Льюис. Ты прекрасно знаешь, что нельзя судить себе подобных» «Прости, брат…» После этого он тоже стал делать вид, что понимает свои грехи и сожалеет о них. Когда все заговаривали о том, что будет с ними после смерти, Льюис с мрачным видом кивал и спешил поправить очки, чтобы никто не мог проникнуть через карие глаза в его душу. А его душа всегда была равнодушна к страданиям других. Он не чувствовал никаких эмоций, когда убивал людей. Ему вообще всегда было все равно. Когда он оставался один, Льюис порой смотрел на свои руки и пытался представить, что они в крови. Он старался вообразить кровь убитых им аристократов текущей по своим пальцам, капающей на пол его спальни. Пытался увидеть свой грех, о котором все так много говорили. Однажды он делал что-то со свеклой на ужин. Когда он закончил, то увидел, что все его руки окрасились красно-фиолетовым соком, а кое-где остались кусочки овоща. Льюис какое-то время смотрел, как сок медленно собирался в маленьких складочках кожи, как скапливался возле ногтей и чуть стягивал кожу ладоней. Ему подумалось, что так, должно быть, остальные видят кровь на своих руках. Потом он пошёл и легко смыл свекольный сок водой. Фиолетово-красная жидкость стекла в таз, и кожа вновь стала чистой и обычной. Он силился вообразить кровь жертв на своих руках, чтобы ощутить свой грех. Но ему никогда это не удавалось. Его руки всегда были сухи и чисты. А на сердце не было тяжести совершенных им преступлений. Для Льюиса греха не существовало. Для него существовало другое. Его миссия в этом мире, из-за которой он всегда был рядом с братом. Но Льюис остался с ним не только по этой причине. Была и другая. Он действительно любил Уильяма. Любил всем сердцем, искренне и нежно, как ребёнок. Всегда был вместе с ним, помогал ему и заботился о нем. Если Уильям засыпал за работой, Льюис укрывал его одеялом. Если Уильям приходил домой уставшим, Льюис делал для него чашку вкусного чая и начинал накрывать на стол. Если Уильям мучился кошмарами, Льюис зажигал свет и сидел с ним, пока брат не засыпал. Эта любовь была безграничной. Она заполняла его душу, не оставляя места для каких-либо других чувств. Льюис любил брата и считал его самым прекрасным человеком на земле. Брат был добрым и мягким, заботливым и надежным. Он был лучшим для Льюиса, и никто не мог убедить его в обратном. На всем свете были только они. Два брата. Старший и младший. Уильям и Льюис. Более никого важного не было. Лишь они были друг у друга, только они всегда были добры и заботливы друг к другу. Уильям помогал ему и защищал от всех, Льюис, когда стал старше, стал помогать ему. Они опирались друг на друга и ни разу не предавали. Два родных человека, никогда не желавших друг другу зла. И был остальной мир. Он был полон людей, самых разных. Но все они были врагами для них. Льюис привык видеть во всех взглядах потаенную злобу, тщательно скрытое презрение. То было в детстве. Когда они подросли, злость в глазах сменилась жгучей завистью и глухим раздражением. Люди всегда были враждебно настроены по отношению к братьям, кем бы они ни были, как бы они ни выглядели. Никто не принимал их. Поэтому единственно важным человеком для Льюиса был Уильям. Все остальное не имело значения. В конечном счёте, все на свете исчезало со временем. Все люди неизменно уходили, пропадали вместе с прошлым. Дни текли дальше, и появлялись новые лица — бесконечные ряды одинаковых ликов, смотревших всегда с одним и тем же выражением в глазах. И они потом тоже уходили, иногда — из этого мира. В конце всегда оставались только они с братом. Он умер в одиночестве два года назад. Конечно, не один: вместе с ним с Тауэрского моста упал и Холмс. Но Льюис, привыкший видеть лица всех людей одинаково безликими и равнодушными, считал, что Уильям умер в одиночестве. Он продолжал жить, чтобы исполнить последнюю волю брата и искупить грехи, тяжести которых не ощущал. Во сне ему не являлись лица убитых им людей, он не слышал их предсмертных хрипов. Во сне Льюис всегда видел только лицо своего брата. Он приходил к нему в образе ребёнка и стоял молча, только ласково улыбался ему. В такие моменты Льюис тихо просыпался и смотрел в потолок, не пытаясь более уснуть. Спустя два года он наконец решился сделать то, чего не делал долгие пятнадцать лет. После работы Льюис направился в небольшую церквушку. Вечерня уже закончилась, и пустой зал встретил Льюиса неприветливым холодом. Однако он не отступил, прошел и сел на скамью. Перед ним, словно судебный молоток, висел простой крест. Льюис сидел и смотрел на него некоторое время. Потом сложил руки и стал молиться так, как их учили в приюте. Он не молился о собственном спасении или о спасении своих соратников. Он молился за душу брата. Наверное, уже поздно было просить Бога принять её в рай, но Льюис и так знал, что она на небесах. Бог просто не мог быть настолько несправедлив, чтобы не принять душу брата в рай. Брат был лучшим человеком на свете и оставался таким до самого конца. Он и сам не заметил, как в уголках его глаз показались слёзы. Они тускло блестели в лучах закатного солнца, проникавших в церквушку сквозь узкие окна. Соленые капли не скатывались вниз, они стягивали кожу и будто впитывались обратно. А Льюис продолжал шептать слова молитвы, прося за давно погибшего брата. Никто из них не был грешником. Они только делали то, что должны были сделать. Этой стране нужны были изменения, как нужно кровопускание больному человеку. И они стали хирургами, которые провели операцию. Вот и все. Просто люди определили их деяния как плохие и назвали их самих «грешниками». Это было лишь земное клеймо. И совсем не обязательно, что после смерти оно остаётся. Грех — это не понятие, не определение чего-то плохого. Если бы это было определением, все было бы намного проще. Тогда Льюис твёрдо мог сказать бы: он грешник. Но грех — это другое. Грех — это чувство. Осознание своих действий как ужасных. Если человек, совершая какой-то поступок, считает, что он плохой, значит, он грешник. Чтобы быть грешником, надо ощущать тяжесть преступления, надо быть согласным на это. Но Льюис никогда не чувствовал, что делает неправильные вещи. То, что он делал, помогало брату в воплощении его плана. Все, что он делал, он делал для любимого брата. И потому Льюис всегда знал, что он не грешник. Неожиданно он почувствовал, что более не один. Открыв глаза и подняв голову, он увидел священника. Тот с присущей всем святым отцам жалостью смотрел на него. — За чьё спасение ты молишься? — тихо спросил он. — За спасение брата, — так же тихо ответил Льюис. — Как его звали? — Уильям. Уильям Мориарти. Он не знал, почему назвал это имя. Вообще-то, брата звали иначе. Но он прожил под этим именем большую часть жизни и умер с ним же. Наверное, брат уже чувствовал, что его зовут именно так. Хотя Льюис никогда не забывал его настоящее имя. Священник вдруг отшатнулся. Жалость из глаз исчезла, появились страх и ненависть. — Ты молишься за спасение дьявола! Такого грешника, как он, уже не спасти! Его душа горит в аду за все то, что он сделал! Льюис молча встал и взял шляпу. Он взглянул на священника, который все с таким же ужасом смотрел на него. — Без его действий эта страна погрязла бы в том, что вы называете грехом. Он развернулся и пошёл на выход. Только взявшись за ручку двери, Льюис обернулся. Священник стоял и смотрел ему вслед. Его рука сжимала крестик, висевший на его шее. А позади него на белой стене висел большой крест. Он будто вторил словам святого отца: Уильям грешник и навсегда останется таким в глазах общества. Льюис сжал ручку двери и негромко — но его слова разлетелись по всей пустой церкви — сказал: — Он не был грешником, святой отец. Он был моим братом.
